Помоги проекту - поделись книгой:
Беседуя на эти и прочие архитектурные темы, мимо домов с накладной резьбой дошли Командор и Широкие Массы до старика, оставленного в полдень при рюкзаках, и обнаружили его в той же позиции.
Навьючась, вышли мы снова на тяжкую стезю. Пройдя метров двадцать, устало сбросили ношу на траву, а рядом положили свои мощные туристские тела. Здесь, на перекрёстке, собирались мы ловить машины на Ножкино, имея в качестве альтернативы устройство в чухломской гостинице. Правда, Широкие Массы угодливо распространялся о своей готовности пройти до Ножкина пешком все двенадцать кэмэ, но Командор со свойственной Им человечностью запретили и помышлять о каких-либо усилиях, превышающих перетаскивание рюкзака больше, чем на сто метров, и обещали лично показать пример.
В последовавшие полчаса Командор то и дело, рискуя жизнью, бросались под колёса скорых помощей, милицейских машин и даже одной инвалидной коляски - но вотще: Ножкино манило, да не приближалось. Тогда Командор вдруг решительно встали и приказали цеплять рюкзаки и двигаться на следующий перекрёсток.
Как всегда, решение Командора было гениальным. Не успели встреченные аборигены заверить нас, что машины нам не дождаться, как подкатила машина на Ножкино и затормозила у самых ног Командора, угодливо лебезя кузовом. Шофёр из кабины делал Командору ручкой. Могучая длань Вождя подбросила Широкие Массы наверх вслед за рюкзаками.
На ближайшем повороте в кузов ввалились пять заморенных туристов в составе двух семитов, девицы с выступающими зубами и двух растрёпанных парней неопознанной принадлежности и с гитарой. Упав на тощие свои рюкзаки, эти представители городской фауны немедля открыли рты и понесли каждый своё одновременно: один из семитов шпарил целыми главами Джерома, другие ахали, пузырясь слюной: "Ой, лошадка! Смотрите - домик!", зубастая же девица чирикала восторженно об их удачливости. Только в Ножкине, где выяснилось, что машина в Солигалич не пойдёт (о чём Мудрейший из Командоров, разумеется, знал с самого начала), только здесь, увидев себя в окружении сельской местности и убедившись путём прямого наблюдения, что манная каша на деревьях не растёт, приутихли юные расхитители общественной тишины.
Начфин же, уловив намек Командора (произнесенный сквозь сжатые губы, он прозвучал как "мо-око!!!" с глухим пристаныванием в конце), вывел Лаконичнейшего из лаконичных на дойную бабу. Вскоре в руках у Командора появилась литровая банка молока, из которой Они то и дело прихлёбывали по пути, объясняя Широким Массам, что иначе оно прольётся. Так, покинув сионистскую банду на пустынной дороге коротать ночь с зубами и Джеромом, неся на спине рюкзаки, а в руке - трофеи, мы поднялись по холму к монастырю, где под огромными елями, стоящими на 50-метровом обрыве над озером, Командор милостиво повелеть соизволили быть ночлегу.
И БЫСТЬ СЕЧА ЗЛА
Тихо лежало под обрывом озеро, на дальнем берегу его, как укоризненно поднятый к небу гипсовый палец, белела чухломская колокольня.
БЛЮДИ ПРАВО ПЕРВОЙ КОМАНДОРСКОЙ НОЧИ
А здесь, под мощными стволами елей, Командор руководили подготовкой к чревоугодию. Ш.М. разводил костёр и выметывал на стол продукты под панический шепоток Начфина: - Банка сгущёнки – одна, банка тушёнки – одна, литр молока – один, хлеб белый и чёрный - много...
Возлежа на боку подобно римским патрициям, с которыми у Командора так много общего, Вождь с достоинством отпробовали от каждого блюда. Оставшиеся стакан молока, треть тушёнки и полбанки сгущёнки, а также куски хлеба Они предоставили Широким Массам, милостиво разрешив есть в своём присутствии и даже некоторым - сидя.
