Помоги проекту - поделись книгой:
Нет, он был дальше, за пределами видимости… Хотя видеть она ничего не могла, потому что включить фонарик не согласилась бы за все блага мира.
— Куколка моя, ты где? Хочу к тебе…
Она слушала эти сальности в сотый раз и чувствовала в его словах режущую ухо фальшь. Он прикидывался похотливым животным, а на деле оставался человеком. Только люди сходят с ума. Она догадывалась, что вряд ли нужна ему как женщина, и даже ее ценность как мяса не стоит на первом месте. Тут другое. Он просто боялся одиночества, особенно перед лицом смерти.
— Не хочешь, значит? Ну и сиди, сучка… А я перекушу. Они, конечно, не такие свеженькие как ты, но тоже ничего. Как говорят некрофилы, старый труп лучше новых двух.
Он зашелся в припадке хохота, словно выдал блестящую остроту. Целую минуту эхо металось по коридору, делая его смех похожим на смех клоуна. Ей пора бы привыкнуть, но каждый раз, когда она слышала этот хохот, ее внутренности сжимал спазм.
— Дура… Боишься? Думаешь, я зверь, а? Если бы не я их, они бы нас уже обглодали.
На это ей нечего было сказать. Может, и так, но она скорее умрет, чем проведет еще день рядом с ним.
— А что мне с этими уродами было делать? — снова крикнул он. — Так хоть какая-то польза вышла. Давай, пожуй и ты.
Что-то упало на лед в пяти метрах от нее. Она затаила дыхание.
— Да не бойся, это не то, что ты подумала… — вывел ее из оцепенения голос, ставший вдруг ласковым и участливым. — Просто гайка. Ты еще там, родная? Пойдем со мной. У меня есть чипсы. Твои любимые, с беконом. А вот воды уже нету. Придется пить эту дрянь. Хорошо, у меня есть на чем кипятить. Хотя все равно инфекция до нас добраться не успеет.
Резь в пустом желудке напомнила ей, что у нее два дня во рту не было ни крошки. Но ее не купить такими обещаниями.
Молчание затянулось, и она превратилась в слух. Человек не приближался, но и не уходил. В абсолютной тишине она слышала его сиплое дыхание. Он тоже был простужен.
— Так что, идешь со мной? — дружелюбие исчезло, голос снова стал холодным и скрипучим. — Выходи по-хорошему, задолбало за тобой лазить.
Она не проронила ни звука, готовая бежать, если он приблизится еще на метр.
— Не хочешь? Ну, тогда я пошел. Сиди и подыхай с голодухи.
И шаги, слышно как ломается лед, и летят во все стороны брызги. Уходит. Но он вернется, что бы ни говорил. Он всегда возвращается.
Она опять осталась одна. Немного выждав, включила фонарик. Тоннель был пуст. Она вздохнула с облегчением… и в этот момент до ее уха донесся тихий всплеск.
Тело ее напряглось. Она готовилась — нет, не удирать, уходить. Не бегом, а шагом, тихо и незаметно. Потом свернуть в ответвление служебного тоннеля, спрятаться в сбойке и замереть, превратившись в камень. Осталось точно определить направление, откуда он приближался. Под землей непривычному человеку трудновато ориентироваться.
— Солнышко, — позвал голос. Еще ближе.
Никуда он не уходил. Спрятался в какой-то нише и провел ее как ребенка.
Прятаться не имело смысла, оставалось — нет, не уходить, а бежать. Вода хлюпала под ногами. Резиновые сапоги безымянного работника метро были ей велики, носки продрались, кожа покрылась волдырями. Но это были мелочи, которых она уже не замечала.
Она никогда в жизни так не бегала, но все напрасно. Вскоре сильные руки обхватили ее поперек талии, легко оторвав от пола.
— Цап-царап.
Поймал, поймал! Теперь уж ты никуда. Запер от греха в тоннеле. Как бы не потерять — все двери похожи одна на другую. Смотрит на меня волком. Убила бы, если б могла.
Опять предлагаю мясо. Ни в какую, дура.
В баке осталось дня на четыре. Дальше придется кипятить ту, что в тоннелях. Радиация… Ну и что?
Вижу свое отражение в воде. Живой труп, бляха-муха. Ниче… Осталось недолго.
Хорошо вдвоем. Никто нам не мешает, могу проводить с ней все время. Она не возражает, и, по-моему, даже не замечает моего присутствия. Бедная… Но теперь, по крайней мере, никто не запретит мне заботиться о ней.
Она напоминает ребенка-аутиста. Уверен, что не разучилась говорить, просто потеряла к этому интерес и оборвала все нити разом. Пусть она находится где-то в своем мире (мирах?), но мне все равно хорошо с ней. Если б не ожидание развязки я бы мог назвать себя счастливым. Нет, я не боюсь смерти, но меня угнетает неизбежность расставания.
Больно смотреть на ее тело — как же она исхудала. Ребра того и гляди проткнут тонкую кожу, а сквозь нее — или я брежу? — можно увидеть сердце. Они пульсирует, гонит вязкую остывающую кровь по венам и артериям, но с каждым ударом все медленнее и медленнее. Нет, наверно мерещится.
Упорно отказывается от мяса. Ну, ничего. Сумею ее убедить.
Прошлой ночью (или днем, я сбился со счета) это был последний раз, когда я слышал от нее связные предложения. Она не говорит, даже когда я к ней обращаюсь. Может только кивнуть или покачать головой, и редко-редко когда выдавит из себя пару слов, а потом снова молчит. Почти все время проводит, сидя на кровати и глядя то в пол, то в потолок. Сердце кровью обливается. За что нам это? Что мы такого сделали?!
(Хотите знать, что она мне тогда сказала? «Даже если ты последний мужчина на Земле, не буду с тобой. Провались, сволочь»).
Вот тварь. Думает, чистенькая такая, а я зверь, чудище долбанное. Ничего, я ее низведу до своего уровня. Есть одна идейка: приготовлю гуляш, мелко накрошу и пожарю вырезки. Скажу — «крысятина», и съест как миленькая.
Забавно. Аж руки трясутся от волнения.
This is the end.
Я болен. Наверно, вода. Неужели так быстро проявилась лучевая болезнь? Жар не спадает, строчки плывут перед глазами, не могу держать ручку. Думаю, это случится при любом раскладе, даже без моего участия. Но я хочу сделать это сам.
Чего ради я вообще пишу? Для археологов новой цивилизации, которые откопают наши кости?
Нет, мое послание из гроба не для них. Я пишу только для себя — отчет о проделанной работе. Пусть это будет единственное произведение, которое я закончил. Летопись необычного конца заурядной жизни.
Я благодарен ей — она помогла разобраться в себе. Открыть новые стороны. Я стал сильнее. Жаль, что встретились мы слишком поздно.
Даже не знаю, сколько градусов ниже нуля. Но разве это что-то меняет? Один хрен мы обречены. Если здесь под землей такое, представляю, что наверху.
Сегодня все должно закончиться. В обойме как раз два патрона. Я ведь должен был убить ее. Открыл дверь, наклонился над ней, поцеловал. Даже сейчас она такая красивая. Мне показалось, что она улыбнулась, хотя ясно, что не мне. И я понял, что не смогу. Оставил ее там. Ей придется умирать от жажды, она не сможет даже выйти из комнаты. Бедняжка.
С другой стороны, все к лучшему. Такая смерть искупит любой грех. Ее ведь угнетает что-то кроме нашей общей беды. «Неправильно жила» — уж не знаю, какой смысл она вкладывала в эти слова.
Все тело горит, в горле как будто трут наждачной бумагой. Но на душе радостно. Никогда раньше так себя не чувствовал. Всегда что-то мешало мне быть счастливым, даже когда у меня вроде бы было все. А теперь — чувство освобождения. Словно больной зуб вырвали.
Она спасется. Какой бы ни была ее вина, она все сполна искупила. Пусть ступает с миром. Да сам Христос не испытал десятой доли такого. Он умирал всего день, а мы тут гнием уже полтора месяца, и с самого начала знаем, что наши страдания никому не нужны и никому не помогут. Богохульство? Мне уже нечего терять. Какой там на фиг ад — я уже в аду. Глубже этой бездны нет ничего.
Пора уходить.
Вспоминаю, что забыл закрыть ей дверь. Ну и что?
Почти ничего не вижу перед собой.
До чего же у нее красивый голос… Жалко, давно со мной не разговаривала.
Ты была права, солнышко. Выход есть, и я им воспользуюсь. А ты оставайся. До скорой встречи.
Чем дальше, тем меньше верю, что это произошло на самом деле. Это сон. Сейчас нажму на спусковой крючок, и все закончится.
Решиться на это было трудно. Она понимала, что здесь внизу верная смерть от голода, но подсознание говорило, что умирать зажатой между плитами в узкой щели еще хуже. Но на этот случай у нее был пистолет.
Чем дальше она ползла, тем уже становился лаз. Оказалось, даже хорошо, что она так исхудала за эти дни. То и дело ей казалось, что стенки приходят в движение и смыкаются как пресс. Но еще можно протиснуться вперед, хоть для этого пришлось бы оставить на острых краях лоскуты кожи и клочья волос.
Может, надо было снять ватник? Вдруг зацепится? Но если снимешь, долго ли сможешь протянуть, если наверху не найдется замены?
Она сможет, она хрупкая… Особенно теперь.
И вот она выбралась.
Первые же секунды наверху оказались кошмарным откровением. Это тоже был ад на земле, только новый круг. Часы показывали одиннадцать дня, но кругом было темно, как в полночь. Неба не было. Вместо него над головой снова нависли низкие своды подземелья.
Внизу тоже было холодно, но тамошний холод не шел ни в какое сравнение с поверхностью. Кроме жуткого мороза тут был еще ледяной ветер, от которого хотелось забиться обратно в вентиляционную шахту. И все же она пересилила себя и двинулась вперед, где ей померещились слабые отблески света. Лучше умереть здесь, чем там, внизу.
Глава 4. ДОЗОР
Выл усиливающийся ветер. Это был единственный голос безмолвных руин, он то свистел, то рокотал, то завывал в пустых домах.
То, что раньше было городом, тонуло в сером снегу. Полутораметровым слоем снег покрывал улицы, дворы, тротуары. В естественных оврагах тот слой превращался в трехметровый. К счастью в Академгородке не было рытвин и расселин, которыми покрылся асфальт центральных районов города после наземного взрыва. Опасаться можно было разве что открытого канализационного люка.
Частокол выщербленных темных домов-утесов обрамлял ущелье бывшего проспекта. Два человека, пригибаясь, словно идущие в атаку солдаты, брели по проспекту у самого тротуара, обходя снежные бугры автомобилей. Тут было безопаснее всего. Возле домов есть риск напороться на острый обломок; к тому же порой с крыш — или верхних этажей тех строений, где крыш не осталось — сходили натуральные лавины, и срывались куски шифера.
Каждый день, шесть раз, таким образом проходила смена караула. Выбравшись из Убежища через запасной выход на пустыре, часовые добирались до точки своим ходом. Вездесущий «режим радиационной защиты» заставлял обходиться без разводящего. Глупо было подвергать кого-то из руководства облучению только затем, чтоб тот проследил, как они дойдут до поста. Куда им деваться с подводной-то лодки?
Надо было пройти пятьсот метров. Первые пять минут они держали путь в правильном направлении. Вдали показался новый берег. Место, где остановилась вода.
Они знали, что Обского моря больше нет. На большей части исчезнувшего водохранилища раскинулось огромное болото, которое с наступлением холодов покрылось коркой льда, а сама Обь, скованная метровым ледяным панцирем, стала значительно шире.
Удар цунами разрушил или подмыл фундаменты всех зданий на расстоянии ста метров от береговой линии.
Им надо было идти прямо — отсюда уже виден был угол девятиэтажного дома, где располагался НП.[6] Там их ждала — не дожидалась предыдущая смена.
Но они отклонились далеко в сторону.
Одеты и вооружены они были одинаково — плащ-палатка поверх верхней одежды, лыжные очки, шарф, закрывающий остальную часть лица, автомат и непромокаемый рюкзак за спиной. На ногах спортивные снегоступы. У одного прибор ночного виденья, у другого мощный тактический фонарь, луч которого, будучи направленным в глаза, ослепляет человека или зверя на две минуты. ОЗК и противогазы больше не требовались.
Дождавшись интервала между порывами ветра, один из них наклонился к напарнику, который, в отличие от большинства уцелевших, мог похвастаться пятью килограммами лишнего веса.
— Не передумал, Хомяк?
— Нет, — буркнул тот в ответ. — Треть тебе.
— А ху-ху ни хо-хо? Половина, — даже не отрезал, а отрубил первый, — и ни банкой меньше.
— Не пойму, ты тут тогда зачем, Антон? — вяло запротестовал полный. — Это получится, я тебе свой тушняк дарю.
— Ты мне платишь, как это… за эскорт. Не хочешь — иди один. Сталкер Хомяк, брутально звучит, — его более стройный собеседник чуть не покатился со смеху.
— Да пошел ты. Сорок процентов.
— Чего? — тут уже его кореш не сдержал хохота. — Может, еще косинус Пи извлечь? Или половина, причем баночки выбираю сам, или идем на пост как паиньки.
Толстому не оставалось ничего, кроме как скрепя сердце, сдаться.
— Ну ты, Карабас, и клещ в натуре. Сразу видно, бывший бандит.
— Бандиты бывшими не бывают, — многозначительно проронил парень с необычным прозвищем. — Да и какой я бандит. Так, деятель малого наебизнеса. У нас пол-России таких было.
Сам он явно был продуктом дружбы народов — на смугловатом лице странным диссонансом смотрелись голубые глаза. Вид у него был такой, будто он постоянно рвался в дорогу, и даже находясь в состоянии покоя, обдумывал следующий бросок.
Звали их Борис Мельниченко и Антон Караваев, познакомились они в армии. Оба были обычными парнями: сидя у родителей на шее, учились по специальности, название которой с трудом держалось у них в голове. Тусовались, бухали с друзьями, блядовали — как все. Потом один вылетел с пятого курса и загремел в ряды вооруженных сил, когда «предки» отказались давать взятку военкому. Второй отучился и пошел в армию сам, чтоб испытать характер на прочность, хотя и на гражданке ему было неплохо — безобидное Интернет-мошенничество, осуществляемое в соответствии с заветом Остапа Бендера чтить Уголовный Кодекс, давало каждый месяц хорошую добавку к стипендии.
Служить им выпало аж два года, срок продлили как раз накануне, когда государство поняло, что с популизмом пора завязывать, иначе носить форму от кутюр будет некому. В армии они не бедствовали. Конечно, в первые полгода чуть хлебнули лиха, но потом врожденная изворотливость помогла и здесь устроиться.
Все изменилось, когда в один прекрасный день мир провалился в глубокую задницу. От взрыва лютой дряни родная мотострелковая часть превратилась в ад вопящих живых факелов, детонирующих боеприпасов и сносящих головы обломков. Им повезло — один как раз отправлялся в увольнительную и подходил к КПП, второй на этом КПП дежурил, когда с неба начали падать подарки, от которых не убежишь.
Но они убежали. Как колобок, который и от бабушки ушел, и от дедушки ушел — в./ч. их была достаточно далеко от Новосибирска, ударная волна лишь хорошенько ударила по мозгам, а вспышка ослепила на пару часов, а не на всю жизнь.
Утро третьего дня они встретили уже в компании. В стихийно образовавшейся даже не банде — признанного главаря не было — а просто в ораве оборванцев с автоматами, которая шарилась по коттеджным поселкам на берегу и трясла богатеньких буратин, попутно вышибая им мозги. Вскоре к ним прибились какие-то уголовные, селяне, бабы, и пошла потеха. Ватага лихих людей отрывалась как в последний раз. Не то чтобы им нравилась разбойная жизнь. Мельниченко и Караваев несколько раз порывались послать этих отмороженных ублюдков к такой-то матери, но каждый раз задавали себе резонный вопрос — а куда уйти? Все их родные и знакомые обитали в этом городе. Поэтому решение всякий раз откладывалось. Они жили как в бреду, редко просыхая, и от бесконечной кровавой оргии постепенно теряли связь с реальностью.
