Слепое солнце

Джозефа одарили шутливым подзатыльником и потащили. Потащили в хищно клацнувший створками дверей проем, а дальше — в оглушительный шум, явно необычный для Отдела в это время суток. Да и вообще ни в какое — шум и Отдел слишком несовместимы. Тишина и благолепие казенного заведения и нынешний карнавально-дикий гам? Джозеф растерянно замер, рядом замерла Мэва. Шум не стихал. Шум и Джош в последнее время сочетались примерно в той же степени, что и Отдел с этим самым шумом. Теперь, отсутствие зрения, Ян пользовался преимущественно слухом и сейчас ощущал, что… ослеплен дважды. Он беспомощно вцепился в локоть напарницы — как испуганный пятилетка.

— Мэва, что?…

А грохот вдруг сделался понятным, обернулся слаженным:

— Джо-зеф! Мэ-ва! С воз-вра-ще-ни-ем!!!

— О, Свет…, - простонала Мэва. — Джош, это они нас встречают.

И зашептала почти в громе голосов беззвучно:

— Улыбнись. Улыбнись же! У тебя лицо как у приговоренного к смерти.

Джозеф наконец сообразил — когда у кого-то день рождения, стены украшаются шариками и плакатами, а весь отдел прячется под столами, и с появлением именинника внезапно выскакивает и горланит поздравления. Джош старательно улыбнулся и одними губами прошептал:

— Мэва, там, небось, шарики еще?! И мишура?!

— Нет, только плакат. Твоя фотография и моя… — не шибко довольно прошипела в ответ Мэва. И уже громко и радостно-фальшиво, туда, в шум. — Спасибо! Ребята, это очень мило… Мы растроганы. Джош, ты растроган?

— Да, да… — вот чего-то подобного Джош и боялся. А ведь он всего лишь хотел тихонько зайти и незаметно проскользнуть в свой старый кабинет, или в любой другой свободный угол, и работать.

Шум не стихал, но перешел в беспорядочные выкрики, вопросы. Джоша усадили за какой-то свободный стол в приемной и все-таки оставили в этом шуме в покое — с жадными вопросами накинулись уже на Мэву, поскольку если Джош новостью не был давно (если его каждую неделю навещали и, пардон, собирали и сдавали в прачечную его грязное белье, сколь это ни унизительно), то вот Мэва… Мэву не видели года три, да еще напряженно следили за ее карьерой — сначала за внезапным взлетом, а затем за таким же неожиданным падением. И искренне сочувствовали кажется (или очень достоверно фальшивили), несмотря на былую зависть и перешептывания за спиной. Ребята в отделе подобрались в общем хорошие, душевные.

Джош сидел себе в сторонке и особо не прислушивался к чужим, не касающимся его разговорам, но почти помимо воли оседало:

— Где-где? Колодень?! Это такой город? Ууу, глушь!..

— Да, не слишком близко, а что поделаешь?

— … Ну, заслужила, значит.

— А надолго к нам?

— Надеюсь, на постоянную работу.

— Ну и хорошо! Хоть пара вменяемых товарищей в отделе будет! В смысле — ты и я! — острил Эжен. На него шикали с притворной обидой… Похоже, на звание «нормальных» претендуют довольно многие товарищи в Отделе.

А у Джоша — голова шла кругом от запаха работающих компьютеров, звона перекачивающейся магии вперемешку с гудением процессоров, от ощущения близости, родства с этой приемной, и кабинетами, там, дальше, за стеклянными дверями. С Отделом, где два года подряд Джош ощущал себя на своем месте и думал, что вот он, смысл жизни. Джош вообще полагал, что самые счастливые его годы прошли именно здесь, что Служба была лучшим, что с ним могло случиться.

— Ну что, Джош, как ты? — негромко осведомились из светлого пятна слева. По голосу Джош легко опознал «Мастодонта» Эрни — старейшего оперативника Отдела Эрнеста Гауфа. Эрнест по меркам «полевой работы» действительно был чуть не глубоким старцем — очень за пятьдесят, и при этом умудрялся регулярно сдавать все положенные нормативы иной раз и получше «молодежи». И он был единственным (или Джошу так казалось), кто после несчастного случая заглядывал к парню по собственному почину, добровольно, не из-под палки или «в порядке очередности» — всего раза четыре, но и этого Джошу показалось достаточно. В первое свое посещение Эрнест дал дельный, но злой совет «не тонуть в слюнявом оплакивании собственной искалеченной судьбы, а жить дальше, поскольку слепота — всего лишь особенность, к которой можно и нужно приспособиться». Хороший совет, разумный. И его, как и прочих хороших и разумных советов, было очень сложно придерживаться…. Но Джош старался. Иногда получалось, иногда — не очень. И все-таки слепота — нечто более серьезное, чем шестой палец на руке.

В конце концов, мир обустроен зрячими для зрячих. До своей слепоты Джош даже и не подозревал, насколько. Первые месяцы ему вообще казалось, что темнота вокруг — не взаправду, нужно только пошире раскрыть глаза или проснуться. А смиряться и привыкать оказалось непросто. Тот же пан Эрнест и не представить себе, наверно, не мог, сколь сложно. Очень просто давать хорошие советы, и ощущаешь, скорее всего, себя при этом удивительно правильным и милосердным….

Джош осваивался, только по-прежнему чувствовал себя неуютно в помещениях, где невозможно добраться до ближайшей стены за три шага. Но за совет, разумеется, поблагодарил.

— Ничего. А вы, пан Эрнест?

— Да живой пока. Вот, работаю помаленьку. Староват уже, конечно, для оперативки, скоро меня молодые потеснят…, - тихий смешок, намекающий, что Эрнест стариком себя ни в коей мере не считает. Так, иронизирует.

— Не думаю, пан, что в ближайшее время найдется хоть кто-то, способный вас потеснить, — улыбнулся Джош.

Собеседник загремел стулом (металлический скрежет по полу — стул) и оказался с парнем на одном уровне. Пожалуй, приблизительно в метре или чуть дальше.

Джош улыбался и ждал. Это только вежливая прелюдия, Гауф никогда не вступает в разговор только от нечего делать. Он наверняка имеет, что сообщить «интересненького».

— Ты бы — потеснил… Нескоро, конечно. Ума бы поднабраться, напарника толкового… Может. Даже и я бы взялся… — задумчиво пробормотал Эрнест. Кажется, исключительно для себя, не предполагая, что Джозеф услышит. — Поживем — увидим. Так что, Джозеф, возвращаешься к работе? Рад?

— Безмерно, — уныло кивнул парень.

— Вижу твое «безмерно». И понимаю. Чувствуешь себя не в своей тарелке? — Эрнест как всегда проницателен до омерзения. Нет, не так. Он совершенно определенно сочувствует и искренне заинтересован, но Джош привык жить один. Под его камень вода не текла.

— Есть немного.

— Ничего, скоро привыкнешь. Вам с Мэвой выделили один кабинет. Тут, первый по коридору слева. Обставили там все по высшему разряду, кстати сказать. Даже диван притащили, представь.

— Любопытно.

Диван — вещь в оперативном хозяйстве просто незаменимая, когда на дежурстве вторые сутки подряд, и возможность ноги вытянуть хоть минут на двадцать воспринимается настоящим подарком судьбы. Поэтому диваны есть (то есть — были раньше, в бытность Джоша оперативником) в паре кабинетов, в приемной и в комнате дежурных. Но зачем диван людям, собирающимся проводить в отделе от силы пять-шесть часов в день и пришедших ради расследования одного-единственного дела?

— Именно что любопытно. Но не только это. Сам ваш с Мэвой вызов несколько странен, ты не находишь?

— Нахожу. И ничего не могу понять, — признался Джош. Похоже, Эрнест — человек, который сумеет прояснить ситуацию. — Зачем старое дело ворошить?

— Значит, ты тоже ничего не знаешь? Насчет планов начальства? — уточнил Гауф.

— Нет, откуда бы? Я в полнейшей растерянности…

— Как и все мы, — Джошу показалось, что собеседник пожимает плечами. — Тогда слушай….

Голос Гауфа понизился до таинственного шепота:

— Беккер этот (непонятно, что за птица) появился в Отделе с месяц назад, но сначала был вроде бы просто исполняющим обязанности старика Садницки. По-настоящему его назначили только на прошлой неделе. И могу тебе сказать — опыт у меня в таких делах есть — ведет он себя как человек, которого в любой момент могут снять. Но самое странное не в этом, в другом — его мало заинтересовали наши нынешние дела, всю неделю копался в твоем. Рылся в архивах, читал досье, разговаривал с экспертами. Один раз даже — сам краем уха зацепил — насчет твоей слепоты. Извини, конечно… А потом смотрел данные на Мэву. Нас насчет тебя расспрашивал.

— Насчет чего именно? — напрягся Джозеф. Интерес начальства, которое, как известно, по-новому метет, настораживал.

— О, много насчет чего. Насчет степени твоей слепоты, насчет твоей адекватности (он почему-то считает, что ты должен быть то ли безумен, то ли просто со странностями; опять же — почему?), насчет того, с кем ты живешь… Даже насчет твоих отношений с Луизой. Затем — насчет того дела, что ты распутывал. Не говорил ли чего странного или непонятного…

— Не понимаю.

— Слушай дальше. Затем он собирал досье на Мэву. Задавал тоже довольно необычные вопросы. Что вас с ней связывает, спали ли вы с ней (еще раз извиняюсь) и почему разбежались. Но это еще можно объяснить, если он собирался собрать вас в «упряжку». А вот дальше совеем ни в какие ворота не лезет: верная ли, амбициозна ли, как у нее с деньгами, принципиальна ли и берет ли «халтуру», почему так часто меняет напарников, и тому подобное. Ни о чем пока не говорит?

— Пан Эрнест, я…

— Потерял хватку. — Констатировал Гауф. — Мэву вызвали в пятницу утром. По прибытии она, вероятно, имела разговор с Беккером. Её здесь не видели, но вроде была. То есть — была здесь, но — была здесь, однако не вышла поздороваться и поболтать с бывшими коллегами. А к тебе заглянула только в субботу с утра, кажется? И, разумеется, теперь не расскажет, о чем беседовала с Беккером. Итак. Оперативник Джозеф Рагеньский, что скажешь?

— Она не была уверена, что останется. Она гордая, и не хотела… — неуверенно начал Джозеф. Ему весьма неудобным казалось обсуждать напарницу вот так, за спиной. Чем-то смахивало на разговоры кумушек на лавочке. Из разряда — перемыть косточки соседкам и знакомым, поругать правительство… — Возможно, сначала хотела ознакомиться с делом….

— Мэва гордая, ты верно сказал. — Ещё сильней понизил голос Эрнест. — А еще амбициозная и честолюбивая, что король Казимир. И явно изнывающая от тоски и раненого самолюбия в своем Колодене. Стала бы она раздумывать над предложением взяться за дельцем, которое вернуло бы ее на нормальную работу, позволило бы встретиться со старым приятелем? Дельце, которое возвратило бы ей статус? Думаю, нет. Так почему она медлила?

— Не знаю. — Гауф определенно к чему-то клонил, к чему-то нелицеприятному для Мэвы, а возможно — и самого Джоша. — Потом освежишь свою память, припомнишь общую и девиантную психологию. Очевидно, что что-то в предложении Беккера ей не понравилось настолько, что она раздумывала, а не уехать ли обратно. Что это могло быть? Либо ей не понравился сам будущий босс, либо работа в паре с тобой, что маловероятно, а возможно, ей поставили некое условие, противоречит ее принципам… Из тех, что не дают ночами спать спокойно. Или проще — неудобным показалось.

— Вы хотите сказать…

— Спокойно. Может, ей просто обещали заплатить меньше, чем она рассчитывала… Или наоборот. Слишком много. Понимаешь, на что я намекаю?

— Нет! — снова громче, нежели позволяют приличия.

— Все ты прекрасно понял. Но это так, к слову. Я не думаю, чтобы… Просто… Короче, выражусь предельно ясно — я не верю, что вас по-настоящему вызвали, чтобы раскрыть дело. Оно имеет скверный запашок. Заинтересованы Верхние, возможно, Нижние, заинтересован Беккер. Дело ты раскрыл только наполовину, а уже полетели головы. Сняли двух «шишек»-Координаторов из Камеры магических энергий, уволили главного архивариуса, а что там в подвале у вас с некромантом было — не узнаешь, некромант как-то подозрительно быстро ликвидирован при задержании. А дело сдали в архив с грифом секретности третьего уровня допуска. С тебя подписки о неразглашении не брали?

— Нет. Я ничего не знал. Вообще. Отстал от жизни… Три месяца в Лазарете… А потом как-то безразлично стало.

— О, кстати. Хорошо, что напомнил. Твои три месяца в Лазарете… Что с тобой делали? Три месяца изоляции и опять доступы секретности. Не удивляло, что никто из Отдела не проведывал?… А нас просто не пускали. Допустили только твою мать и Луизу. Всё. Впрочем, не мое дело. Но еще одна любопытная деталька — если Беккера так интересует расследование, почему он не назначил тех же Эжена с Багом. У ребят лучшие показатели раскрытия за квартал.

— Вы тоже считаете, мы не сможем раскрыть дело? — очень тихо подвел итог Джош.

— Я так не думаю. Я думаю — вы не должны его раскрыть…И они сделают все, чтобы не раскрыли. Но повторяю — это не мое дело. Это теперь твое дело. А я просто не хочу, чтобы такой хороший парень как ты во второй раз попал меж жерновов чужих разборок. А ты думай — в особенности, насчет амбиций и верности твоей напарницы, ее материальных затруднений, и того, стоит ли вообще соваться в это дело. Может, ну его… А то госпожа Марнес вот погибла, а наш прежни босс заметно сдал и изрядно поседел после того случая….

— Пан Эрнест…

— И вот, значит, эта грудастая красотка и говорит нашему скромнику… — Вдруг совершенно иначе, тоном человека, повествующего фривольную историю, заговорил Гауф.

При чем здесь грудастая красотка, Джош сразу и не понял, хотел переспросить — не послышалось ли? Но разъяснилось — Гауфа перебили весело:

— Пан Эрнест, а вы, я вижу, уже взяли Джоша в оборот? Опять анекдотец не для дам?

— Извини, Мэва, просто парень совсем скис, пока вы там галдели, как стая чаек на берегу. Вот и развлекаю, как умею.

— О, спасибо. Тогда позвольте мне его забрать…. Джош, идем. Нам покажут наш кабинет.

И опять с Джошем поступили, как с собачкой на поводке — дернули и потянули. Но он еще успел расслышать осторожный шепот: «Подумай… и не спеши. Торопиться некуда».

А неспешно подумать пока представлялось невозможным — «показывали» кабинет. Что Джошу было в высшей степени неудобно. Опять. Чтобы освоиться, ему нужно было пощупать стены, посчитать шаги, ладонью провести по поверхностям столов, потрогать все, на них лежащее. А сделать это при посторонних он стеснялся. И чувствовал себя как в космосе — везде темно, непонятно, и совершенно не знаешь, что будет дальше. Поэтому, пару раз запнувшись и врезавшись в стол, он добрался до своего нового кресла и в него упал. И опять терпеливо ждал, пока все поуспокоится. И все-таки оставили в покое — ушли, плотно прикрыв за собой двери. Мэва непонятно вздохнула в упавшей тяжело, словно раненная птица, тишине. Легонько скрипнуло ее кресло. Тоже села, значит. Устала от общения или изображает? Скучным голосом изрекла:

— Боже. Я думала, на месте съедят. А тебе как приемчик?

— Изрядно…, - учитывая «обряд» приветствия и специфическую заботу пана Гауфа о «хорошем парне».

— Не думала, что меня здесь еще помнят, честно говоря. Я тут всего год проработала.

— У нас хороший отдел. — Даже слишком. Вон, калекам и неудачникам тоже местечко найдется.

— Да, очень. Так работаем?

— Работаем. Слушай, Мэва, а о чем с тобой говорил Беккер? Ну, когда задание давал?

— Ммм? Беккер? — вопрос, похоже, застал Мэву врасплох. Может, своим видимым отсутствием логической связи с контекстом разговора, может… еще чем, — Д ни о чем таком, в общем. Давал инструкции, обещал место в Отделе, про жизнь спрашивал. А что? Это важно?

— Да нет, просто любопытно. Забудь.

— Ну, смотри. Ладно. Теперь работаем?

— Ага.

Хорошо Мэве, она все видит. А вот Джошу с пространством кабинета еще осваиваться и осваиваться. Сейчас, на глазах у Мэвы, он делал это со смесью стыда и злорадного удовлетворения. Стыда — как справлять естественную нужду прилюдно, хотя, наверно, не так… Неподходящее сравнение — стыд, какой испытывает сидящий на паперти калека с пластиковым стаканчиком для подаяния. Джош догадывался — его неуверенные ощупывания мебели, хождение с вытянутыми руками (трость сегодня дома оставил, Мэва сказала, побудет его глазами) и натужные попытки представить комнату в воображении — выглядят жалко. И все-таки — злорадное удовлетворение — мне больно, а вам, наблюдающим, хотя бы… неприятно. И еще — хотели оперативника-калеку? Получайте! Впрочем, бред сивой кобылы.

Комната оказалась небольшая — пять на шесть шагов, диван — чисто символический, «офисный», но мягкий и глубокий, столы — компактными, окно — в дальней стене, большое, двустворчатое, метра полтора шириной (это к вопросу об удобстве этого «запасного выхода»; раньше решеток на окнах не было, как сейчас — неизвестно) Ощупывать стены на предмет картин и полок Джозеф уже не стал. Все-таки постеснялся.

— Теперь работаем.

Дочитывали недочитанное, обсуждали. Потом Мэва сбегала в архивы за новой порцией этого сомнительного чтива. Так увлеклись, что пропустили обед. Увлеклись неприятно — снова читали отчеты о сканировании памяти. Джоша не покидало ощущение чего-то важного, но упорно пропускаемого на промежутке между снятием последнего блока и воспоминанием о некроманте. Что интересовало Мэву, понять было сложно. Что интересовало Мэву? Что означают те полдня, что женщина, очевидно, взяла на размышления о задании? Правила ведения допроса и визуализированные методы выявления лжи Джош знал на пять с плюсом. К несчастью, ни один из них не смог бы помочь слепому детективу. Чертов Гауф! Понятно, что оперативник Рагеньский здесь никому не нужен, да Джош и не собирался задерживаться в отделе, но подозревать Мэву черт знает в чем?!

В половине третьего в дверь деликатно постучали и позвали «пана Джозефа» на тренировку в тренажерку. А «панне Мэве» перепало расписание вечерних курсов повышения квалификации.

* * *

Инструктора звали Конрадом, ему было двадцать четыре, и он искренне верил, что сумеет снова сделать из Джозефа полноценного оперативника. Он объяснил, что только что закончил трехгодичные курсы по адаптации людей с, как он стыдливо выразился, «альтернативной системой ориентации в пространстве», и сдал выпускной экзамен на «отлично». Факт этот Джозефа несказанно развеселил — разумеется, приставили к «почти настоящему оперативнику» «почти настоящего специалиста», юнца зеленого без какого бы то ни было опыта работы. Так же Конрад сообщил, что считает — Джош вполне сумеет заново освоить все приемы оперативной работы от ближнего боя до… ну, учитывая еще и утрату магических способностей… скажем, стрельбы. В ответ на скептическое хмыканье заявил, что прекрасно своего нового клиента понимает, поскольку сам сейчас носит повязку на глазах — чтобы полностью войти в положение Джозефа. Даже предложил потрогать и убедиться. Джош отказался, вместо этого сообщил, что в дальнем правом углу зала что-то горит, поскольку оттуда тянет паленым.

Конрад переполошился, долго копошился по углам, бормотал, что в любом случае должна была сработать сигнализация. Джош же нашарил ближайший мат и наслаждался ситуацией. Ничего, разумеется, в углу не горело, но об этом знал пока только Джозеф.

— Ничего тут не горит, вы ошиблись, — начал было новый джозефов инструктор. — Я все просмотрел…

Это значит — торопливо сорвал с глаз свою дурацкую повязку и забегал по помещению в поисках незамеченного очага возгорания. Разумеется… Легко и до обидного (обидного слепому Джошу) просто.

— Именно, посмотрел, — перебил Джозеф. С деланным равнодушием пояснил. — Вы — сняли повязку и посмотрели. А я не могу снять повязку. Я, знаете ли, слеп. Совсем. Такие не работают в оперативке. Такие не расследуют убийств. Такие не участвуют в задержаниях особо опасных преступников. Так что кончайте втирать мне про свое «войти в положение и сделать полноценного оперативника» — это по определению невозможно, а убирайте свою долбанную повязку и выполняйте свою работу. Договорились?

Не нужно было с парнем так грубо. С людьми помягче как-то надо, поделикатней… Впрочем. Джош последний год не особо общался с людьми, подрастерял лоск. А бедный паренёк аж минуту молчал, не зная, что ответить. Наконец сдавленно откликнулся:

— Да, я понял… пан Джозеф.

— И — Джош. Просто Джош, никакого «пана». И не волнуйтесь, мне дополнительной мотивации не нужно. Для меня эти занятия — работа, за которую мне платят деньги.

— Хорошо… Джош.

В этот день Джош учился бегать по кругу. Нет, без шуток. Просто бегать по залу периметром в двести шагов, не врезаясь в стены. Сначала — вдоль стен, елозя по шершавой поверхности ладонью, привыкая. Потом уже без помощи рук. Заодно обнаружил, что физическая форма оставляет желать лучшего. Права была Мэва, нужно было хоть зарядку по утрам делать. На десятом круге бега в умеренном темпе дыхание сбилось, пришлось останавливаться отдыхать. На пятнадцатом привык, выучил расположение матов и снарядов, почувствовал себя уверенней. Забавно, но Конрад бегал вместе с ним, подбадривая и комментируя. На следующем занятии обещал начать занятия стрельбой.

Постояв под душем минут десять, сменив мокрую от пота спортивную форму (хорошо, Мэва с утра посоветовала прихватить) на привычные рубашку и брюки, Джош почувствовал себя бодрым и готовым признать, что в мире по-прежнему достаточно приятных вещей, ради которых, возможно, стоит жить. Впервые за уже сколько месяцев он смотрел в будущее с некоторым подобием оптимизма. Всего лишь бег. Попрощался он с Конрадом куда доброжелательней, чем поздоровался — и даже улыбнулся на просьбу обязательно приходить завтра в это же время, не пропускать тренировок. Пообещал прийти. В конце концов, это работа — Джоша и его «специального» инструктора. Беспокоила только Мэва. Зря Гауф это сказал.

Глава 2

Джош завел собаку. Огромного лабрадора по кличке Гай Юлий Цезарь. Такое длинное имя — исключительно дань породистости пса, в обиходе все равно окликаемого коротко — Цезарем. В питомник выбирать его ездил с Мэвой — неосторожно заикнулся о том, что подумывал завести собаку-поводыря, только не знал, каким боком за это дело взяться. Мэва ухватилась за идею обеими руками, куда-то звонила, к кому-то ходила, хоть Джош и отнекивался, отговаривал и ругался беспардонности некоторых. Скорей для вида, разумеется.

Однако уже на следующий день (вот это скорость…) после работы Джозеф, крепко удерживаемый напарницей под локоть, ехал в автобусе по откуда-то выисканному женщиной адресу — с совершенно детским ощущением праздника и ожидания подарка. Довольно странное ощущение, признаться… В автобусе народу было, как семечек в подсолнухе, но Джош с Мэвой стояли на свободном пятаке — пассажиры опасливо обходили слепого стороной. Затем многоголосо галдели птицы, галки или вороны, и Джош сообразил, что они с напарницей где-то за городом. Пахло дождем и отчего-то известью. Через пять минут спокойного шага Мэва остановилась, постучала о металлическое, трудно заскрипели тяжелые ворота, и Джош понял, что они на месте. По натужному скрипу в воображении нарисовались ковано-литые ворота — в тяжеловесном плетении растительного орнамента, огромные и обязательно выкрашенные в черный цвет.

От ворот Джозефа с Мэвой встречала хозяйка питомника, производившая впечатление ходячего сорочьего гнезда — трещала без умолку, только-только позволяя своим потенциальным клиентам вставить пару слов, тут же тонущих в вольном разливе хозяйкиной болтовни. Мэва, кажется, находила такую болтливость довольно милой, Джоша же она напрягала — вкупе с веселым собачьим лаем воспитанников заведения она окончательно сбивала с толку, мешая ориентироваться в пространстве. А еще — чем ближе к цели поездки, тем больше он сомневался, а нужна ли ему вообще собака?

Но отказываться все равно поздно — хозяйка, пани Турянская, с придыханием восторга сообщила: