Сердцебиение

— Вы предпочитаете не пиво, а виски? — спросил я на всякий случай. — У нас и вино есть.

— Спиртного не употребляю.

— Ни капли?

— Ни разу в жизни не пробовал.

— Ну так попробуйте.

— Нет, перед делом нельзя, — покачал головой парень и с серьезным видом добавил: — И еще, говорят, алкоголь разрушает нервные клетки мозга.

Ну о чем с таким говорить. Я встал, подошел к нему и налил чаю. Потом предложил фруктов. Когда я стал убирать посуду, парень сунулся было мне помогать, но я, нажав ему на плечо, посадил его обратно на стул. Плечо было необычайно твердым. Такое ощущение, будто прикоснулся к бревну. «Перед делом нельзя», — сказал он. Перед каким делом? Зачем он сюда приехал?

Когда я вернулся из кухни в гостиную, парня там уже не было. На его тарелке остались только корки от дыни. Поднялся к себе? Не верилось, что на вилле появился кто-то чужой. Мне казалось, что я здесь по-прежнему один, как вчера и позавчера.

Дождь зачастил еще пуще. Или показалось? Может быть, это первый настоящий, затяжной осенний дождь. С завтрашнего дня, возможно, похолодает. Это было бы совсем неплохо. Лето уже надоело до смерти. Я приготовил еду для собаки. Соскреб с объедков горчицу, свалил их все в кастрюльку, перемешал и вскипятил на огне. Жратва для пса получилась — первый сорт. Потом навалю ее в миску, купленную в городе специально для собаки, дам остыть и отнесу на террасу вместе с плошкой воды.

Пес лежал на террасе, устроившись на коврике и повернув свою лохматую башку к ступенькам. Я поставил перед ним еду и сказал: «Ну, давай лопай». Подошел к перилам и смотрел на дождь. Капли посверкивали иголками в свете, падавшем из окон дома, и исчезали в бездонной темноте. Ровный, неспешный шелест дождя. «Что я здесь делаю, на этой чертовой вилле?» — задумчиво пробормотал я вслух. Услышав мой голос, пес приподнял на миг морду, но тут же снова уткнулся в миску и деловито зачавкал.

Меня сейчас окружает все то, о чем так мечтала жена. Вилла, собака, тихая, как бы отпускная, жизнь. Если бы я не бросил службу в фирме, возможно, к сегодняшнему дню все это я бы уже имел. Только дачка была бы раза в четыре поменьше, кусочек земли, конечно, тоже, собака — какая-нибудь дворняга еще почище этой, ну и отпуск само собой, максимум пять дней.

Во всей фирме никто так не вкалывал, как я. То, что компания в столь короткий срок добилась сногсшибательных успехов, объяснялось не только высоким качеством продукции и благоприятной конъюнктурой. В значительной степени стремительное расширение рынка являлось моей личной заслугой — хочешь не хочешь, это вынуждено было признать все руководство, среди директоров фирмы не было ни одного, который не знал бы меня по имени и в лицо. Как они всполошились, когда я сказал, что ухожу! Как уговаривали остаться! Мол, если чем недоволен, скажи, обещали какие-то невероятные повышения и все такое. Но я был тверд. С тех пор как сопротивление фирм-конкурентов ослабло, а наше положение стабилизировалось, я потерял интерес к работе. К тому времени, когда я решил уйти, все мои обязанности сводились к тому, чтобы сидеть у телефона да рисовать графики роста прибылей. Но я никому не говорил об истинной причине своего ухода — о том, что впереди больше ничего не светит, о том, что на меня тоску наводит подобная жизнь, когда сидишь и считаешь, сколько дней осталось до пенсии. Начальство и коллеги, естественно, заподозрили, что меня сманивают на сторону, пошли всякие сплетни.

Жена меня чуть не съела. «Ты рехнулся, просто рехнулся! — кричала она. — Я перестала тебя понимать! Ты меня больше не любишь!» Ну и все такое. Ее возмущение, безусловно, можно было понять. Как это так — взять и подать заявление об уходе, даже не подыскав нового места! Отцы семейства так себя не ведут. Но мне тогда на все было наплевать, хотелось лишь одного — уйти из фирмы. Я считал, что только так смогу снова почувствовать себя человеком. А жене я лишь сказал: «Все это была ненастоящая жизнь». И еще: «Не стану больше ишачить на других».

Тогда она сменила пластинку. Пошли рыдания. Каждый день она приставала ко мне: покажи тогда, что ты называешь «настоящей жизнью». Когда мы съезжали из дома, принадлежавшего фирме, на наемную квартиру, она захлебывалась от слез. Потом пошли разговоры о деньгах, на что, мол, жить семье. Я, чтобы отвязаться, брякнул про сейнер, но жена, конечно, не поняла. «Сейнер?!» — повторила она и больше ни слова мне не сказала, а неделю спустя, забрав детей, перебралась к своим родителям. С тех пор я ее не видел, и детей тоже. Поначалу меня донимали всякие ее родственники, мой старший брат — уговаривали, упрашивали, увещевали, но я их не слушал. По почте пришла бумажка, я шлепнул по ней печаткой2, и привет, все на этом и кончилось. За все три года жена ни разу не заикнулась об алиментах. Знает, наверное, какие у меня доходы. Вот такой неинтересный конец был у моей семейной жизни.

Прошел, наверное, год, прежде чем я понял, насколько наивны мои мечты о новой жизни. Теперь я согласен — то была дикая, нелепая выходка. И все же сожалений не испытываю. До недавнего времени у меня просто не хватало на это душевных сил. Если бы С. не посетил меня в тот день, не знаю, что было бы со мной сегодня. Если бы он не вспомнил обо мне, я не уверен, что смог бы дотянуть до конца этого проклятого лета.

И какая мне, в сущности, разница, что представляет собой С. на самом деле. Пусть он сторонник каких-нибудь маразматических политических идей — меня это не испугает. Даже если он принадлежит к экстремистской организации — мне и на это наплевать. Если же С. из тех, кто всерьез озабочен судьбами того затхлого болота, каким стало наше общество — а с того момента, когда я увидел парня, мне захотелось в это верить, — ну что ж, тогда я охотно буду им помогать. Может быть, я уже и сейчас на их стороне. И меня не волнует то, что я не посвящен в величие их замысла, даже то, что этому замыслу, возможно, не суждено осуществиться.

Наевшись и напившись, собака снова разлеглась на коврике. Сегодня из-за дождя мошек было меньше, чем обычно, и все же они вились мелкой снежной пылью в свете горевшей в прихожей лампы. «Ладно, спи, — сказал я псу. — А если тебе здесь надоело, можешь проваливать на все четыре стороны. — Помолчал и добавил: — Ты ведь свободен». Дворняга, вяло повиливая хвостом, глядела на меня умудренным, все понимающим взглядом.

На втором этаже все было тихо — ни шагов, ни покашливания. Уснул он, что ли? Еще не было и семи часов. Не проснется ли он ночью от голода? Жратвы на кухне навалом, надо было сказать ему, чтобы он брал там все, что пожелает.

Мои дела на сегодня закончены. Собачьи миски я помыл, ванну уже принял. Делать больше нечего. С., скорее всего, до завтра не позвонит. Хотел бы я знать, где он сейчас и чем занимается. Может, в своем доме, который наверняка пороскошнее этой горной виллы. Или сидит в кабинете и напряженно что-нибудь обдумывает. Это мне знакомо — сколько ночей в прежние времена провел я за своим рабочим столом, когда от страха, что сорвется крупная сделка, не мог сомкнуть глаз.

Я удобно устроился в кресле перед телевизором и стал пить пиво. Передавали новости — мелкие происшествия, то да се, в общем, всякую ерунду. Кому-то, может, это и было интересно, но ко мне никакого отношения не имело. Мир по-прежнему жил все той же нудной жизнью, когда сегодняшний день как две капли воды похож на вчерашний. Потом я просмотрел купленную утром газету — от первой до последней страницы, — но и там ничего интересного не было. Все те же избитые, шаблонные рассуждения о социальной справедливости, то же болото, никаких перемен. Парень сказал, что не смотрит телевизор. И к газете не притронулся. А я каждый день и телевизор смотрю, и газеты читаю, хотя меня от всего этого давно тошнит.

С тех пор как я поселился на вилле, во мне начал пробуждаться тот, прежний «я». Не знаю, радоваться этому или нет, не знаю даже, действительно ли прежний, но жизнь снова переполняет меня — это я чувствую. И все из-за непонятной, не укладывающейся ни в какие рамки работы, за которую я взялся. Если мои предположения не пустая фантазия, надо ждать каких-то больших событий. Очень скоро произойдет нечто из ряда вон выходящее, я почти уверен в этом, — если, конечно, С. почему-либо не откажется от своих планов. К такому выводу я пришел, лежа в ванне. И еще: смерч, который собираются поднять С. и компания, наверняка завертит меня, и в этом вихре мне, возможно, не сносить головы. Да, именно таким должно быть наиболее логичное завершение всей этой истории. Кто же станет жертвой? Парень, что спит сейчас на втором этаже? Или расплачиваться за все придется мне одному?

Даже если мне грозит опасность, С. на это наплевать. Для него я просто пешка, которой можно сделать ход, а потом спокойно взять и снять с доски. Уж этот-то умеет обращаться с людьми, оказавшимися за бортом и не знающими, как жить дальше. С. лучше меня понимает, чем можно привлечь и заинтересовать такого, как я. С самого первого дня я только и делаю, что пытаюсь разгадать намерения своего бывшего однокурсника. Чего-чего, а времени на это у меня более чем достаточно. Правда, все сплошь домыслы да вымыслы, ни одного верного факта. Строить гипотезы я мастер, только как их подтвердить? А впрочем, мне и не нужны подтверждения. Пускай будут домыслы.

Очень возможно, что С. — вовсе не центральная фигура. Хоть он и возник у моего порога, приехав из неведомого мне мира на лимузине с шофером, это еще не значит, что он — самый главный. Если пользоваться терминологией, принятой в обычных фирмах, С., возможно, нечто вроде заведующего отделом. Будь он шишкой покрупнее, вряд ли ему пришлось бы самому бегать за такой мелюзгой, как я, и упрашивать меня не отказываться от выгодной работы. Кто знает, может, и сверкающий черным лаком автомобиль, и вымуштрованные мальчики из свиты — не более чем уловка, чтобы произвести на меня впечатление? Да нет, вряд ли. Скорее всего, за С. стоит какая-то могущественная, таинственная сила. По крайней мере, с деньгами у него проблем нет. Непохоже, что содержимое моего бумажника досталось ему тяжким трудом.

Теперь с каждым днем я пива пью все меньше. И главное, пью не для того, чтобы осоветь, как раньше. Это приятно — голова остается незатуманенной. С. поставил мне только одно условие: ни капли спиртного, когда сажусь за руль. Условие это я выполняю. Да и ни к чему мне теперь напиваться. Мое воображение и без того работает на всю катушку, меня переполняют надежды. Когда парень сидел напротив, мне стоило огромных усилий сдержать тысячу вопросов, вертевшихся на языке.

О многом хотел бы я его расспросить, услышать от него всю правду. Но это, наверное, невозможно. С тем же успехом я могу надеяться, что мне удастся разговорить своего пса. Как и С., парень, конечно, ни слова не скажет о главном. Правда, ему, возможно, известен не весь замысел, а только какая-то его часть. Может, он, как и я, знает лишь, в чем состоит его непосредственное задание?

Ну, хватит гадать на кофейной гуще, подумал я. Гадай не гадай, ни до чего все равно не докопаешься. Но распалившееся воображение унять было не так-то просто. За окном чернела ночь, пиво начинало дурманить голову, и мысли накатывали одна за другой, как волны, лижущие песок. Я ничего не мог с собой поделать — слишком устал за день. Пройдет еще немало времени, прежде чем я засну. А дождь все идет. Если бы не он, можно было бы прогуляться до озера. Это так приятно — ходить по вечерней набережной вдвоем с собакой. Там на дикой скорости с незажженными фарами проносятся мимо мотоциклы и автомобили, в которых сидят бешеные юнцы, фланируют парочки, на лицах которых написано ожидание предстоящей ночи, дети, вышедшие с родителями прогуляться перед сном, с радостным визгом жгут бенгальские огни. Детский смех несется отовсюду, кажется, что, проносясь над гладью озера, он достигает противоположного берега, взметается вверх по горным склонам и поднимается в самое небо. Лениво прохаживаясь среди всей этой кутерьмы, я поглядываю по сторонам и снисходительно усмехаюсь. Почему-то я чувствую превосходство над гуляющей толпой. Но это, конечно, самообман. Не знаю, с чего я взял, что мое нынешнее положение делает меня самым свободным и независимым человеком на свете.

Здесь, возле горного озера, у людей такие довольные физиономии. За все время мне не встретился ни один человек с мрачным или озабоченным выражением лица. Публика вволю вкусила радостей лета и продолжает наслаждаться последними погожими деньками. Я и сам доволен. По внешнему виду не скажешь, что между мной и всем этим людом есть какая-то разница. А если и есть, то не столь уж значительная. Свет белых и красных фонариков, свисающих с гибких ветвей ивы, освещает меня точно так же, как прочих отдыхающих. Точно так же обволакивает меня легкая музыка, несущаяся отовсюду — из залов игральных автоматов, отелей, питейных заведений.

В глазах прохожих я обычный курортник. И очень хорошо. Мне, слава богу, нечего скрывать и не от кого прятаться. Не знаю, как С. и присланный им клиент, но я пока спокойно могу ходить в толпе, ничего не опасаясь. И все же, и все же каждый раз, наслаждаясь прогулкой, я говорю сам себе по многу раз — не реже, чем задирает лапу моя псина, — одни и те же слова: «Между всеми вами и мной огромная разница». Или: «Я не то, что вы, я не вернусь к нудной повседневной жизни, как только спадет жара...»

В воздухе, проникавшем в гостиную через проволочную сетку двери, веяло сыростью, но душно не было. Дышалось сегодня вечером гораздо легче, чем вчера. Когда я вспомнил, как обливался потом в своей комнатушке в том проклятом бараке, просто не поверилось, что это было со мной. Пусть на вилле я поселился ненадолго, но уж обратно в ту конуру не вернусь, решил я. Пропадай она пропадом вместе с тем жалким барахлом, которое там осталось. Заберу, пожалуй, свою регистрационную карточку, которую С. без моего ведома переправил в эти края, и уеду куда-нибудь далеко, в маленький городок, где я никого не знаю и меня никто не знает. Что мне терять, достаточно решиться — и я могу отправиться хоть на край света.

В глухой провинции на те денежки, которые я получу, наверное, нетрудно купить землю и дом. А можно обойтись и без этого — просто снять какое-нибудь жилье. Найти работу, и дело с концом. Половину денег надо будет обязательно отослать жене — нет, не жене, а детям. Ведь как муж и отец я палец о палец не ударил для своей семьи. Как это брат тогда сказал: «Никогда не думал, что ты такая безответственная скотина». С тех пор я ни разу его не видел.

А может, и не надо посылать никаких денег. Раз я безответственная скотина, пусть уж таким и останусь. Деньги мне и самому сгодятся. Без гроша в кармане свободной жизни не видать. Придется опять вкалывать. А какая, к черту, свобода, если ты вынужден вкалывать.

Главная причина несвободы — отсутствие денег. Это единственная истина, которую я усвоил за минувшие три года. Ни малейших иллюзий на свой счет я не испытываю. Я не гожусь на то, чтобы ворваться в какой-нибудь провинциальный банк с пистолетом в руке, — для этого у меня кишка тонка. Не хватит у меня ловкости и чтобы морочить голову разным богатым дурам. То был, конечно, поступок идиота — бросить работу, не подыскав ничего взамен. Когда до меня дошло, что сильным человек может быть лишь принадлежа к какой-то организации, было уже поздно. «Никогда не думал, что ты такой идиот», — так еще сказал мой братец.

И вот теперь я вновь оказался в подчиненном положении. Опять кто-то отдает мне приказы. Я нанят на службу своим бывшим однокурсником и выполняю разную бабью работу — бегаю по магазинам, готовлю, стираю, подметаю, прислуживаю какому-то молокососу, который непонятно откуда и взялся. Он тоже, вне всякого сомнения, для меня — начальство. Подчиненный у меня только один — лохматая дворняжка.

Этот С. тоже мне шишка на ровном месте... Не знаю, кто там за ним стоит и что он может, но смотреть на меня свысока я ему не позволю. Неизвестно еще, на что бы он сгодился, если б оставить его одного. Вся разница между ним и мной состоит в том, что он всегда знал: в одиночку ничего не добьешься. К какому, интересно, выводу он пришел, собрав обо мне все необходимые сведения? «Пожалуй, этого можно использовать», — так он, наверное, решил и презрительно усмехнулся при мысли о моем никчемном существовании и моей загубленной жизни. Да знает ли он, что тот, прежний, я был пооборотистей его нынешнего? Что мне не было равных по части предприимчивости, что я не раз потрясал весь торгово-финансовый мир?

Думаю, что и теперь голова у меня варит не хуже, чем прежде. Так что если С. собирается сыграть со мной злую шутку, попользоваться и выкинуть на помойку, я бы ему советовал поостеречься. У меня еще хватит сил, чтобы, улучив момент, вернуть должок с лихвой.

Я здорово накрутил себя. Чем сильнее меня разбирало, тем чаще я прикладывался к пиву. Было всего лишь начало девятого, а я уже крепко набрался. Я совсем забыл о парне, ушедшем на второй этаж, а ведь нас под этой крышей теперь двое. Он не пьет и не курит, поэтому, наверное, у него такие ясные, незамутненные глаза. Немножко косят, но это его не портит. Вообще в парне нет ничего такого, что вызывало бы неприязнь.

Он и ведет себя, и говорит совершенно естественно, в нем не чувствуется никакого напряжения. Пожалуй, самая отличительная его черта — это подчеркнутая скромность и неприметность. На такого никто не обернется на улице. Но то же самое можно сказать и обо мне. Когда я прогуливаюсь по берегу озера, многие смотрят в мою сторону, но не на меня, а на собаку. Ее длинная рыжая шерсть, вечно растрепанная от ветра, и строгий, неподвижный взгляд неизменно вызывают умиление у прохожих.

Перед тем как уйти насовсем, жена мне сказала такую вещь: когда я к ней сватался, она хотела отказать, но, узнав, какой я прекрасный работник, изменила свое решение. Может быть, С. прав и стоит подумать о том, чтобы попытаться ее вернуть?.. Сдается мне, что один из главных признаков, по которым С. подбирает людей, — это неприметность.

Я выключил телевизор и с трудом, как дряхлый старик, поднялся из кресла. Затворил окна, запер входную дверь на ключ. Меня слегка покачивало из стороны в сторону. Задергивая шторы, я посмотрел на пса, спавшего на террасе, потом — на окутанный ночным мраком лес. По ту сторону окна все то же — дождь и непроглядная тьма. А по эту — застывший у подоконника мужчина средних лет, который привык жить как бог пошлет и отступать которому больше некуда.

В висках ломило — это с похмелья. Трезвон будильника до сих пор стоял в ушах. Я сам решил, что вставать буду в семь, С. мне этого не приказывал. Во сколько же я вчера уснул? Не помню. Помню только, что долго лежал в кровати, лениво прислушиваясь к шуму дождя. И еще где-то далеко лаяла лисица, а может, это уже был сон?

Мне понадобилось какое-то время, чтобы припомнить все события вчерашнего дня. Когда я просыпался по утрам в своей конуре, меня всегда била дрожь. Стоило осознать, что ночь прошла и я проснулся, как тут же от ног до головы пронизывал какой-то непонятный ток, и я начинал трястись в странном ознобе. В первые два утра на вилле было то же самое, но теперь дрожь исчезла без следа.

В голове все стало на свои места: С., работа, парень, собака. Спит ли еще мой клиент? Дождь кончился, ослепительно яркое солнце освещало листья, деревья, через оконное стекло и шторы заливало сиянием всю комнату. Чувствовалось, как тепло на улице. Снова вернулось лето. Озеро теперь опять оживет — заснуют яхты и лодки, у мостков перед кемпингом заплещутся в воде купающиеся.

Надо было готовить завтрак. Я оделся и отправился на кухню. Выпил залпом стакан воды — она медленно стекла по пищеводу, стало немного полегче. Пора завязывать с выпивкой. Да и с курением тоже. Я поставил на огонь кофе, сделал салат, мелко порезал мясо и бросил его на сковородку, сварил яйца, поджарил тосты. Пока вертелся на кухне, головная боль понемногу прошла. Но есть все равно не хотелось.

Весь длинный и узкий стол в гостиной я заставил тарелками. По-моему, завтрак получился первый сорт — и по качеству блюд, и по их количеству. Из напитков, кроме кофе, еще томатный сок и молоко Только все это предназначалось для парня, мне на завтрак вполне достаточно стакана воды. Я пошел на второй этаж будить своего подопечного. Его комната была в японском стиле, но с обычной дверью3. Она была плотно закрыта, и из-за нее не доносилось ни звука. Я осторожно постучал. Никакого ответа. Может быть, лучше дать ему еще поспать? Нет, он и так проспал уже целых двенадцать часов. Я снова постучал и повернул ручку. Дверь была не заперта. «Завтрак готов», — сказал я и шагнул в комнату. Затхлостью совсем уже не пахло.

Парня не было. Постель, аккуратно сложенная, лежала в углу, сверху — подушка и пижама. Окно было настежь распахнуто, и в ярко освещенной комнате стоял запах листвы и леса. Во всяком случае, клиент не сбежал — его черный саквояж был на месте. В туалете парня тоже не оказалось. Но для беспокойства, по-моему, причин не было. Мне ведь никто не говорил, что я обязан глаз с клиента не спускать. Я высунулся в окно и посмотрел вокруг. Погода была что надо.

Густые тучи, затянувшие вчера небо, уплыли куда-то далеко, наверное за океан. Сегодня весь мир заливало яркое солнце, в лучах которого ослепительными брызгами вспыхивали стебли травы и листья деревьев, на все голоса пели птицы, звенели насекомые. Озеро наверняка все светится, как огромное зеркало, подумал я. Уже с раннего утра там кипела жизнь — сюда доносились звонкие голоса, рев лодочных моторов, музыка. Летний день набирал силу. Теперь казалось, что до прихода осени очень далеко. Еще недели три все вокруг будет дышать влажным зноем.

Парня нигде не было видно. Пес тоже куда-то пропал. Он всегда с утра ждал меня, сидя на террасе, а сегодня исчез. Я и свистел, и звал его, но все без толку. Тогда я спустился в прихожую. Обувь была на месте: и туфли, в которых вчера был парень, и мои ботинки, и две пары сандалий. Я еще заглянул в ванную и в пустые комнаты, но парня не было и там. По крайней мере, стало ясно, что на вилле его нет.

Я вышел на террасу. И тут увидел, как кто-то бежит через лес, по тропинке, направляясь к вилле. Это был мой парень. Лица я разглядеть не мог — мешал надвинутый капюшон тренировочной куртки, но это был точно он. За ним следом, сильно отстав, ковылял пес, На ногах у парня были новехонькие кроссовки. Бежал он спокойно и размеренно, не делая лишних движений, но в то же время очень быстро. Решил, значит, устроить небольшую пробежку. Как, однако, привязалась к нему собака — за одну ночь забыла, кто ей жратву дает.

Увидев на террасе меня, парень припустил еще быстрее и вмиг взлетел вверх по лестнице. Смахнул с головы капюшон и вежливо поздоровался. Пот с него лил прямо ручьями. Дыхание, впрочем, было ровным — говорил он нормально, даже не задыхался.

— Далеко бегали? — спросил я.

— Вокруг озера, — как ни в чем не бывало ответил парень. — Извините, душ надо принять.

— Сейчас еще нет горячей воды.

— Ничего, сойдет и холодная.

Взглянув на накрытый стол, парень добавил:

— Вы ешьте, не ждите, — потом сбегал на второй этаж за одеждой и исчез в ванной.

Для того чтобы обежать вокруг озера, нужен по меньшей мере час. Это и на машине-то конец неближний. Выходит, он встал, когда еще и шести не было. Собака еле вползла на террасу и свалилась без сил у моих ног. Я поставил перед ней миску с водой, но у нее не было сил даже лакать. Свесив длинный язык, пес шумно дышал, никак не мог очухаться. Я сел за стол и стал ждать. Судя по всему, парень тоже привык жить один. Наверняка ему известно лучше, чем мне, как расходовать двадцать четыре часа в сутки. Такой не нуждается в компании, чтобы занять себя. Нет, ей-богу, работка мне досталась не из пыльных.

Я не смог заставить себя взглянуть в залитое потом лицо парня. И на приветствие-то его толком не ответил. Что это со мной? Что, померещилось, будто мне показали самого себя, того, каким я был десять назад? Да нет, не был я таким крепышом, как этот. Даже в студенческие годы не мог как следует и стометровки пробежать. Куда уж мне сейнер — такого, как я, поди, и на три дня в море не хватит.

Только ли сила и здоровье отличают парня от меня? А может, главное — перспективы? Или то, что у него впереди намного больше времени? Каким бы показался мне этот парень, встреться я с ним, когда работал в фирме? Наверное, я и не взглянул бы на него лишний раз, решив: еще один тупоголовый здоровяк, и больше ничего. У меня в ту пору был единственный критерий для оценки человека — может он работать или нет.

Зазвонил телефон — громко, заливисто, на весь дом. Я взял трубку и, глубоко вздохнув, тихо сказал: «Да». С. всегдашним ленивым голосом, но кратко и вразумительно изложил суть дела. Из ванной вышел парень и сел за стол. С. ни словом не упомянул о нем. Не спросил даже, как у того дела. Парень не отрывал глаз от тарелки. «Значит, получи бандероль до востребования», — повторил С. и повесил трубку.

— С завтрашнего дня буду вставать раньше, — подал голос парень.

— Хорошо, я буду подниматься вместе с вами. Чувствуйте себя совершенно свободно. — Я тоже сел за стол. — Ну что ж, давайте завтракать.

Лицо парня прямо сияло молодостью и здоровьем — даже смотреть было больно.

— Хорошо быть молодым, — сказал я. Я старательно следил за своим тоном, но все равно прозвучало это как-то приниженно, по-холуйски, и я добавил: — Я смотрю, здоровья вам не занимать.

Парень выпил сначала томатный сок, потом молоко и принялся за тосты. Сегодня у него аппетит был еще лучше, чем вчера. А я только отхлебнул кофе и тут же отставил чашку. Сидел и обдумывал задание, полученное от С. Пробовал угадать, что там, в бандероли, которую мне надлежит забрать на почте. Фамилия будет указана моя. Но я не успел даже спросить, что мне делать потом с этой бандеролью. Наверное, он позвонит еще.

Я спросил у парня;

— Вы рыбалку любите?

— Рыбалку? — Парень поднял от тарелки румяное лицо. — В детстве любил.

— Может быть, съездим на озеро, половим рыбки? Просто так, удочкой.

— А что здесь ловится?

— Местные говорят, что осенью можно поймать корюшку.

— Но сейчас ведь еще лето.

— Ничего. Будем считать, что уже осень.

— Тогда ладно, — улыбнулся парень.

Если он и не пойдет, я для себя уже решил. Еще раньше — когда владелец лодочной станции (у этого старика на спине была вытатуирована целая цветная картина, изображавшая актеров Кабуки4) рассказал мне о корюшке. Самому даже странно — мне никогда и в голову не приходило заняться рыбалкой, а тут прямо загорелся. Захотелось пристроиться где-нибудь с удочкой и долго-долго, по-стариковски, сидеть над водой без единого движения. Странное желание для человека, жаждущего вечных перемен.

— Вы сегодня поедете в город? — спросил парень.

— Поеду, — ответил я, но о бандероли ни слова. — Немного попозже.

— Не могли бы вы захватить меня с собой?

— Пожалуйста.

— Здесь сидеть скучновато.

Я посмотрел ему в глаза, стараясь понять, что за этим кроется. Он явно не из тех, кому скучно находиться в одиночестве. Что ему понадобилось в городе? Связано ли это с бандеролью? Какое у парня задание — ведь не отдыхать же он приехал на эту виллу?

— Ну, тогда давайте пообедаем где-нибудь по дороге, — предложил я. — Выедем отсюда часов в девять.

Парень поднялся к себе, а я стал убирать со стола. Потом достал из холодильника кусок говядины, разрезал его пополам, покрошил репчатого лука, яблочных долек, залил вином. Пусть постоит до вечера, размягчится. Это было фирменным блюдом моей жены, мы с детьми его обожали.

Парень занялся стиркой. Только когда он стал развешивать белье, я увидел, что мое тряпье тоже отстирано. Я выбежал во двор и смущенно пробормотал:

— Ну что вы, зачем это?

— Ничего, мне это нетрудно, — с серьезным видом ответил парень.

— Прямо общежитие, да и только, — засмеялся было я, но он даже не улыбнулся.

Около девяти я достал из-под своего матраса бумажник и пересчитал купюры. Словно ничего и не тратил — все такая же толстая пачка. На эту сумму можно прожить припеваючи полгода, а я бы и целый год продержался. Засунув бумажник в карман, я вышел на улицу. Парень уже ждал у машины, весь в пятнах солнечного света, просеянного через листву. Пес к нему даже не подошел, так и остался лежать на прохладной террасе; когда я спускался по лестнице, он и головы не поднял. Пробежка вокруг озера совсем доконала бедолагу.

Сев за руль, я сказал:

— Эта собака уже не первой молодости.

— Она молодец, — сказал парень, словно заступаясь за пса. — Бежала изо всех сил, старалась не отставать.

— Вот вернемся, а она издохла, надорвавшись.

— Скажете тоже, — засмеялся парень.

Какой приятный у него смех. Я тоже попытался рассмеяться, но мой прозвучал мрачно и неестественно.

Когда мы выехали на набережную, нас ослепил жгучий солнечный свет. Все озеро пылало огнем, хотелось зажмурить глаза. Я надел темные очки. Сидевший рядом парень высунул левую руку в открытое окно, а правой старательно причесывал еще не просохшие после душа волосы.

Отдыхающие, которых проливной дождь целый день продержал взаперти, высыпали на берег, заполнили улицы. С веселыми, оживленными лицами они радовались возвращению лета. Ясный день, на который каждый из них возлагал столько приятных надежд, еще только начинался, и людей переполняла буйная, неуемная энергия. Все куда-то шли, бежали, спешили, на пляже никто не лежал. Счастливое выражение освещало лица и шедших в обнимку парней с девушками, и семейных пар. Нацелившиеся на карманы отдыхающих торговцы так и стреляли глазами во все стороны, сияя умильными улыбками. Вот оно — пресловутое общество, и мы двое прикидываемся, что тоже составляем его частицу. Но что будет дальше? Может быть, с того момента, как я получу на почте бандероль, мое положение разом изменится и я окажусь окончательно повязанным с С. и его людьми?

Свернул на извилистую дорогу, поднимавшуюся в гору, и вовсю заработал рычагом переключения передач. Из леса доносилась перекличка кукушек. Парень тихонько что-то насвистывал. Меня всего трясло от волнения, а он был так спокоен. Если бы он хорошенько задумался над тем, что связывает его с С., ему бы, наверное, стало не до свиста. Поглядывая на беззаботное лицо парня, я подумал, что здорово в нем ошибся. Ничего необыкновенного в нем нет и в помине.

Городок, несмотря на ранний час, уже задыхался от жары. Над мостовыми дрожало знойное марево, и казалось, что дома, покачиваясь, плывут по волнам. Но пыли было немного — спасибо вчерашнему дождю. Временами налетал легкий ветерок, он пах свежестью и морем.

И здесь по улицам слонялись почти сплошь одни курортники, заходя в бесчисленные сувенирные лавки и магазины. Тут и там, привлекая взгляды прохожих, порхали стайки девушек, легкие одеяния которых мало отличались от купальников. Девицы трещали без умолку, их звонкие голоса разносились далеко. Парень по-прежнему фальшиво насвистывал какую-то мелодию, на что он смотрит своим слегка косящим взглядом, понять было трудно — то ли на голые ноги девушек, то ли еще куда.

Я медленно вел машину, вспоминая схему городка, которую успел неплохо изучить. Все вызубрил наизусть — и где основные здания, и куда ведет какая улица, каждый объезд и закоулок. Теперь я тут ни за что не заблужусь. Пока не было парня, я каждый день приезжал сюда, кружил по улицам. Городок-то сам по себе небольшой, но улицы широкие, знаков одностороннего движения почти нет, поэтому автомобилям здесь приволье. Мне городок приглянулся. Так он просторно раскинулся, что любо-дорого глядеть. С одной стороны, правда, город ограничен морем, зато с трех других ничто не стесняет его роста, кати себе на машине в любом направлении, кроме восточного — там побережье.

Когда работа будет закончена, в какую сторону я поеду? Вернусь на юг? Или махнуть на север, навстречу надвигающейся осени, — я там никогда еще не был? Можно и на запад, через горы. А что будет делать парень? Не останется же он на горной вилле навсегда. Но есть ли ему куда возвращаться? Или, как мне, некуда?