Сердцебиение

Ясно одно — родом он не из этих мест. Человек, которому знаком город, не станет изучать его с таким сосредоточенным видом. Я искоса кинул взгляд на соседа. Черта с два проведешь ты меня своим свистом, подумал я. Ну и взгляд — цепкий, ничего не упустит. Нет, на женщин таким взглядом не смотрят.

— Честно говоря, я эти места знаю плоховато, — сказал я.

Парень перестал свистеть.

— Я ведь тоже приехал сюда совсем недавно, — продолжал я.

Однако парень не клюнул, даже рта не раскрыл. Хочет, наверное, чтобы я думал, будто он просто так, из любопытства глазеет по сторонам. Я свернул на привокзальную площадь и медленно поехал мимо клумбы с цветочными часами. И тут глаза парня внезапно сузились, взгляд беспокойно зашарил по площади. Взгляд острый, как игла. С особой сосредоточенностью парень рассматривал выход из вокзала, когда машина проезжала мимо дверей, он стиснул зубы, у рта пролегла резкая складка.

— Объедем площадь еще разок? — предложил я.

— Зачем? — спросил парень и повернулся ко мне, изображая недоумение. — Вам здесь что-нибудь нужно?

— Мне-то нет...

— Мне тоже.

Я, смутившись, отвел взгляд и выехал с площади. Парень снова принялся насвистывать. Да, такого не подловишь. Судя по всему, он твердо решил не говорить со мной ни о чем важном. Ну что ж, если ему хочется, я тоже буду помалкивать. Не скажу ему, зачем я приехал в город. Впрочем, может быть, он и так знает. Даже и о том, что находится в бандероли. Скорее всего, бандероль предназначается не мне. Так кому же? Выходит, парню — ведь здесь никого больше нет. Наверное, я один блуждаю в потемках, а ему все известно. Да, это самый логичный вывод.

Я — временная наемная сила, но парень наверняка занимает иное положение. Он — важное звено в организации, возглавляемой С., полноправный член «фирмы». Я более или менее могу предположить, почему С. не посвятил меня в суть дела. Или он доверяет мне только частично, или считает, что человеку, думающему лишь о себе, вообще доверять нельзя, или же решил меня сначала испытать. Хотя не исключено, что С. собирается использовать меня только один раз, а потом послать куда подальше. Я бы на его месте поступил именно так. Человек, которому скоро стукнет сорок, плохо поддается «промыванию мозгов». Лучшее доказательство тому, что я не ошибаюсь, — высокая плата за мои услуги.

Что, интересно, испытал С., увидев меня после семнадцатилетнего перерыва? Что он подумал, когда пришел в мое убогое жилище — в таких даже бедные студенты не живут — и увидел меня, подыхавшего на койке от жары? Я тогда смутился и сел на кровати, пробормотав: «Ну вот, так я и живу». Что он чувствовал, глядя на меня? Наверное, мысленно потешался. Но виду не подал, ни словом, ни жестом не выдал насмешки. Если бы я почувствовал в его поведении снисходительность или брезгливость, я бы не стал с ним разговаривать, а в два счета выставил бы за дверь. Ячменный чай, которым я его угостил, С. выпил до последней капли и до самого ухода сидел вежливенько так, не развалясь. Не все, что он говорил, было приятно выслушивать, не нравилось мне и то, что он ничего не рассказывает о себе, но я понимал — это в интересах дела.

И все же нет, не верю я С. Чтобы я стал доверять ему полностью, на все сто, должен пройти не один год. А парень, он ему верит? Или его заставили верить? Какой идеей руководствуется он, делая свое дело? В его возрасте я тоже кое во что верил. Верил в свой талант, в знания, в то, что я не такой, как все. Благодаря моим достижениям самые бездарные сотрудники фирмы и те получали дополнительные премиальные. И все окружающие отдавали должное моим способностям.

Но теперь я больше в себя не верю, я полон сомнений. Когда я понял, что не могу существовать без напряжения, без борьбы, не могу больше работать в фирме, я стал жить один. Что за вздорная была идея — тратить двадцать четыре часа в сутки, триста шестьдесят пять дней в году только на себя. Я слишком поздно это понял.