А потом члены бандгруппы начали умирать. Наверно, не надо было жрать ту корову — пусть бы себе бродила. Консервов и еды в запечатанных упаковках им хватило бы на месяц. Нет, шашлыка всем захотелось под водочку… кретины. Они вообще о радиации мало что знали — деревенские пацаны, которые читать-то и зубы чистить научились в армии, да блатные с этапа, все в крестах и куполах. Вот и начали лысеть, блевать кровью, а потом и ноги по одному протягивать. Когда процесс зашел далеко, Антон и Борис с несколькими бывшими сослуживцами, тоже здоровыми, собрали всю еду, и покинули занятый шайкой дом, который теперь напоминал лепрозорий.
С помощью радиостанции, так же прихваченной у без пяти минут мертвецов, они поймали позывные каких-то спасателей из Академгородка. Туда и направились. А добравшись до места, увидели, что населенный пункт разрушен, полностью обобран и покинут… Но Убежище действительно существовало, и счастливчикам удалось к нему выйти. Их приняли, сделав огромное исключение. Оба они не имели никакой специальной подготовки в деле выживания, кроме практики, но были почему-то сочтены полезными.
Правда, все продукты у них изъял на входе дежурный пост ООП.[7] Но никто не знал, что столько же еды и полезных ништяков Хомяк в полном соответствии со своей кличкой успел припрятать в последний день свободной жизни, даже не поставив своего приятеля в известность, пока тот спал. Именно туда товарищи решили наведаться по дороге на дежурство.
Деваться Хомяку было некуда. Если уж идти в самоволку, то вместе; по одному потом не отмажешься. Но самое главное — страшновато лезть туда в одиночку. Мельниченко подозревал, что это его последний шанс достать заначку. Не всю, но столько, сколько они вдвоем смогут пронести вниз, не привлекая внимания. После этого он спрячет тюк за вентиляционной решеткой в малолюдном коридоре и будет брать по паре банок в день. Съедать можно в туалете, чтоб никто не видел.
Две недели он ждал этого дня. После отлучения от склада, последовавшего за показательной расправой Бати с расхитителями, начались его черные дни. Никакого обвинения ему не предъявили, но стабильно ставили на самую грязную и тяжелую работу: он месил раствор, убирал мусор, работал на отстойнике. Питался как все, то есть впроголодь, и жестоко ностальгировал по временам, когда в его распоряжении был широкий выбор продуктов. Только память о расстрелянных корешах, чьи тела на три дня выставили для публичного обозрения, возвращала к реальности.
Он понимал: сейчас или никогда. В следующий раз его очередь дежурить придет нескоро, или не придет вообще, если напротив его фамилии в журнале облучения уже натикала большая цифра. Спасибо, блин, за заботу. Радиации Борис боялся как огня, но еще больше его пугало, что тайник могут найти.
Еще в раздевалке Хомяку пришлось показать будущему напарнику мятую-перемятую схему. На карте были обозначения, понятные ему одному — стрелочки, кружочки: здесь золотишко в канализационном люке; тут полный гараж сотовых и ноутбуков; а здесь деньги, много денег: и евро, и доллары, и «деревянные»… это он с товарищами сделал еще до прихода в Убежище, когда думал, что скоро все перемелется, и он вернется к прежней жизни обеспеченным человеком. Теперь весь этот хлам не имел цены. Про деньги можно забыть, как и про технику; да и драгметаллы с камушками если и войдут в цену, то в далеком будущем, а он о внуках не думал. Но были вещи, которые пригодятся уже сейчас.
Например, тушенка в подвале девятиэтажного дома. Или другие консервы и сгущенка в квартирах на втором и пятом этажах. Он старался не класть все яйца в одну корзину, чтоб не лишиться всего из-за чьего-нибудь не в меру развитого любопытства.
— Значит, легенда такая, — выдернул Бориса из приятных размышлений Караваев. — Нарвались на стаю, пришлось спрятаться, отсиживались в доме. Говорю только я, понял? Будешь пороть херню, урою.
Поделиться книгой: