Сорок дней спустя

Рация у них была, но воспользоваться ей разрешалось только в чрезвычайных обстоятельствах — из-за распоряжения соблюдать радиомолчание. Пока обстоятельства чрезвычайными ну никак не были.

Человек привыкает ко всему. Вот и они сжились с тем, что один из умников-академиков в Убежище назвал «пост-антронопогенным ландшафтом». Остовы машин, погнутые дорожные знаки. Тел не было даже под снегом — те, что находились на улице, в этом районе убрали похоронные команды. Тогда они еще думали, что в этом есть смысл.

— У нас минут двадцать, — предупредил Карабас. — Дальше начнут беспокоиться.

Они отсчитали третий дом от компьютерного магазина. Озираясь и держа оружие наготове, поднялись на крыльцо и вошли в темный зев ближайшего к ним подъезда, сняв и засунув в угол снегоступы.

— Тиха украинская ночь… — замурлыкал Борис под нос, но Караваев шикнул на него.

— Распелся. Кобзон, епть.

Со страной, контроль над которой стал формальным поводом к войне, Мельниченко связывала только фамилия. Родители его происходили из Днепропетровска, и кроме «цибули», «горилки» да «клятих москалив» других слов на ридной мове он не знал.

Первым пунктом назначения был подвал. У решетки, заменявшей дверь, Караваев сделал товарищу знак ждать и выглянул на улицу.

— Вроде никого. Пошли.

Узкие коридоры подвала с покрытыми инеем стенами и трубами остро напомнили о родном убежище. Здесь располагались клетушки, где раньше жильцы, которые теперь стали нежильцами, хранили ненужный хлам. В одной из них именно в этой рухляди Хомяк зарыл свое богатство.

Четвертая справа. Замка нет. Поставить замок — значит показать всякому залетному гаду, что внутри нечто ценное. Дверь даже немного приоткрыта. Отодвинув в сторону старую кровать с панцирной сеткой и полуразвалившийся сервант, они оказались перед листом фанеры, выкрашенным в тот же поносный цвет, что и стены, фиг отличишь. За ним — ниша, а в нише аккуратной пирамидкой стоят банки, от вида которых у обоих чуть чаще забилось сердце. С тех пор как в Убежище была введена «цветовая дифференциация штанов», нормально питался только основной состав гарнизона. Остальные не то чтобы голодали, но излишеств не видели.

Наполнив рюкзаки дефицитной тушенкой, товарищи покинули подвал тем же путем, идя след в след. Мягко и неслышно ступая — оба были обуты в сибирские валенки — они поднялись на пятый этаж. Матерясь сквозь зубы в адрес спутника, которому хватило ума устроить тайник на такой высоте, Караваев снял варежки, чтоб покрепче ухватить пистолетную рукоять помповика.

Каждый раз, заходя в подъезд или квартиру, любой из них с трудом преодолевал желание начать «стрейфиться» как бывалый «думер», то есть двигаться боком, держа на прицеле любую подозрительную дверь или лестницу. Воображение рисовало за каждым углом урода с обрезом или топором. Да хоть с кухонным ножом… все равно получить двадцать сантиметров нержавейки в пузо приятного мало.

Этот страх был ложным. Нет, люди в городе действительно были и не все встретили бы незваных гостей по-доброму. Но по верхним этажам зданий жители города не лазили с тех пор, как разграбили тут все, что плохо лежит. А обитаем подвал или нет, было видно издалека, так что шанс наткнуться здесь на человека был минимален, а о звере нечего и говорить. Такие места безопасны, чего не скажешь об улице.

Они вошли, миновав узкую прихожую. По стенам змеились трещины. Отслоившиеся обои бесформенными кучками валялись у стен. Запах гари давно выветрился, на полу тонким слоем лежал рассыпчатый как сахар снег. В зале с обугленной и покоробленной мебелью Карабас поморщился, когда в темноте проступил силуэт темной фигуры, парящий над полом. Спиной к нему в петле, накинутой на крюк от люстры, болталась старуха в платке, немного не доставая ногами до лежащего на боку стула.

— Уф-ф, — выдохнул Борис, переводя дух, — Хорошо висим. Дед ее в спальне, парализованный, видать, был.

— Мля, да ты на всю голову больной, — Караваев с отвращением сплюнул. — Такое место выбрал.

— Ничего я не выбирал, — отмахнулся Хомяк. — Дед и бабка все и скопили. Кризиса, видать, боялись, хе-хе. Мы шерстили все квартиры подряд и наткнулись. Пошли, нычка в диване.

Уцелевшие после катастрофы привыкли относиться к трупам почти как к мебели. Без этой привычки люди просто сошли бы с ума, видя мертвых чаще, чем живых. Разложив диван-кровать, приятели обнаружили внутри составленные рядами банки с выцветшими этикетками. Рюкзаки их опять приятно потяжелели, лямки теперь врезались в кожу даже через толстые куртки.

Было еще три тайника, но их, если очень повезет, они навестят в следующий раз.

Напарники уже спустились до третьего этажа, когда Караваев вдруг приник к оконной раме. От неожиданности Мельниченко чуть не врезался в него.

— Что такое?

— Тсс! Собаки.

От этого слова у уроженца Днепропетровска засосало под ложечкой.

В первые дни собачатина часто попадала к выжившим на стол. Тогда еще были живы вчерашние домашние любимцы и породистые чемпионы. Оглушенные, раненые и испуганные, они сами ластились к людям. И попадали на сковородку. Охотиться на них было сплошным удовольствием. В городах с высокой плотностью населения собак всех повыбили.

Но теперь, когда мороз и метели стреножили двуногих, собачье племя отыгрывалось за былое. Особенно там, где живых осталось мало. За это время естественный отбор обошелся с ним так же, как с человеком. Слабые и глупые исчезли в желудках людей или более сильных собратьев, а остальные сбились в стаи, которые не боялись нападать даже на человека с оружием. В условиях постъядерного города, безоружный и ослабленный человек мог проиграть бой хищнику-одиночке… А мог и выиграть. Вот только по одиночке собаки не нападали. А стая из пятнадцати-двадцати тварей могла загнать и одолеть и нескольких человек с ружьями. Открытые места собаки не любили, предпочитая арки, узкие проходы между домами, и обычно действовали слаженно и грамотно.

Что-то происходило в соседнем дворе, отделенном от дома, где устроились самовольщики, снежным пустырем, который когда-то был спортивной площадкой, и рядом гаражей. Антон Караваев покрутил колесико. При двукратном увеличении он увидел только мельтешение размытых силуэтов. При четырехкратном различил, что это собаки. При восьмикратном сосчитал их — восемь. Некоторые кружат, другие просто сидят, как фарфоровые статуэтки.

— Чего ж они там трутся? — размышлял вслух Антон.

— Где?

— Возле трансформаторной будки. Ходят кругами, будто пасут кого-то.

— Накаркали… Вот тебе и стая.

Антон засек перемещение. Два зверя отделились от основной массы и двинулись в их сторону, все быстрее и быстрее. Почуяли? Или просто совершают плановый обход территории?

Через пятьдесят метров животные остановились, словно наткнувшись на стену, затем развернулись и потрусили назад. Смешались с сородичами, стая закружилась, будто в танце. И вдруг, не останавливая танца, двинулась в сторону людей. Все выглядело так, будто разведчики передали своим товарищам информацию, и те начали действовать.

— Ну что там? Что там? — затараторил Хомяк.

— Идут сюда.

Украинец позеленел.

— Не ссы, прорвемся. Спускаемся на второй, — отрывисто бросил Карабас. — Когда будут вон у той «Нивы», я врублю фонарь. На счет раз стреляем. Патронов не жалей, но бей наверняка.

— Ты рехнулся? — зашипел Хомяк.

— Дубина… Сколько харча в руки идет. За него нам даже перерасход простят, еще и новых насыплют.

— Как бы они нас не схарчили.

— Не схарчат, если сам к ним не вылезешь. Дверь подъездную эти твари открывать не умеют. Мы их видим, они нас нет. Хоть бы не убежали.

— А другие? Если начнем пальбу, они же сбегутся со всего Академа.

— Мстить, что ли? — усмехнулся Карабас. — Делать им нечего. Наоборот, если этих уложим, остальные не сунутся.

— Тебе не говорили, что ты на всю башку отмороженный?

— И не раз.

Приглядевшись, Карабас рассмотрел среди темных собачьих спин огромное животное, почти метр в холке. Наверно, вожак. Килограммов пятьдесят мышц и крепких костей. Неужели на трупах такую мускулатуру наел? Или еще и сородичами не брезгует? Собака-каннибал, бр-р-р-р.

Он еще не встречался с такими, но слышал от разведчиков немало жутковатых историй. И все же страха не было, только азарт.

Когда гаражи скрыли от них животных, дозорные взяли автоматы наизготовку.

Первая из собак показалась перед домом, и Караваев снял ПНВ, бесполезный при ярком освещении, и направил фонарь на стаю. В луче прожектора животные замерли, навострив уши. Не дожидаясь, пока собачки придут в себя, Антон навел автомат на самую крупную тварь и сделал первый выстрел.

Еще одна собака крутанулась вокруг своей оси и повалилась на бок, задрыгав задними лапами.

Все. Последняя. Получилось даже лучше, чем он надеялся. Трех уложил он, одну Мельниченко. Остальные уже отступили на значительное расстояние. Чувствовалось, что песики были стрелянными — растерялись только в первый момент, а потом бросились в разные стороны. Они не вернутся — жить им не надоело.

— Ну и стоило рисковать, — вздохнул Мельниченко, стирая пот со лба. — Нам за них разве что миску супа нальют.

Вдруг Караваев, до этого спокойно осматривавший добычу, хлопнул себя по лбу.

— Ты это… Я на пару минут.

— Куда?!

— Хочу посмотреть, что там в будке. Неспроста они там терлись.

— Делать нечего? — возмутился Борис. — Трупак, наверно, свежий, и все. Ты как хочешь, а я туда не попрусь.

— Тогда тащи тушки к подъезду и грузи на пару больших санок. Найдешь по домам. И кровь спусти, не забудь. Я быстро.

Быстрым шагом он двинулся через двор в сторону гаражей.

Караваев подошел к трансформаторной будке как раз в тот момент, когда дверь начала открываться. Но заметил это слишком поздно, потому что повернул голову в сторону укутанных снегом кустов, опасаясь недобитых собак.

Сначала он увидел руку — красную варежку и рукав потрепанного пуховика, а потом встретился взглядом с ней. Увидел в темных глазах страх и ярость загнанного в угол зверька.

Оба вскрикнули.

Только теперь Карабас заметил, что в другой руке она что-то держит. Но не оружие. Стеклянная аптечная банка, до половины наполненная непрозрачной жидкостью. Его спасла реакция. Он перехватил кисть девушки в тот момент, когда та уже снимала крышку, и осторожно отвел ее руку в сторону. Отнял и поставил банку на пол, вне досягаемости. Он был готов спорить на миллион долларов, что это не компот, а сильная кислота. Скорее всего, серная. Найти ее можно не только в школьном кабинете химии, но и в любой котельной — кислотой чистят котлы. Мало кому придет в голову использовать ее как оружие самозащиты, но убить с помощью нее можно.

— А ну спокойно. Спокойно…

То ли его слова подействовали, то ли девчонка смирилась с неизбежным. Только теперь, крепко держа незнакомку за обе руки, Антон получил возможность рассмотреть ее получше. Выше среднего роста, стройная, худенькая… нет, подумал Караваев, это от истощения, а сложена она хорошо. Но блокадной худобы, как у многих, не заметно. Значит, ела хотя бы через день. Чуть бледное лицо с заострившимися чертами, в которых угадывалась былая плавность, обрамляли длинные спутанные волосы; темно-русые, почти черные, они выбивались из-под шапки.

Симпатичная. Объективно, не только по его стандартам. Раз это видно даже сейчас, раньше она явно была из тех, кто выделяется в толпе и заставляет мужчин оборачиваться. Уж у кого, а у Караваева глаз наметанный. Ее не портили ни обветренная кожа, ни свежие кровоподтеки и царапины на лице, ни темные круги под глазами — все вместе это напоминало своеобразный готический макияж. Антон подумал о том, как она будет выглядеть без этих тряпок, в которые, как и во все наверху, намертво въедалась пропитавшая снег сажа.

— Откуда ж ты взялась? — задал он первый вопрос, обретя дар речи. Еле сдержался и не добавил «чудо».

Она молчала, будто не слышала вопроса.

— А… Ты, наверно, не разговариваешь с незнакомцами. Ладно, меня зовут Антон. Вот теперь, когда я для тебя больше не чужой, мы можем поговорить?

Она ничего не сказала, но по лицу и глазам он понял, что услышан.

— Где-то я тебя видел, — продолжал Антон. — Не припоминаешь? Может, на какой-нибудь дискотеке? Или, чем черт не шутит, по телевизору? Ты мне кого-то напоминаешь.

На секунду ему показалось, что губы девушки усмешка.

— Это вряд ли, — чуть слышно проговорила она.

Один из товарищей Антона раньше работал спасателем. Из тех, что выезжают освобождать детей, застрявших между прутьями кроватки, и спасать самоубийц, висящих на руках под балконом. Он рассказывал, что человека из состояния шока выводят, втягивая в такую ни к чему не обязывающую беседу. Можно еще матом обложить, но в этой ситуации такой вариант не подходил.

— Как тебя зовут?

— Настя.

Антону показалось, что приятнее этого голоса он не слышал. В прежней жизни он укладывал женщин штабелями, да и в Убежище, где наблюдалась демографическая диспропорция не в пользу слабого пола, у него было три подружки. В любовь с первого взгляда он не верил, но было в девушке что-то такое, что заставляло взглянуть во второй. И в третий. Напрасно он встретился с ней глазами. Антон просто хотел проверить, как она, и вот пропал. Возможно, на всю жизнь.

Они шли мимо гаражей обратно к дому, где ждал Мельниченко. Караваеву не пришлось тащить ее за собой: девушка семенила за ним следом, не отставая ни на шаг. Лучший признак того, что, несмотря на шок, с головой у нее все в порядке: собаки могут еще крутиться поблизости.

— Так откуда ты, если не секрет, будешь? — повторил он.

— Из метро, — неожиданно ответила то ли девочка, то ли виденье.

— А раньше?

— Нет никакого раньше.

— Прости, — он вздохнул. — Мог бы догадаться. Мы все через это прошли. Но ты больше не будешь одна, поверь мне.

К их приходу Борис уже уложил добычу на санки. Когда он увидел, что товарищ возвращается не один, у него чуть челюсть не отвисла.

Увы, больше они из найденыша слова не вытянули. Может, Настю смущал Мельниченко, улыбающийся и ощупывающий ее фигуру сальным взглядом. Вопросы «Как ты выжила?», «Чем питалась?» остались без ответа. Только на «Хочешь есть?» последовал быстрый кивок.

Пятью минутами больше, пятью меньше — теперь это роли не играло. За такую груду мяса им многое спишут. Можно зайти в подъезд и передохнуть — у девушки непонятно в чем душа держалась, того и гляди в снег упадет. Сколько же она просидела в той будке? Когда они присели на диван одной из квартир первого этажа, Карабас открыл банку тушенки, выложил еду в миску и с помощью карманной горелки на сухом спирту разогрел. Налил в кружку кофе из термоса, плеснул туда коньяка из фляжки. Протянул кушанье и напиток девушке. Та приняла угощение, неожиданно достала из кармана ложку и начала чинно поглощать пищу. Оба приятеля не сдержали усмешек.

Валенки на ногах — это правильно, а вот китайская куртка никуда не годится, и Караваев решил подобрать ей что-нибудь потеплее. Пока она ела, он отыскал в одной из квартир допотопный овчинный тулуп, похоже, помнивший еще коллективизацию. Непрактично, но тепло. В идеале бы, конечно, что-то похожее на доху, но где сейчас такую найдешь…

Кто она такая? Откуда взялась на его голову? До ближайшей станции метро — Доватора, отделку которой закончили незадолго до апокалипсиса — километров пять. Две недели назад туда заглядывали разведчики, и насколько знал Караваев, никого не обнаружили.

Слабо верилось, что она могла выжить в одиночку. Даже когда не трещали эти жуткие морозы, протянуть больше пары суток на улицах одному было нереально, тем более девчонке.

— Может, от «рыбаков»? — предположил Мельниченко, продолжая плотоядно разглядывать новую знакомую.

— Леший знает, — пожал плечами Караваев, поймав себя на том, что ему хочется заехать ему в дыню. — Вряд ли. Они бы своего не упустили. Тем более такую.

Последнюю фразу он произнес вполголоса.

В этот момент чей-то голос вмешался в их разговор. Проснулась рация — знак того, что их исчезновение кому-то показалось чрезвычайным обстоятельством. Магнитная буря над городом, похоже, шла на убыль.

— «Одуванчик», такого-растакого, вы там сдохли, что ли?

Всю дорогу до наблюдательного пункта одна мысль жужжала у Антона в голове, как пойманный в кулак шершень. Он понятия не имел, что делать с этой девкой. Дозорным Убежища случалось встречать людей во время патрулирования, но еще никого они не брали с собой.

«Ладно, приведем, а там видно будет, — решил Караваев. — Поди, не прогонят».

Запрет на пропуск посторонних и строжайшая тайна местонахождения имели смысл, когда вокруг бродили толпы людей. Теперь людей нет. А от одной голодной сиротки Убежище не обеднеет.

Люди в Академгородке были, несколько тысяч, — но все они покинули построенные еще при Хруще щелястые панели и перебрались в частный сектор. Меньшая часть никуда из города не уходила, другие успели побывать в лагерях беженцев и деревнях и вернулись назад, поняв, что там их никто не ждет, а шансов выжить еще меньше.

Ближе всего к Убежищу селились те, кого обитатели последнего называли «рыбаками». Люди из бункера не встречались с ними, установив только односторонний визуальный контакт. В хорошую погоду, то есть когда с неба не падает пепел, с наблюдательного пункта можно разглядеть, как у новой береговой линии мелькают огоньки. Сами Хомяк с Карабасом «рыбаков» не видели, но парни за три смены до них, рассказывали, что заметили, как пятеро мужиков, закутанных по самые глаза, точно чукчи, тащат сани с чем-то тяжелым, на манер оленьей упряжки.

Судя по тому, что «рыбаки» обжили несколько домов, их было немало: человек пятьдесят.