А что будет с парнем? Не сорвется ли в один прекрасный день и он, тоже поняв, что все преодолел и всего достиг? И когда до него дойдет, что им манипулировали, он захочет полной, абсолютной свободы и неминуемо сорвется, загремит вниз. Но, вероятнее всего, он будет верой и правдой служить своим боссам и после многих лет беспрекословного подчинения сядет на место, которое занимает сейчас С.

Я затормозил возле почты. Перед тем как выйти из машины, попросил парня:

— Если пристанет полицейский из-за нарушения правил стоянки, посигнальте, чтобы я вышел, или сами отгоните машину куда положено.

На привокзальной площади полицейские смотрели на мелкие нарушения сквозь пальцы, но здесь, на улице, запросто могли придраться.

— Чтобы загудело, надо нажать вот сюда, да? — спросил парень, показывая на середину рута.

Я кивнул и вылез из машины. Одно, по крайней мере, стало ясно. Он ни черта не смыслит в автомобиле. Первоклассник и то больше знает, чем он. Значит, одним из непременных условий при подборе кандидата на мое место было умение водить машину.

Я сказал почтовому служащему, сидевшему с кислой миной за стойкой, про бандероль, показал свое водительское удостоверение, шлепнул по бланку печаткой, после чего он небрежно швырнул мне узкий и длинный сверток в коричневой оберточной бумаге. Бандероль аккуратно, крест-накрест, была перевязана бечевкой. Взяв сверток в руки, я понял, что он тяжелее, чем можно было предположить по внешнему виду. Вверху значилось мое имя, но в графе «отправитель» стояла какая-то незнакомая мне фамилия.

Вернувшись в машину, я сунул бандероль в бардачок и пытливо взглянул на парня, но тот не обратил на мои действия никакого внимания. Возможно, прикидывается. И в это мгновение я вдруг испытал непонятный душевный трепет. В напряжении я находился с того самого момента, когда взял в руки сверток, мое неугомонное воображение заработало вовсю. Надо успокоиться. Перед тем как дать газ, я несколько раз глубоко вздохнул.

Парень опять насвистывал. Надоел до смерти. Этот чертов свист начинал раздражать меня не на шутку. Надо же какой супермен, все нипочем. И до свертка ему дела нет, скажите пожалуйста. Хоть бы взгляд кинул в сторону бардачка. Я был зол. Зол и возбужден. Временами даже забывал, что сижу за рулем, — не следил за дорогой, один раз чуть не проскочил на красный свет.

Свернув на тенистую улочку, я остановил машину возле магазина рыболовных принадлежностей. На сей раз парень тоже вылез из автомобиля и последовал за мной. Все дверцы я закрыл на ключ — боялся за бандероль. Парень тем временем подошел к витрине, присел на корточки и стал внимательно разглядывать золотых рыбок, плававших в аквариуме.

— На корюшку? — переспросил хозяин лавки и покрутил головой. — Что-то рановато.

— Ничего, — ответил я. — Нам ведь только так, позабавиться.

Хозяин нацепил на нос очки, висевшие у него на шее на тонкой цепочке, и ушел в глубь магазина, пошарил там по полкам и тут же вернулся. Он вручил мне две короткие удочки с маленькими пластмассовыми катушками.

— Вот, это на корюшку. — И добавил: — А ловить надо на червя, — и принес из холодильника четыре виниловых пакетика с живыми червями.

Один из покупателей, лысоватый мужчина, стоявший у прилавка и глазевший на меня, вмешался:

— Зря вы это, корюшка сейчас не клюнет. Уж если ловить, так лосося.

Они оба смотрели на меня как на последнего идиота. Я мысленно проклинал свою неосторожность. Теперь двое из местных жителей меня запомнят. И как я выгляжу, забудут, наверное, не так скоро. Ни к чему задерживаться. Я заплатил, взял покупки и поспешно вышел из магазина. Парень по-прежнему был увлечен золотыми рыбками, я поторопил его, и мы быстро уехали. Я-то еще ладно, но парню светиться уж совсем ни к чему. Почему я в этом так уверен?

Мы с парнем сидели за круглым белым столиком и молчали. Обед мы уже заказали, но официантка успела поставить только пепельницу и графин с водой. От солнца нас защищал натянутый над столиком полосатый красно-синий зонт, края которого бились и трепетали под дуновением ветерка, налетавшего с моря. Внизу, под обрывом, вытянулся серпом песчаный пляж, было видно, как мужские и женские фигурки копошатся в пенной полосе прибоя. Но купающихся можно было пересчитать по пальцам. У выхода из бухты стоял на якоре всего один прогулочный катер. Окружающий мир переливался и вспыхивал нестерпимо ярким сиянием, словно отлитый из раскаленного вольфрама. Плавно изогнутая линия берега, загорелые люди на пляже, покачивающийся на волнах катер, без устали машущие крыльями чайки, чернильная чаша моря — все слепило глаза, казалось, вокруг рассыпаны осколки одного огромного зеркала.

На веранде под зонтиками не оставалось ни одного свободного столика. Внутри, в зале, было прохладно, и море через цветные стекла широких окон просматривалось точно так же, но там почему-то не сел ни один человек, лишь сновали официантки в ярких передниках да торчал какой-то тип в галстуке-бабочке, наверное администратор.

Рядом проходило широкое шоссе, по которому на бешеной скорости, стирая шины о раскаленный асфальт, один за другим проносились автомобили — не успеешь разглядеть, а он уже промчался мимо, заглушив ревом мотора шум прибоя, и исчез вдали, растворился в густом от зноя воздухе. Жарко. Ох как жарко. Парень неподвижно застыл в кресле, на его белой спортивной рубашке проступили пятна пота. Откинувшись на спинку, закинув ногу на ногу и опершись правой рукой о край стола, он смотрел прищуренным взглядом куда-то за горизонт. Его электронные часы запищали — значит, уже двенадцать.

Я тоже старался избегать лишних движений, сидел развалившись, обмякший от жары. Только глазами сквозь темные очки все поглядывал по сторонам, особенно на автомобильную стоянку. Стоило кому-то приблизиться к моей машине, как я сразу дергался, готовый вскочить и броситься туда. И это при том что дверцы я запер. Оставшаяся в машине бандероль все сильнее действовала мне на нервы.

Вообще-то особых причин для волнения у меня пока не было. Ну, приехал вчера клиент, ну, пришла сегодня бандероль — всего и делов-то. А я жаждал событий, жаждал перемен. Я догадывался о том, что в бандероли. Давно догадывался — еще с самого утра, когда впервые услышал о ней от С.

Но, может, я ошибся? Попал пальцем в небо? Слишком много нафантазировал? Во всем, что касается работы, мои нервы обострены до предела. Так было всегда, еще со времен службы в фирме. Будь я таким, как все остальные, то есть обычным, нераздумывающим исполнителем, со мной, наверное, не произошло бы того срыва. И работа осталась бы при мне, и семья, и жил бы я на свете спокойно, всем довольный. «Ты так и не понял, идиот, насколько это важно — жить как все!» — крикнул брат во время нашего последнего разговора.

Справа за соседним столиком сидело целое семейство, и я время от времени поглядывал туда. Они пришли раньше нас и уже начали есть. Двое загорелых до черноты детишек, уткнувшись носами в тарелки, уплетали за обе щеки. У мамаши лицо было усталым, но в уголках рта таилась счастливая улыбка. Папаша сидел ко мне спиной, и разглядеть его я не мог. Интересно, такой же у него усталый вид, как у жены, или нет? Может быть, то сижу я сам, собственной персоной, только не нынешний, а прежний? Вряд ли... Эта семья, наверное, ведет обычную жизнь, в которой бывают бури и невзгоды, но не происходит ничего такого, что исправить уже нельзя. Удел этой пары — жить изо дня в день тихо и размеренно, не сомневаясь в правильности заведенного порядка вещей, понемногу стариться и, наконец, отойти в мир иной, ни разу не переступив черты, делящей общество на задворки и изнанку. А по какую сторону этой черты находится С.? Наверное, он не признает подобного деления, ему даже в голову не приходит, что такая черта существует. Или, возможно, он понимает, что принадлежит к изнанке, но надеется со временем превратить ее в фасад. Может быть, С. верит, что ему удастся перевернуть общество вверх тормашками, если он нарушит его законы, если станет торпедировать его такими вот парнями, для которых цена собственной жизни — копейка? Пусть не С., а те, кто за ним стоит. Нет, даже не они, а сам этот парень, который сидит сейчас передо мной.

— Ух, — сказал я, — как все вокруг тихо и мирно. Парень ничего не ответил. Даже не шелохнулся — по-прежнему сидел, откинувшись тренированным телом на спинку плетеного кресла, и смотрел вдаль.

— Скучно жить на свете, — пробормотал я.

И опять он промолчал. Высыпал в рот из бокала не успевшие еще растаять льдинки, звонко захрустел ими и проглотил. Но меня уже понесло, я решил во что бы то ни стало заставить его заговорить.

— А может, так оно и лучше. Еще немного — и наша страна, глядишь, станет просто раем.

Парень положил в рот еще несколько кубиков льда, но не глотал их, а сосал. Я с иронией добавил:

— Все у нас есть, о чем еще можно мечтать?

Ответа я так и не дождался. Парень с непроницаемым лицом смотрел на море, не раскрывая рта. Не мог он меня не слышать и не понять тоже не мог. Просто я для него — пустое место, можно не обращать на меня никакого внимания. Наверное, он не снисходит до того, чтобы тратить время на споры с таким, как я. Или решил, что не клюнет на мою удочку? А может, он из тех, кто считает, что слова вообще ни к чему, и верит только в действия?

Надо еще помахать перед ним красной тряпкой, подумал я. Открыл было рот, чтобы сказать: «Теперь в нашей жизни ничего уже не изменишь», — и заколебался. А тут как раз принесли еду. Я столько всего назаказывал, что пришли сразу две официантки. Они с трудом уместили на столике такое количество тарелок.

— Выглядит аппетитно, — разомкнул наконец уста мой клиент. Голос его звучал весело и беззаботно. — Это что, дары местных вод?

— Наверное, — равнодушно пожал я плечами, но тут же взял себя в руки и вежливо прибавил: — Вы ешьте, ешьте, в жару надо хорошо питаться.

Если б не машина, я б с удовольствием выпил пивка. Похмелье прошло еще утром, головная боль исчезла без следа, как только я получил на почте бандероль. Даже аппетит появился. Ничего удивительного — утром-то я не ел. Чувствовал я себя теперь отлично, настроение тоже было прекрасным. Как будто скинул разом лет десять.

Семейство за соседним столиком закончило трапезу, но уходить не спешило. Сидели, лениво о чем-то переговаривались. Может быть, обед в приморском ресторане — последний штрих их летнего отпуска. Но вот детишки, не слушая уговоров матери, вскочили и понеслись сломя голову в сторону берега. Глава семейства аккуратно пересчитал сдачу, сложил ее в кошелек и громко позвал расшалившихся детей. Потом вчетвером зашагали под палящим солнцем к стоянке. Кроме папаши, все подмели еду с тарелок подчистую.

Я неожиданно для самого себя спросил:

— Вы как, семейством обзаводиться не собираетесь?

Внезапность вопроса, видимо, подействовала — парень обескураженно заморгал.

— Семейством? — переспросил он и отпил воды. — Вы имеете в виду, не собираюсь ли жениться?

— Ну да. — Я продолжал есть, стараясь не смотреть на него. — Я имею в виду, не собираетесь ли и вы зажить так же, как все.

Парень на миг замер, потом глубоко вздохнул и вытер губы салфеткой. Но ответа на свой вопрос я так и не дождался.

— У меня с этим делом ничего не вышло, — сказал я и стал пить кока-колу. Увы, пиво она мне заменить не могла. Внутри накапливалось раздражение. Помолчав, я вдруг взял и ляпнул:

 — Нет ничего глупее, чем жертвовать собой ради каких-то там идей.

Парень резко поднялся с кресла и, бросив: «Пойду искупаюсь», поспешно направился к обрыву, оставив обед недоеденным. Я смотрел, как он легко, не касаясь перил, сбегает по крутой лестнице. Красиво это у него получалось. Потом он исчез, а когда появился внизу, на пляже, то казался уже маленькой букашкой. Я все следил за ним взглядом. Похоже, он на меня разозлился. Или просто ему надоело сидеть на месте — смотрел-смотрел на море и захотел искупаться. Может, парень с самого начала только об этом и думал, а все, что я ему тут нес, пропускал мимо ушей. Я вспомнил, как С. сегодня сказал про него: «Пускай этот делает все что захочет». Подходя к воде, парень сбросил одежду и, оставшись в одних трусах, зашлепал по мелководью. Зайдя по пояс, он упал грудью вперед и поплыл. Рассекая волны, он удалялся все дальше от берега. Я же продолжал есть, отгоняя ладонью жужжавших над столом мух.

Может быть, в море парень мысленно спорит со мной? Если тебя одолевает скука, думает он, наверное, сделай так, чтобы изгнать ее из жизни. И еще: наша страна не становится раем, а катится в тартарары — или что-нибудь в этом роде. Время от времени парень переставал работать руками и ногами и покачивался на волнах, лежа на спине. Я подумал, что он похож на огромную хищную рыбину, у которой в пасти притаилось несколько рядов острых, как бритва, зубов. Но если он акула, то никакой подходящей жертвы поблизости не было. Никто больше не заплывал так далеко, все остальные плескались возле самого берега.

Я не плавал со студенческих лет. Хотя нет. Один раз, вскоре после женитьбы, когда еще не родился наш старший, мы ходили вдвоем с женой в городской бассейн. Она плавала куда лучше, чем я, и намного быстрее. Меня хватало максимум на пятьдесят метров, а жена запросто проплыла бы и в десять раз больше. Помнится, она сказала тогда: «Если ты будешь тонуть, я тебя спасу».

Ничего, я и без нее не утонул. Держусь на плаву сам. Достаточно было С. протянуть мне руку, и я выкарабкался.

Я снова посмотрел на море. Теперь из воды торчало уже несколько голов, и я не мог различить, где там парень. Может, он нырнул? Жены у такого, конечно, нет. И не думаю, что он где-то когда-то работал. Не похоже на то. Почему у парня такой вид — будто у него вообще нет прошлого? Какой-то он неживой, прямо не верится, что за плечами у него прожитые годы. Создается ощущение, что он с самого рождения жил один, ни с кем не общаясь, даже в его связь с С. поверить трудно.

Я окинул взглядом морской простор. Только небо и вода — нет, далеко-далеко белела стая чаек, то падая на волны, то вновь взмывая к облакам. Наверное, там отмель, и во время шторма на том месте вздымаются пенные буруны. Но сейчас море везде было одинаковым. Да, так и не отправился я в плаванье. Где мне, человеку, которого и искупаться-то не заманишь, вырваться за линию горизонта? О, я прекрасно понимаю, в чем мой изъян. Мне недостает решимости. Я потому так и тянул с уходом в море, что жизнь не тряхнула меня как следует. Бросил работу, ушла жена — все это так, но по-настоящему меня еще все-таки не прижало. Вот С. — тот сразу смог припереть меня к стенке.

Я живу в мире фантазий. С тех самых пор как остался один, в течение трех долгих лет я ни разу не столкнулся с реальностью, и эта искусственная, ненастоящая жизнь продолжается до сих пор. Как только я понял, что голодная смерть мне не грозит, что я как-нибудь проживу и в одиночестве, все напряжение куда-то схлынуло. Я утратил почву под ногами, и больше у меня ни в чем нет уверенности. Все кажется мне продолжением одного и того же бесконечного сна — эти незнакомые края, горная вилла на лесистом берегу озера, телефонные звонки С., живущий под одной со мною крышей парень, приблудная дворняга, трехразовое питание, набитое купюрами портмоне оленьей кожи, таинственная бандероль.

Прожитые сорок лет словно бы и не имеют ко мне никакого отношения, их как будто и не было. Вырастившие меня родители, их старость и смерть, старший брат, двадцать пять лет просидевший за одним и тем же столом в мэрии, младший брат, погибший во время пожара, места, где я жил, знакомые, жена и дети, вереница крупных и мелких событий, составлявших когда-то мою жизнь, — до всего этого мне дела больше нет. Передо мной бескрайнее небо и бескрайнее море, залитый солнцем мир, в котором нет места тени. Насколько хватает глаз, катятся волны, над ними — невидимый пар, беззвучно сталкивающиеся атмосферные потоки. Вспыхивающие над морем солнечные блики слепят меня, пронизывая светом все мое тело, наполняют душу трепетом и радостным волнением. Я свободен. Ни С., ни этому парню, ни вообще кому-либо из живущих на земле такая свобода и не снилась. И я без сожалений расстаюсь с мечтой о работе на сейнере — она легко растворяется в бездонном синем небе. Теперь будем решать, как жить дальше. В течение краткого мига я вижу оскаленную пасть невиданной гигантской рыбы, слышу свист урагана и бешеный рев яростной толпы... Если бы из порта сейчас уходило судно, я бы не задумываясь уплыл на нем куда глаза глядят. Пусть хоть грузовое — наплевать. Есть отличный, древний как мир способ бегства: спрятаться в трюме и сидеть там до тех пор, пока корабль не отойдет от гавани подальше, а потом можно вылезать на палубу — и будь что будет...

Вдруг я заметил, что парень уже на пляже. Наплававшись, он теперь лежал на песке, подставляя тело жгучим лучам солнца. Его сразу можно было отличить от остальных — выдавали обычные, не купальные, трусы и белая незагоревшая кожа. Если он не хочет выделяться из толпы, ему надо поскорее загореть. И тогда, сколько бы он ни торчал на площади перед вокзалом, подозрений ни у кого не возникнет — обычный паренек, приехавший отдыхать на море, здесь таких тысячи.

Когда трусы подсохли, парень встал. Стряхнул прилипший к телу песок, надел штаны и рубашку, пригладил волосы и, держа туфли в руках, двинулся к высокому берегу. Обрыв заслонил его, и снова я увидел парня уже наверху. Цвет лица у него пока не изменился, наверное, загар проступит завтра.

— Ох, хорошо, — сказал парень. — Просто здорово. — Он сел за стол и продолжил прерванный обед. — Море здесь совсем чистое.

Я зажег сигарету и посмотрел на морскую ширь, потом снова перевел взгляд на парня. Его лицо казалось совсем детским — наверное, из-за мокрых волос. И на этого мальчишку С. возлагает столько надежд? Это что, символ их идей и устремлений? Опять меня заносит. Может быть, я вообще напридумывал себе невесть что. Нафантазировал про какие-то тайные замыслы, которых, поди, и в помине нет, и теперь сам себя накручиваю... Нет, это не фантазии.

Подобрав все до последней крошки, парень тщательно вытер рот и пальцы — для этого ему потребовалось несколько салфеток — и запил обед стаканом воды.

— Спасибо, все было очень вкусно, — сказал он.

— Ну что, поедем потихоньку? Уж больно здесь жарко.

— Поедем.

Я заплатил по счету и пошел следом за парнем к стоянке. От раскаленной на солнце щебенки полыхнуло таким жаром, что у меня даже голова закружилась. А в машине вообще было как в печке. Я открыл дверцы, врубил кондиционер на полную и подождал, пока из салона не уйдет нагревшийся воздух, только потом мы сели внутрь.

Солнце стояло в зените, жара достигла высшей точки. В небе — ни тучки. Дождя сегодня явно не будет. Опять было не продохнуть от пыли — как будто и не лило вчера до глубокой ночи. По шоссе сплошным потоком шли машины, и мы еле тащились.

Парень, похоже, был в прекрасном расположении духа. Опять рассвистелся. Во мне росло раздражение. Не прошло и суток, как я увидел его впервые, а он мне уже успел до смерти надоесть — говорить ни о чем серьезном не желает, даже имени не называет, тоже мне. Устал я подыскивать нейтральные темы для разговора, прощупывать его, пытаться что-то выведать. Теперь меня волновало только одно — содержимое бандероли, засунутой в бардачок. При одной мысли о том, что там, внутри, странный ток проходил по плечам и рукам.

Пожалуй, завалюсь-ка я спать, когда вернемся на виллу. Поставлю кресло на прохладную террасу и продрыхну до самого вечера, окруженный щебетанием птиц и стрекотом цикад. А этот пускай делает что хочет. Пусть сам развлекает себя как знает: смывает в душе впитавшуюся в кожу соль, отправляется на прогулку с собакой или торчит у себя наверху взаперти. Мне до него дела нет. Все разъяснится в свое время. Недолго ждать — каких-нибудь несколько дней.

Вдруг парень сказал:

— У каждого человека своя дорога в жизни. По-моему, так.

Я не сразу сообразил, что это он отвечает на мои вопросы. Искоса взглянув в его лицо, я подождал, не скажет ли он чего-нибудь еще, но парень молчал.

Солнце начинало клониться к закату, и терраса оказалась в тени. Но времени до вечера оставалось много, и косые лучи еще ярко освещали стволы деревьев. На берегу озера наверняка продолжало жарить вовсю. Я лежал, удобно устроившись на двух шезлонгах, и не спеша оглядывал все вокруг. Взгляд был слегка затуманен после сна.

Над травой порхали бабочки, они прилетели сюда из-за горы, с болота. Пока на вилле не было парня, я успел хорошо изучить окрестности. Изучать, правда, особенно было нечего. Все речушки и ручейки впадали в озеро, отлогие склоны гор заросля высокими травами. Тут не заблудишься даже самой темной ночью — достаточно взобраться на любой из холмов и посмотреть, в какой стороне озеро. Вершины гор покрыты густым лесом, в котором найти человека не так-то просто.

Сколько это я проспал? Никак не меньше часа. Собака лежала, свернувшись, у моих ног и мирно посапывала во сне. Все не могла оправиться после пробежки вокруг озера. Когда мы вернулись из города, она спала на том же самом месте. Я вспомнил, что произошло потом. Как только машина остановилась, парень открыл бардачок, взял оттуда бандероль и быстро ушел к себе на второй этаж. Даже слова мне не сказал. Надо будет доложить об этом С., когда тот позвонит. Или ни к чему? Наверное, парень действовал в соответствии с полученными инструкциями. Жаловаться мне не на что.

Шум с озера все не утихал. Крики, рев моторов, музыка сливались в единый нестройный гул, раскатывавшийся эхом по горам. Парень тоже, конечно, все это слышит. Временами доносятся автомобильные выхлопы — ну точно как выстрелы. Они здорово мешали мне спать — кто-то, наверное, приехал сюда на машине с неотрегулированным двигателем. Мой погибший младший брат обожал возиться с автомобилями, что то там в них переделывал, перелаживал. Почти все деньги — и те, что мы со старшим братом присылали ему на учебу, и те, что сам зарабатывал, — он тратил на свое хобби. Когда сгорел дом, в котором брат снимал комнату, его обугленный труп лежал на груде автомобильных деталей.

Парень как поднялся к себе, так и не выходил. Окна в его комнате были закрыты, шторы задвинуты. Спит, что ли? Ничего удивительного, если он устал, — утром кросс вокруг озера, потом заплыв в море. А может, он сидит посреди своей запертой, душной комнаты и изучает содержимое бандероли. Для того, что там, по-моему, должно находиться, сверток легковат. Но внутри металл — это точно.

Ужинать будем попозже, после захода солнца. Слишком плотно пообедали. А пока можно еще поваляться. Пес лежал все так же неподвижно, но время от времени приоткрывал глаза. Он даже не притронулся к миске с молоком, которую я перед ним поставил. Уши, однако, торчком — слушает звуки, доносящиеся от озера. Оттуда действительно слышится что-то новенькое.

Я знаю, кто устроил это представление: молодой европеец, мы видели его возле пансиона (того, у которого весь фасад в розах), когда ехали обратно из города. На спине у юнца висел аккумулятор, усилитель и магнитофон, над головой торчали две длинные металлические палки, на каждой из которых было установлено по два динамика. Я еще подумал, что паренек похож на кузнечика. Сам он помалкивал, да и голос с магнитофонной ленты звучал не его, а какого-то японца. Юнец, видимо, должен был просто таскать свою шарманку по улицам, выбирая те, что помноголюдней.

Голос с пленки вещал мрачно и торжественно, разносясь на всю округу. Таким речам не место на курорте, они разрушали всю праздничную атмосферу. Начиналась проповедь словами «О закоренелые грешники!», потом голос призывал «открыть глаза» и в самом конце — «покаяться». Ничего, кроме раздражения, эти вопли вызвать не могли, никто всерьез их, конечно, не принимал. Бедный парнишка, все его труды пропадут даром. Ходит целый день, потом обливается, еле ноги волочит, а проку — ноль. Он сам виноват — плохо выбрал время и место для своих проповедей. Ему бы в конце осени или в начале зимы, в мерзкую, слякотную погоду податься в убогие городские кварталы, где живут те, кто всю жизнь выплачивает проценты по разным ссудам. А может, он страной ошибся, ехал бы себе в какие-нибудь другие края.

Сам-то он, интересно, верит в словеса, грохочущие из динамиков у него над головой? Может, это для него просто способ бесплатно посмотреть мир, побродить по разным странам? Или его юная душа все-таки пылает миссионерским огнем и он верит в свое призвание? Надеется заронить сомнение хоть в одну заблудшую душу из многих тысяч и ради этого готов сносить тяготы и унижения? Или вообще мазохист — испытывает сексуальное удовлетворение, когда его осыпают бранью и кидают в него каменья? А он, этот проповедник, к какой стороне общества он принадлежит — к лицевой или к изнаночной? Не в одном ли он лагере с С.?

С. обязательно должен позвонить, чтобы проверить, дошла ли бандероль. Телефонный звонок отлично можно услышать и с террасы. Обязательно позвонит, не нынче вечером, так завтра утром. А парень, с тех пор как попал сюда, ни разу не пытался с кем-то связаться. Наверное, все разработано до таких мелочей, что в этом нет необходимости.

Пес внезапно повернул морду к дорожке и поднялся. Кто-то шел сюда. Я тоже взглянул в том направлении, но никого не увидел. Нет, вот они — по дорожке к дому шли двое полицейских, о чем-то переговариваясь вполголоса.

Я поспешно закрыл глаза и притворился, что сплю, а сам лихорадочно продумывал ответы на возможные вопросы. Как бы дать знать парню, что здесь полиция? Ему нужно хотя бы немного времени, чтобы спрятать содержимое бандероли подальше. Не собираются же они сразу ломиться в дом?

Пес глухо зарычал. Я медленно приподнялся с кресла, делая вид, что только сейчас заметил посетителей, потом встал и подошел к перилам. Полицейские в выцветших от солнца и пота летних форменных рубашках были уже у самой веранды.

— В чем дело, господа полицейские? — спросил я громко, чтобы было слышно наверху. — А, господа полицейские? Что-нибудь случилось?

Они остановились и посмотрели на меня снизу вверх. Тот, что помоложе, спросил:

— Ваша собака не кусается?

— Не бойтесь, она смирная, — успокоил я его и притянул пса к себе за ошейник. Тот все рычал. Они что, пришли из-за собаки? Бывшие хозяева обратились в полицию? Вряд ли, тогда они тоже пришли бы сюда. Нет, собака здесь ни при чем.

Полицейские поднялись по ступенькам и остались стоять на самом краю террасы. Я-то совершенно спокоен, а вот как там парень наверху? Слышал он, как я орал «господа полицейские»? Молодой все время вежливо улыбался, но пожилой шарил вокруг настороженным взглядом, норовил заглянуть через стекло внутрь дома.

— Прошу вас, — предложил я им сесть. — Так чем обязан?