В ложбинке у елей была постелена постель, после чего Командор протрубили общий сбор и, пройдя перед строем, проверили общую боевую готовность. Впереди был трудный переход к Авраамиеву монастырю, останки которого высились тут же на пригорке.
Под водительством Командора мы поднялись к развалинам для получения эстетического удовольствия. После краткого обмена мнениями пришли к выводу, что живописный пейзаж монастырских руин несомненно выиграл бы, если вписать в него столь же живописные, но более сохранившиеся тела юных пейзанок. - Можно даже туристок, - задумчиво добавили Командор, внимательно изучая детали архитектурного декора середины семнадцатого века.
Продолжая переход, отряд пришёл в соприкосновение с передовыми разъездами студентов московского архитектурного института, расположившимися на поляне перед братским корпусом. Поинтересовавшись половым составом реставрационной бригады и выяснив, что в ней представлены лишь гомосексуальные с нами особи, Командор бегло уточнили, что именно реставрируют вышеупомянутые, после чего отвели части на место ночлега.
Небо было белое, озеро серое, тишину нарушал лишь гулкий вой комаров, слетавшихся на ночное пиршество. Близился одиннадцатый час вечера - время людского сна и комариного бдения. Впереди была знаменитая кровавая битва, которая, даже описанная слабым пером моим, войдёт в историю ярчайшей страницей.
Полюбовавшись озером и спящей деревней, Командор отметили, что храм, стоящий в самом Ножкине и уродливый в ярких лучах солнца, ныне, в свете белой ночи, приобрёл ажурные очертания. Главкульт осмелился добавить, что, возможно, именно таким - в контуре, ажурным - виделся он архитектору на чертеже. Беседа об искусстве зодчих завершена была оглашением диспозиции Командора: всем мазаться "Дэтой" и ложиться поверх спальных мешков; топоры и ножи, а также огнестрельное и стратегическое реактивное оружие привести в боевую готовность и положить под подушку.
Первая атака неприятеля была мощной и неожиданной. В отличие от комаров под деревней Степаново ножкинские комары легко пробивали броню "Дэты" и наносили частые и мелкие удары как по защищённым, так и незащищённым местам. Отдельные комары типа "Летающей крепости" пронзали даже толщу штанов и рубах, нанося сокрушительные бомбовые удары по находившимся в упомянутой одежде телам.
Широкие Массы то и дело вздрагивал, вскрикивал, взвизгивал и, наконец, вполз в спальник, укрывшись им с головой. В оставленную щель он выставил нос и глаз, коим уважительно взирал на Командора, мужественно копошившегося в ширинке несмотря на суровую опасность момента. Увидев недоумение в глазу Широких Масс, Командор небрежно бросили: - Что-то душно...
ЧТО КОМАНДОРОВО - ТО ЗДОРОВО
Духовная стойкость и выдержка Вождя породили в мозгу Поэта состояние энтузиазма, которое вылилось в следующий вдохновенный гимн:
Командор жизнерадостным смехом одобрили творение Поэта. Возревновавший же Вриосекс в жажде высочайшей похвалы, ощутил в себе внезапно шевеление некоего зуда, принятого им по малограмотности за поэтический, и в радостной потуге разродился топорными строками, выражавшими мечты, рисовавшиеся в его одномерном мозгу:
Твёрдая убеждённость Командора в светлых перспективах похода влила новые силы в тело Широких Масс, изнемогавших в неравной схватке с духотой. Ш.М. решительно выдвинул верхнюю часть туловища из спальника и подставил её комариным полчищам.
Но слишком неравны были силы. Не прошло и минуты, как Командор взревели, аки вепрь подстреленный, и полезли в мешок, а Широкие Массы трусливо спрятался под полиэтиленовую накидку.
Некоторое время всё было тихо, если не считать победного воя комаров. Потом из спальника осторожно выдвинулась голова Командора и оглядела поле боя. Ш.М. судорожно отбросил накидку и возник из-под неё, торопливо хватая воздух широко раскрытым ртом на потном банном лице. (Мог ли Ш.М. в тот момент предполагать, что в мозгу Командора уже формировалась мысль о настоящей бане для народа?!).
Ш.М. первым взялся за тюбик "Дэты". Он мазал ею лицо, как мажут белый хлеб белым маслом - равномерно и толсто.
- Смотри, плакать будешь! - сурово сказали Командор, попутно борясь с крылатыми врагами посредством свободных конечностей.
- Буду! - охотно согласился Ш.М. - Я всё буду, лишь бы не жрали живьём эти суки.
Утомлённые маханием конечностей, Вождь промолчали.
Близился двенадцатый час ночи, когда Командор, издав последний стон, от которого задрожали и притихли окрестности до самой Чухломы, схватились за "Дэту". Но даже в эту минуту Они нашли в себе силы заметить для летописи: - Любимых женщин надо называть "Дэтой".
Эта глубокая мысль вдохновила Поэта на нижеследующий экспромт:
Покрыв себя вторым слоем "Дэты", Командор на некоторое время затихли, с присущей Им неистощимой любознательностью наблюдая за редкими контратаками неприятельского авангарда. Широкие Массы закурил десятую за ночь сигарету, ароматный дым которой хотя и застилал небо вплоть до самой тропосферы, но одновременно создавал вокруг лагеря комарино-разрежённое пространство.
Это, однако, не помогло. Взмахи Командорских конечностей, вначале редкие и размеренные, становились всё чаще и чаще по мере того, как отряды комаров, привлечённые запахом свежей "Дэты", усиливали натиск на благородное тело. Спальники и подстилка, рубаха и мужественное лицо Командора были усеяны трупами противника. Вой устрашённого неприятеля достиг ультразвуковых высот. Несметные орды великого комариного воинства мчались из серой дали, одна за другой пикируя на наши позиции. Командор рубились, как Роланд в ущелье, не забывая напоминать мне, грешному, запечатлеть наиболее яркие моменты схватки.
Командор держались уже более получаса, когда Их вдруг осенила гениальная стратегическая идея. Схватившись за "Дэту", Они смело выдавили из тюбика полную пригоршню нашего "последнего оружия" и принялись торопливо натирать им штаны, рубаху и носки, скрывавшие (увы, не от комаров!) Их благородные члены. Завершив эту операцию, Они удовлетворённо засопели, откинувшись на спину и мстительно поглядывая на озлоблённо гудевших над штанами комарих.
Ошеломлённый мудростью Командора, Ш.М. закурил двадцатую сигарету и, воспользовавшись временным успокоением на линии огня, попытался вовлечь Командора в беседу на актуальные темы. Беседа, продолжавшаяся около получаса, слагалась из монолога Вриосекса и отдельных направляющих реплик Командора и завершилась мнением Начфина, что из четырёх форм женского бюста наиболее экономичен бюст, непрерывно и плавно возникающий из подключичных областей и распространяющийся до предпоследних рёбер в виде покатых холмиков. При этом Командор громко застонали сквозь стиснутые зубы, продемонстрировав тем самым огромную силу воображения.
БОЖЕСТВЕННАЯ ГРУДЬ
ЧТО ДЕНЬ, ТО БОЛЬШЕ ДАСТ ВАМ НАСЛАЖДЕНЬЯ
А комарьё слеталось всё гуще, вой его становился всё решительнее, прорывы сквозь наши позиции всё чаще. Умолк Ш.М., занятый раздиранием на себе отдельных зудящих частей организма, которые вскоре превратились в единую горящую плоть; рядом раздавались глухие стоны и яростные боевые кличи Командора, изнемогавших под двойным слоем "Дэты" и тройным - неприятеля. Преданный Ш.М. прикрыл Командора своим телом, приняв огонь на себя. Было это в третьем часу ночи, когда - покрытые уже третьим слоем "Дэты", прокусанным тотчас же в тысячах мест, искурившие тридцатую за ночь сигарету - наши части дрогнули и стали посылать проклятия небесам. Дрогнули даже Командор. Они откинулись в изнеможении на спальник и просто, по-русски, сказали: "Пусть жрут, хрен с ними", смыкая усталые вежды и складывая руки на груди, - как бы показывая, что готовы быть загрызенными насмерть и опочить в неизменной этой позе. Тогда Широкие Массы взял фетровую шляпу Командора и стал оберегать Его сон, маша шляпой. Другой рукой Ш.М. курил непрестанно, дабы отогнать врага от себя. Полчаса длилось это самоотверженное единоборство, но в половине третьего ночи, когда небо стало уже светлеть (а в полночь оно было ещё таким светлым, что Командор читали книгу д-ра Тица, напечатанную мелким шрифтом), - так вот, в половине третьего, когда из сумерек несостоявшейся ночи стали выплывать озеро и леса, село и дали, рука Широких Масс в последний раз тяжело махнула шляпой, опустилась, дрогнула, ещё раз попыталась подняться - и замерла навеки.
Мгновение спустя Командор с диким воплем взлетели на полметра над своим ложем, ужаленные сразу во все чувствительные места по меньшей мере сотней комаров. Гнев и ярость Их, подобные безумию Геракла, были тем гневнее и яростнее, что Командор были малость обалдевши от дремоты под фетровым опахалом. Последовавшую за сим сцену никогда не забудут мои слезящиеся от дряхлости глаза. Командор рванули на себе штаны, как рвут на груди рубаху, - широко, отчаянно, зло и бесшабашно; Они обнажили свои благородные белые ноги и, схватив туристский топор, издали оглушительный рёв: - А ну, подходи, кто первый!!!
И тотчас топор сверкнул в воздухе, со свистом опускаясь на ногу Командора... нет, не могу продолжать... не могу ещё и потому, что именно в тот момент (при воспоминании об этом стыд душит моё сердце) Ш.М. покинул Командора, внезапно провалившись в сон, как в озеро.
ЕСЛИ КОМАНДОРА УКУСИЛ КОМАР, НЕ ГОВОРИ, ЧТО ОН РАСПУХ. РАДУЙСЯ, ЧТО КОМАНДОРА СТАЛО БОЛЬШЕ.
Очнувшись от сна, Ш.М. увидел себя словно в ином мире. Покойно расстилался трудовой пейзаж: солнце себе палило, архитекторы чего-то себе реставрировали, с криком швыряя кирпичи туда и сюда, мычали в лугах коровы и с дороги им заливисто отвечали грузовики - день был в разгаре, часы показывали восемь. А рядом на спальнике лежали бездыханный Командор, окружённый грудами изрубленных комариных организмов. Но нет! о, радость! - внимательный осмотр установил, что грудь и живот Командора равномерно вздымаются, а каждое их опускание сопровождается мелодичным всхрапыванием, напоминающим партию медных в симфониях Шостаковича.
Командор спали!! Враг был разбит! Победа была за нами! Наше дело-таки было правое!
ТРИЗНА
Широкие Массы быстро упаковал рюкзак и стал будить Командора. Приподняв вежды, Командор внятно отправили Широкие Массы в комариную задницу, опосля чего всхрапнули с надрывом, как бы подчёркивая этим своё негодование. Ш.М. тупо застыл у ложа Командора, изредка вздрагивая и почёсываясь от укусов слепней.
Солнце палило.
- Можно даже туристок, - неожиданно четко произнесли во сне Командор и задумчиво потёрли одну ступню о другую. Слепни недовольно зашуршали, покидая благородные члены. - Вот я вас, суки! - воскликнули Командор уже вполне осознанно, каковые слова относились, однако, не к Широким Массам и даже не к туристкам, как можно было предполагать с первого взгляда, но лишь к слепням. И с этими историческими словами Командор окончательно восстали от сна.
Всё сразу пришло в движение. Полки строились, рюкзаки складывались, стоянка свёртывалась. Грязные и потные, Командор тем не менее были величественны, как Наполеон (которого Они вообще весьма напоминали невысокими размерами своего плотного организма, коротким ёжиком над широком лбом мыслителя, небольшим животиком и большим стратегическим интеллектом), когда полчаса спустя выводили Широкие Массы на траверс Авраамиева монастыря.
Монастырь, обвалившийся с запада наполовину и напоминавший анатомический муляж, высился перед нами, прилепившись к массивной, пышной и уродливой постройке ХІХ века - пятиглавому высокому собору. Стены монастырского храма рассекали глубокие трещины. С трепетом вошли мы под готовые обвалиться своды, где не нашли ничего интересного. Выходили уже без трепета. Время, отведенное на эстетику, истекало. Бросив последний взгляд на руины, Командор развернули наши части в сторону пруда, где предполагали смывать "Дэту". По дороге миновали мужика, чистившего мелких, как семечки, карасиков на завтрак прожорливым реставраторам. Караси были из пруда, представшего нашим очам в виде грязной, изумрудно-зелёной лужи, почему-то вызывавшей воспоминания об отхожем месте.
Нахмурясь, Командор повели Широкие Массы прочь от пруда в деревню. Солнце выпаривало лужу у колонки. В небе стояла голубизна, не тронутая тучками, как совесть младенца. Командор перебирали дальних родственников по материнской линии автора "Справочника туриста", согласно которому перистые облака, наблюдавшиеся наш накануне, вещали близкий дождь. Как говорят у нас, пишущих, "автор смотрел впереди гонорар" и, согласно изречению Командора, "ни хрена больше".
Умывшись под колонкой вплоть до нижних конечностей, Широкие Массы последовал за Командором к дойной бабе, из которой Вождь извлекли два литра парного, тёплого и жирного, молока. Командор лично выкушали две трети оного, повелев Ш.М. испить прочее. Содрогаясь в душе, исполнил преданный приказ Командора. Нельзя не отметить, что с его стороны это был столь же героический, сколь и глупый акт самопожертвования, осложнённого безынициативностью и бездумным подчинением начальству, - основные качества, которые, увы, отличают нашу родную массу на всём протяжении её исторического пути.
Отяжелевши - не столь от пищи, сколь от солнца, - вышли мы на дорогу на предмет автостопа. В тени было жарко и пыльно. Машины упорно не шли дальше Ножкина. У местного магазинчика хлебовоз визгливо ругался с продавщицей; густой мат висел в воздухе, смешиваясь со зноем, пылью и деревенской тишиной. Лошадь хлебовоза устало дёргала головой и ногами, пытаясь избавиться от слепней, разъевших её до крови. Поэт, находящийся в процессе стремительного опрощения, стал обмахивать бедную лошадку веточкой, из какового занятия был извлечён зовом Командора, стреножившего очередную машину. То был грузовик с сеном. Кряхтя и фыркая, со скоростью раздавленного таракана, он повлёк нас по дороге в Солигалич, оставляя позади место славного нашего сражения и не менее славной тризны, устроенной нами над могилами павших.
С МИЛЫМ РАЙ В ШАЛАШЕ, С ВОЖДЁМ - В СОЛИГАЛИЧЕ
До гроба буду вспоминать Солигалич, где все мы - благодаря, разумеется, мудрому (не устану повторять) водительству Командора - вкусили удовольствие от пуза. Светлым пятном в радужном ореоле будет Он (Командор, разумеется, как впрочем, и Солигалич) сиять в моей памяти на фоне прочего, как начищенный медный пятак в куче позеленевших копеек. Да, Бог создал Солигалич, а Командор привёл нас туда. Поистине, путь к замыслам Божьим лежит через мудрость Вождя.
ЛУЧШЕ УМЕРЕТЬ С ТАКИМ КОМАНДОРОМ,
ЧЕМ ПОД ЗАБОРОМ
Машина, кряхтя и дымясь, влекла нас по ухабистой дороге, покуда не довлекла до столовой, стоявшей на середине пути. Здесь Ш.М. почувствовал первые признаки последствий неумеренной своей самоотверженности. Удалившись в туалет, он сии признаки уже не только ощутил, но и обонял, а также услышал в виде стремительно извергающейся из него струи отходов потребления. Судя по мощности струи, отходов было в два раза больше, чем самого потребления, и этот удивительный факт поверг Ш.М. в состояние прострации, ибо превышал его интеллектуальные возможности. Уже он хотел было остаться на дороге - о, паникёр! - но Командор решительно втолкнули его в машину, каковая двинула дальше.
А дождь всё-таки состоялся. Он настиг нас в пути - короткий, стремительный, ничего не изменивший вокруг, кроме нашего мнения об авторе "Справочника туриста". Выехав из дождя, мы подъезжали к деревне под названием город Солигалич.
Высились стройные каменные колокольни, словно восьмигранные карандаши, на равнине, окружённые морем крыш под мелкой дранкой. Сверкала на солнце тихая и довольно широкая река Кострома, в которой на всём её городском протяжении плескались взрослые и дети, а на городской площади приезжего встречала вывеска санатория им. Бородина, за коею угадывалась цивилизация.
Города, как люди, - они нравятся или не нравятся сразу. Как выразился впоследствии Вриосекс со ставшей ему присущей народной образностью, "мне нравятся те бабы, которые мне нравятся". Он как раз имел в виду Солигалич.
Машина торжественно несла Командора и Широкие Массы по улицам. Несметные толпы восторженных солигаличан дефилировали по дощатым, грунтовым, а также асфальтированным тротуарам в честь великого события. Небо сверкало голубизной спрессованной под собственным давлением атмосферы и позолотой солнечного диска. Река радостно журчала витиеватые дифирамбы почётным гостям. На центральной площади города бронзовый Ильич приветливо вздымал руку и даже, кажется, помавал ею вослед.
Кортеж достиг пересечения улиц Свободы и ещё какой-то, менее значительной. Ш.М. совлёк на мостовую рюкзаки. Командор приступили к ритуалу вознаграждения возницы. Они торжественно вскрыли колпачок полиэтиленовой фляги. На донышке неистово бултыхался спирт. Всю дорогу Командор держали флягу в своей деснице, помавая ею (флягой, разумеется) перед носом машиниста. Тем самым Командор уподобились Александру Македонскому, коий, согласно повествованиям древних писателей, вознёсся на небо, заманивая грифонов, привязанных к корзине, поднятыми над их головами львятами. В данном случае Командор использовали этот способ только лишь для вознесения в Солигалич; нет, однако же, сомнения в том, что будь на то Их воля, Они вознесли бы нас и выше А. Македонского, Спирт, как известно, сам творит чудеса; спирт же в деснице Командора и не на то ещё способен.
Поручив вожделённую дозу, возница исчез. Мы же, ведомые Командором и на ходу озирая окрестности, прошествовали в направлении городского отеля, замаскированного под двухэтажную деревянную избу.
Неторопливо вступили мы на порог, как то подобает Широким Командорским Массам. Каково же было наше удивление, когда молодая, но уже полная женщина из окошка администратора ответствовала нам, что в её распоряжении нет номеров, достойных принять высокую персону Командора и их верные Широкие Массы. В душе мы содрогнулись, ожидая, что сотрудницу гостиничного аппарата немедля испепелит праведный гнев Командора. Но тщетно мы вслушивались, когда раздастся скорбный глас кареты "Скорой помощи". Командор с присущей Им одним кроткой улыбкой сострадания взирали на ещё существовавшую, но уже побледневшую, давая ей вчувствоваться в происходящее. Более того! Кротчайший из кротких повелели Широким Массам удалиться за собой, попутно одним лишь мановением длани своей исправив пружину на отельных дверях! Усомнится ли после этого кто-нибудь в величии Командора?!
Успокоив на улице разбушевавшегося Демагога, который требовал устроить самосуд, погром и суд Линча для зарвавшейся служанки горкоммунхоза, Командор возвратились в гостиницу, где и пробыли около получаса. Они вышли оттуда просветлённые, слегка подлётывающие на ходу (от легкости, с коей несли бремя своё) и имея в руках сокровенное заклинание на отдельный дом со всеми удобствами, исключая переднее. При рассмотрении к дому оказалась приложена хозяйка, которой Командор милостиво разрешили остаться. Дом состоял из лестницы, сеней, чулана, туалета, парадной залы с проживающей в оной (очевидно, по заказу Командора) девицей, огорода, хозяйки, кур и двух кошек, из коих одна была чревата. Оглядев владения, Командор повелели девицу по причине её непригодности отдать Широким Массам, буде они пожелают (они не пожелали, вследствие чего девица была возвращена по принадлежности), а стелить в передней, по-солдатски, рядом с Широкими Массами. Вождь желали быть ближе к нуждам и чаяниям народа, чем заслужили его единодушный вопль "Дозволь плечико лобзнуть!". Однако в скромности своей не дозволили.
КОМАНДОР ТЕБЕ НЕ ТОВАРИЩ, А ВОЖДЬ, УЧИТЕЛЬ И ДРУГ
Затем Командор повелели провести рекогносцировку местности, а также половой обстановки, сами лично возглавив при этом Широкие Массы.
Ровно в сколько-то часов и сколько-то минут по Гринвичу Командор появились перед простыми массами простых советских горожан.
Кратко, но выразительно обрисовав моральное и физическое состояние армии после злоупотреблений молоком и автостопом, Командор торжественно объявили: "Считать день банным!" Как всегда, Они точно угадали настроение Широких Масс, яростно скребших все свои члены вот уже на протяжении двух суток.
По прошествии улицы вступили на знойный асфальт площадей. Стояла тропическая жара. Стояли также деревянные торговые ряды, в один из столбов которых был сиротливо воткнут умилительный старинный фонарь. Он не горел, хотя на улице было светло - упущение всё того же горкомхоза. В центре рядов помещались пища телесная и духовная, слева же и справа было заколочено. Насупротив бывший Божий храм служил автобусной кассой - неисповедимы пути Господни! Туда и направили стопы Командор, дабы беседой с аборигенами пополнить свои и без того исчерпывающие географические познания.
Облюбовав двух старцев, один из которых при дальнейшем изучении оказался пьян, а другой - глух, Командор приступили к сбору анамнеза. От счастья общаться с Командором аборигены оробели и стали дружным хором давать противоречивые показания. В то время, как пьяный утверждал, что Николо-Берёзовец не существует вообще, глухой опровергал его, настойчиво тыча грязным перстом на запад, где по рассказам его прадеда чего-то вроде когда-то было. В оживлённую эту беседу включились пожилые аборигенки, и вскоре в воздухе стало густо от указующих перстов, уставленных в разные стороны света, включая области, находившиеся вне пределов родного нашего отечества. Первоначальные же старики, проведя между собой добровольную очную ставку на общественных началах, изменили прежние свои показания и вещали теперь уже единодушно, что в Николо-Берёзовец нужно ехать через Оглоблино.
Командор просветлели ликом и, порешив, что общение с народом состоялось, дали приказ к отходу. Но тут выступил Демагог и обернувшись к Широким Массам своим псевдонародным обличьем, произнес на псевдонародном наречии: - А знамо ли вам, братцы, что тое Оглоблино, хучь по святому рас-писанию, хучь по карте, хучь как зенки ни таращь, а всё выходит не в ту степь, а на Верхний Берёзовец?! Куды нас ведуть, братцы?! - И рванув на себе рубаху (зелёную, с Командорского плечика), истошно возопил: - Братцы народ! Очкнись!! Души гадов, довольно попили нашей кровушки!!!
Широкие Массы, одурманенные словами мерзавца, загалдели, заорали, заулюлюкали: - Бей их! К стенке золотопогонников! Сам езжай в Оглоблино! Даёшь Николо-Берёзовец!
Но тут Командор шагнули вперёд и сурово воскликнули: - Неблагодарные! Так вы отвечаете на нашу Командорскую заботу? Так ведёте вы себя перед лицом нашего великого народа в лице аборигенов из автобусной кассы? Горе вам, пресыщенные ныне! Ибо восплачете и возрыдаете.
Расталкивая Широкие Массы, выскочил вперёд Начфин. Он оттеснил Демагога и заорал: - Опомнимся, братцы! Жара нас помутила, злоба ядовитая попутала! Покаемся, братцы!
И толпа, как один, включая раскаявшегося Демагога, рухнула на колени.
Так железная воля Командора с помощью верного Начфина погасила в зародыше опасный второй мятеж Демагога.
ЛУЧШЕ ДВА РАЗА РОЖАТЬ,
ЧЕМ КОМАНДОРУ ВОЗРАЖАТЬ.
По асфальтированной улице вышли мы к центральному Рождественскому собору с музеем Невельского в нём. Напротив - двухэтажная столовая,
- Потом, - твёрдо сказали Командор. Ш.М. понуро отвернул голодные глаза. Даже Демагог, и тот промолчал. Ждала баня.
То и дело справляясь в своей феноменальной памяти, а также у местного населения почище, - где баня? - Командор вывели нас на берег реки, к невзрачному деревянному строению. Из дверей его то и дело выскакивали полуголые мужики, по которым стекали крупные капли нетрудового пота.
-Она! - удовлетворённо возгласили Командор.
В Широких Массах прошло некое шевеление, раздались отдельные жидкие крики "Ура!" и даже один слабый голос, - кажется, Демагога - прокричал: "Да здравствует Командор!"
Сдав в окошечко кассы четырнадцать копеек и все прочие ценности, мы вошли в храм чистоты, сопровождаемые одноглазым жрецом в набедренной повязке и жреческом сером в белых яблоках стерильном хитоне. Святилище было заполнено увечными аборигенами. Стоял густой портяночный дух парной. Задорно звенели шайки. В алтаре сверкали желтизной размочаленные доски купальных лавок. Обнажённый Командор, мерно покачивая детородным органом, объявили ритуал открытым. Скребясь на ходу всеми двадцатью пальцами и подвывая, Ш.М. ринулся в парную, увлекаемый грязным Демагогом. Начфин, весь в потных разводах пыли, но с интеллигентными чертами фигуры, топтался у дверей парной, то с тоской поглядывая на беспечного Ш.М., то преданно и умильно заглядывая в залепленные мыльной пеной вежды Командора. Последний, не разлепляя оных, милостиво кивнули. Начфин радостно всхрапнул и бросился головой вперёд в тяжёлые клубы пара, из которых вскоре послышались его стоны вперемешку с чваканием веника.
Завершив первичное омовение членов, Командор развернули свёрток с грязным бельём в намерении постирать. Но один из увечных аборигенов, возмущённо тряся грыжей, издал укоризненный мат. На крик Грыжи явился жрец и громко возопил. Командор, достирывавшие первый платок, с достоинством свернули остальные вещи. Ш.М. в стороне окатывал себя холодной водой и жеребячьи гоготал.
Одевшись, вышли на травку. Посреди неё стоял буфет. Посредством личного обаяния Командор извлекли из него две бутылки тёплого лимонада. В тени буфета лежала тишина. Легли и Командор. Ш.М., взяв свёрток белья, отправился на поиски стирального места. За углом бани он обнаружил прачечную на общественных началах. Выстирав в лохани общее бельё, Ш.М. застал Командора спящими рядом с разложенными как на выставке личными ценностями, как-то часы, деньги и прочее. На крик Ш.М. Командор открыли глаза и объяснили, что Они отнюдь не спят, а разрабатывают дальнейшую диспозицию. Храпят же Они от удовлетворения собственной чистотой.
Поделиться книгой: