Помоги проекту - поделись книгой:
— Не понимаю, как может молодой человек решиться на самоубийство… Молодость сама по себе — непримиримый враг смерти!
Хоть я и не любитель философствовать по поводу уголовных дел, но Григораша я всегда слушаю с вниманием. В его рассуждениях частенько можно услышать что-нибудь очень важное, что выпало из круга твоих собственных размышлений.
— Вот, к примеру, Кристиан Лукач, — разглагольствует Григораш. — Нетрудно убедиться, что он был явно талантлив. Да и какие заботы у него могли быть? Какого рода?.. Его комната, вещи, которыми он пользовался, говорят о нем как о человеке уравновешенном. И вдруг…
— А может, вовсе не вдруг? — перебиваю я его, глядя на одну из фотографий. — Ампула! Ты забыл о наркотике! До него надо докатиться, а это вдруг не делается.
Григораш меряет меня взглядом с головы до пят и вновь принимается перебирать снимки.
— Гляди, — предупреждает он меня, — с этой ампулой ты еще поломаешь себе голову!
К чему это он меня подталкивает? Майор Григораш слов на ветер не бросает. Сама специальность приучила его все обдумывать, все взвешивать, прежде чем прийти к какому-либо выводу, особенно если этот вывод не опирается на достаточное количество фактов. -
— Прежде всего меня интересует заключение экспертов, — уточняю я свои намерения. — Если они подтвердят, что Лукач был наркоманом и систематически прибегал вот к таким ампулам, значит, ему нужны были большие деньги, чтобы их доставать. И вот еще что: у него должен был быть дома шприц. Где этот шприц? Почему мы его не нашли?
Григораш покачивает скептически головой:
— Каков бы ни был результат экспертизы, ты обязан будешь объяснить, откуда взялась эта ампула.
Григораш мне по душе еще и потому, что его умозаключения никогда не выходят за рамки того, что установлено в лаборатории. Если со мною подчас случается, что воображение опережает точпо установленные данные, то Тригораш никогда не позволяет себе подобных вольностей, он всегда прочно стоит на почве фактов. Его размышления разрушают какую бы то ни было надежду на то, что загадка может разрешиться сама собой, просто по ходу следствия.
— Пока, — прощаюсь я с ним, — я пошел.
Словно только и ожидая моего ухода, Григораш откидывается на спинку стула и потягивается так сладко, что я слышу, как трещат его суставы. И лишь сейчас я отдаю себе отчет, что, пока я почивал в собственной постели, Григораш всю ночь напролет корпел над фотографиями и анализами, чтобы утром, как он и обещал, дать мне путеводную нить в этом деле.
Он провожает меня до дверей:
— Если узнаешь что-нибудь интересное от Патрике, сообщи мне.
Просьба явно не без тайного умысла, я вижу это по его глазам, воспаленным после бессонной ночи. Спрашиваю его в лоб:
— У тебя есть какая-нибудь идея?
Его искренность кого угодно обезоружит:
— Похоже, что нет. Единственное, что тут важно, — это понять, как двадцатичетырехлетний малый, талантливый, даже из ряда вон талантливый, пришел к мысли о самоубийстве. — Вздыхает, чертыхается: — Черт бы побрал это проклятое дело!
Что-то не нравится во всем этом Григорашу, что-то его явно настораживает. Странно, он ведь прошел огонь, воду и медные трубы, навидался на своем веку и не таких дел, нащелкал на фотопленку и не такие трупы. Он бы должен стать бесчувственным, как опытный хирург, режущий бестрепетно по живому, чтобы снасти жизнь больного.
Выхожу на улицу и даю себе слово, что, пока не доеду до прокуратуры, и не вспомню о деле Кристиана Лукача. Лучше уж я буду думать о великолепном Зорро.
В «москвиче», посланном за мною Бериндеем, я и вправду заставляю себя прокрутить вчерашний фильм кадр за кадром. От фильма мои мысли сами собой переходят па Лили. Что ж, она абсолютно права… Так дальше продолжаться не может! Надо же нам когда-нибудь и пожениться. Но всякий раз случается что-нибудь непредвиденное и мешает все паши карты. Сегодня же заеду за ней — лучше уж плакаться и разводить в печали руками вдвоем, чем в одиночку. Тем более мой долг ее утешить — я как-никак мужчина, к тому же — с самыми серьезными намерениями!
На столе в кабинете прокурора Бериндея меня уже ждет дымящийся кофе. Кабинету него не очень-то просторный, зато сидит он в нем один. Он просто-таки рассыпается сегодня в любезностях, слоено я пришел к нему в гости, а не по уголовному делу. Собственно, он и всегда гостеприимен, но сегодня у него на это особые причины: сегодня он отфутболит мне дело Кристиана Лукача.
— Патрике еще не звонил, — сообщает он, предлагая мне стул.
Я сижу напротив него, между нами — стол. Он пододвигает мне чашечку с кофе, а заодно и папку с делом Лукача.
— Полистайте его, мне надо ненадолго отлучиться. Я скоро.
Я остаюсь один. Закуриваю. Кофе что надо, в самый раз. В папке (дело начато прокуратурой, а закрывать его, по всему видать, придется мне) я нахожу показания Лукреции Будеску. Сразу отмечаю про себя, что записаны они рукой Бериндея и засвидетельствованы кем-то третьим. А объясняется это вовсе не тем, что свидетельница безграмотна, а тем, что, придя в себя после обморока, она не в состоянии была даже расписаться.
Тут же в папке находилась сберегательная книжка на имя Кристиана Лукача. Счет был открыт 3 октября, и на него было внесено одним махом 17 500 лей. Кругленькая сумма, особенно если речь идет о студенте. С момента открытия счета прошло 24 дня, но вкладчик к вкладу и не притронулся. Откуда эти деньги? Кто их теперь унаследует? Или же самоубийца сделал этот вклад для того, чтобы было на что его похоронить?..
А вот и черновик протокола. Составлен просто, как в учебнике: коротко, ясно, может служить прямо-таки наглядным пособием. Не окажись в деле Кристиана Лукача нескольких вызывающих сомнение деталей, оно (если бы, конечно, судебно-медицинская экспертиза не показала ничего непредвиденного) на этом бы и было закрыто. Но теперь, может быть, придется все начинать сначала. Среди всех случаев, которые мне довелось расследовать, ничего похожего не попадалось. Интересно, почему полковник Донеа не передал это дело милиции? Для вчерашнего молоденького лейтенанта оно было бы неплохой школой. И все же мне придется все начинать с самого начала, с нуля… Начнем с Лукреции Будеску; я абсолютно уверен, что дополнительные ее показания очень и очень будут полезны. Я закрываю папку и поднимаюсь с твердым намерением взять быка за рога. Куда запропастился мой дружок прокурор? Приходится его дожидаться, куря сигарету за сигаретой, чтобы скоротать время. Он наконец возвращается, и мы направляемся на улицу Икоаней,
4
Лукрецию Будеску мы находим быстро. Звоним в квартиру Цугуй, и она сама нам отпирает дверь. Она узнает прокурора и одаривает его завлекающей улыбкой, что выглядит со стороны довольно-таки смешно. Ей не дашь ее лет; под платьем, тесно облегающим бедра, угадывается стройное, еще молодое тело. Бросается в глаза кричаще накрашенное лицо: много пудры, много румян, много туши на ресницах, но все это ничуть не красит эту непривлекательную женщину. Встреться она мне на улице, едва ли бы я сдержал смех.
— Товарищ из милиции, — представляет меня прокурор. — Ему бы хотелось побеседовать с вами.
— Никого нет дома. Я не могу пустить посторонних в квартиру.
Голос у нее тоже неприятный — если не видеть перед собой ее накрашенное лицо, может показаться, что с тобой разговаривает ребенок.
Собственно говоря, мы и не предполагали беседовать с Лукрецией Будеску в квартире ее хозяев.
— Мы можем поговорить в вашей комнате, — улыбается ей галантно Бериндей. Глядя на него, можно подумать, что он пришел не снять с нее новые показания, а продолжить начатый накануне флирт.
— Моя комната в другом подъезде… да там и тесновато.
— Ничего, в тесноте, да не в обиде, — успокаивает ее так же галантно прокурор.
Она соглашается, но просит нас пойти вперед, поскольку ей придется еще тут задержаться.
Мы спускаемся и пересекаем двор. По дороге я сообщаю прокурору свои наблюдения над Лукрецией Будеску. Он не удерживает смеха:
— Да, она странновата… Но мало ли встречается и на улице женщин так же безвкусно накрашенных?.. Да и, собственно, не она же объект нашего расследования.
На улице прокурор не отказывает себе в удовольствии с удовлетворением оглядеть свой «трабант». Он, как все владельцы, явно гордится своей машиной.
Входим в другой подъезд, в тот самый, где находится мансарда Лукача, и тут нас нагоняет Лукреция Будеску. Даже и сейчас, в полдень, на лестнице темновато. Отпирая дверь в свою комнату, наша красавица еще раз извиняется за тесноту.
Нельзя с ней не согласиться — мы едва тут умещаемся втроем. В пространство площадью с тюремный карцер втиснут узенький диван, стол со стулом и старый платяной шкаф.
— Я ведь говорила, что тут тесновато, — лишний раз укоряет нас Лукреция.
— Ничего, — ободряет ее прокурор, обводя взглядом комнату. — Мы с вами усядемся на краешек постели, а капитан — к столу, чтоб ему было удобнее писать.
Так и размещаемся: я на табурете у стола, они вдвоем напротив меня. Глаза прокурора не без ехидства вопрошают: «Неплохая мы с ней пара, а?» Зрелище действительно карикатурное.
Я достаю из кармана записную книжку, шариковую ручку. На стене напротив меня висят фотографии популярных киноактеров, приобретенные, несомненно, в киоске за углом. А меж ними, посредине, — фотография самой Лукреции Будеску.
«Что-то мне тут не по себе…» — мелькает у меня в голове, покуда я готовлюсь приступить к делу. Я и сам не понимаю, что со мной. Обычно, когда я кого-либо допрашиваю или даже просто так беседую, я помимо воли не отвожу взгляда от глаз собеседника. На этот же раз мой рефлекс не срабатывает, будто какое-то стеснение мешает мне быть самим собой.
Прокурор достал из своего портфеля какую-то папку с бумагами и, прежде чем углубиться в нее, ждет, чтоб я задал первый вопрос.
— Хорошо ли вы знали Кристиана Лукача?
— Кристинела? — переспрашивает меня быстро Лукреция Будеску и, назвав покойного уменьшительным именем, снисходительно улыбается. — Еще бы, я его знала очень даже хорошо… Он был такой спокойный, вежливый, работящий… Разве вы не видали, как он отделал свой чердак? И все собственными руками.
— Когда он это сделал?
— Как только переехал в Бухарест и дядя его родной, Милуцэ Паскару, чей раньше весь дом был, отдал ему этот чердак под жилье.
— До него кто-нибудь жил на чердаке?
— Нет… Он мне сказал — мне-то он всегда все говорил без утайки, — он сказал, «чем жить в общежитии или снимать угол у чужих людей, лучше уж на этом чердаке!..». И такой счастливый был, все смеялся… Господи боже мой, что же это за напасть такая!..
Я испугался, не разрыдается ли она. Но нет, обошлось без слез. И это меня почему-то насторожило.
— Он такой хороший был! — продолжает женщина, не ожидая моих понуканий. — И я ему тоже сильно нравилась… Не подумайте чего, он всегда очень вежливый был, почтительный, пальцем не смел до меня дотронуться! А вот дядя его, наоборот, такой нахальный… Раз мы с ним остались вдвоем, и он, представляете, полез обниматься! Но я уж поставила его на место, можете не сомневаться!
Понемножку до меня доходит, что представляет собой моя собеседница. Искоса поглядываю на прокурора — он тоже прячет усмешку в усы.
— Когда вы видели в последний раз Кристиана Лукача? — возвращаю я ее к тому, что меня интересует.
— Вчера, когда он меня попросил подняться к нему и взять несколько его рубашек постирать. Очень веселый он был человек, смешливый, ему палец покажи — он и смеется.
Говорит она совершенно логично, связно, и я догадываюсь, что, для того чтобы понять ее, мне надо забыть об этой ее нелепой косметике, о ее явной психической неуравновешенности.
— Стало быть, он был веселым парнем… — подталкиваю я ее в нужном для меня направлении. — У него собирались друзья, выпивали, танцевали?
— На его рождение или на ее, и только.
И тут я замечаю, как ее руки с тонкими, длинными пальцами, лежащие на коленях, начинают нервно перебирать юбку.
Переспрашиваю:
— Ее?.. Кого вы имеете в виду?
— Его девушку… — Говорит она это сухо, даже с раздражением. — Она на врача учится. Жила с ним, между прочим. Месяцев шесть, как они расстались.
— Шили они вместе?
— Да нет же! Она приходила к нему. Дрянь, только и знала что мучить его. Да вдобавок еще ревновала ко мне…
Гордо вскидывает голову, как бы подтверждая, что девушке Кристиана Лукача было за что ревновать его к ней.
— Как ее зовут?
— Петронела Ставру.
— А вы не интересовались, почему они расстались?
Это уже прокурор спросил. До сих пор Бериндей соблюдал полный нейтралитет. Лукреция Будеску резко повернулась к нему. Уж не знаю, что она прочла на его лице, только вдруг игриво улыбнулась:
— Интересовалась, даже спросила об этом Кристинела: «С чего это вы поссорились, вы ведь так любили друг дружку?» А он мне и говорит: «Мы не поссорились, а просто-напросто расстались».
— Он страдал из-за этого?
— Ужасно… Хорошо, я еще его подбадривала. Все говорила: «Ничего, Кристинел, вы еще помиритесь…» А вот теперь его прибрал, господь… — Женщина горестно вздыхает, крестится, а я опять отмечаю про себя с удивлением, что она даже не всплакнула.
Казалось бы, мы натолкнулись наконец на главную причину самоубийства Кристиана Лукача: несчастная любовь, неразделенное чувство, не было сил перенести расставание с любимой…
Прокурор барабанит пальцами по портфелю, лежащему у него на коленях, как бы намекая мне: «Не слишком ли мы все усложняем?»
Нет, не думаю. Лукреция Будеску обрисовала мне Лукача человеком веселым, жизнелюбивым, смешливым, то есть полной противоположностью тем, кто предрасположен к самоубийству. Правда, мне надо уяснить, в какой степени я могу довериться показаниям Лукреции Будеску — ведь нет никаких сомнений, что она психически ненормальна. Стало быть, ничего не остается, как продолжить беседу.
— А когда у него собирались гости, много приходило народу?
— Парни и девушки, его соученики. Пар пять-шесть. Бывал и его профессор, знаменитый художник, красавец сам, он ни с кем, кроме меня, не танцевал. Он и свидание мне назначал, но я не из таких…
— А были и друзья, которые приходили часто? — настаиваю я.
— Петронела, само собой. Ну и этот профессор… и разве еще его брат двоюродный, сынок Милуцэ Паскару.
Неожиданно я почему-то вспоминаю об электропроводе и ампуле. Мне приходит в голову, что было бы разумно подняться нам всем троим в мансарду Лукача и там продолжить разговор.
Мы встаем, выходим.
Прокурор идет впереди и, дойдя до последней ступеньки, объявляет мне официальным тоном, что печать на месте, п так же официально спрашивает, не хочу ли я в этом удостовериться. Я отвечаю, что всецело доверяюсь ему, как представителю закона.
Он срывает печать с двери, отпирает ее. Мы входим. В мансарде, несмотря на стеклянный фонарь в крыше и небольшое застекленное слуховое окно, царит полумрак.
— Зажечь свет? — спрашивает Лукреция Будеску.
Выключатель рядом с дверью. Щелчок — и белый искусственный свет заливает комнату. Я оглядываюсь вокруг, и меня охватывает то же ощущение, что и вчера: будто мы попали в особый мир, в странную вселенную, сотворенную талантом и фантазией Кристиана Лукача. Мансарда напоминает театральную декорацию, созданную воображением художника.
Я поглядываю сбоку на Лукрецию Будеску — ее густо накрашенное лицо тоже похоже на театральную маску, только эта маска никак не вяжется со стилем декорации.
Я прошу ее внимательно осмотреться и сказать, не исчезла ли какая-нибудь вещь из обстановки комнаты.
Глаза ее вдруг наполнились ужасом, и в них промелькнуло что-то такое, чему я не могу найти определения.
— Что могло пропасть?! — переспрашивает она шепотом.
— Не знаю. Но может быть, чего-нибудь и не хватает. Откуда мы можем знать? Вам это виднее, вы ведь не раз наводили здесь порядок.
Поделиться книгой: