Записки пинчраннера

— Ух ты, и правда! Здорово это у вас получилось, ну и ловкачи!

Я почувствовал, как мое молодое лицо восемнадцатилетнего заливает краска до самой шеи.

— …Мне обо всем рассказал Мори… Да, вы и вправду здорово изменились!

— Превратились.

Да, превратились. Наверно, трудно было все так пригнать друг к другу и все сделать так ловко! Вчера я ничего не заметил. Хотя раньше, до превращения, и встречал вас на митингах, все равно ничего не заметил. Ловко! Здорово это у вас получилось!

Мори сейчас у вас? — решил я охладить его восторги, боясь, что им конца не будет. — Я слышал, он ранен?

Он в моем фехтовальном зале «Реабилитация». Ранение несерьезное! Студентка вообще не пострадала, она сейчас ведет диспут с членами нашего клуба, а Мори сидит спокойно и слушает. Да-а, совершить такое — это достойно всяческого уважения… Так вот, я, понимаете, пришел установить с вами контакт. Пришел потому, что питаю интерес и к вашему превращению, и к вашим прошлым исследованиям до этого. Я занимался молекулярной биологией, но на полпути бросил; в общем, ни исследователя, ни вообще чего-либо путного из меня не вышло!

Говоря это, Добровольный арбитр нахмурил брови, и на его землистом лице пролегли две горестные морщины. Мне вдруг показалось, что эти морщины прорезали мою душу — ведь я тоже забросил свои исследования на полпути, и, наверно, наши горькие мысли должны совпадать.

— О нашем превращении… Мори сам вам рассказывал или сделал это каким-то иным способом? В общем, когда вам сообщили об этом, вы поверили? И продолжаете верить теперь?

— Разумеется! Сейчас верю вдвойне, разумеется! Добровольный арбитр дал наконец волю распиравшему его смеху и громко рассмеялся, перемежая смех горестными вздохами:

— Не верить… этому… никак… хха-хха-хха… невозможно!

С удивлением я наблюдал за тем, как Добровольный арбитр, отсмеявшись наконец, вытирает платком слезы и слюну.

Куда ранен Мори?

В голову…

В голову?!

Ой… он же мне сказал, чтобы я вам не говорил. Нечаянно подвел его.

Ранение, видимо, серьезное? Раз он сказал, чтобы вы молчали…

Нет, рана пустяковая, его обеспокоило лишь то, что ранен в голову… И главное, просил ведь меня не говорить, а я подвел его.

Рана на затылке? Или где-то еще?

Я, правда, не специалист, но продезинфицировал рану, забинтовал, она, как вы и предполагали, на затылке. Когда я увидел рану, она не кровоточила и я касался пальцами запекшейся крови, но мне показалось, что старая рана на голове снова открылась. То же сказал и сам Мори, но его это особенно не беспокоило. Получить удар ледорубом по голове — когда я это услышал, меня всего передернуло.

Ледорубом? Но ведь им был вооружен именно Мори?

Совершенно верно! Сначала Мори ударил ледорубом Могущественного господина А., и студентка подумала было, что они спокойно ретируются, но вместо этого Мори протянул ледоруб Могущественному господину А. и тот, хотя все лицо у него было в крови и он почти ничего не видел, взял ледоруб, а Мори спокойно ждал, пока ему не нанесут удар. Могущественный господин А. замахнулся ледорубом, но не удержался и, падая, содрал Мори кожу на голове. Мори замечательный человек! Коль уж судьба столкнула меня с таким человеком, я ни за что на свете не оставлю его, буду служить ему верой и правдой! Мой фехтовальный зал «Реабилитация» призван наставлять на путь примирения бывших членов враждующих группировок, которые до этого готовы были убить друг друга, но… ведь истинные боевые ненасильственные действия, ведущие к примирению, воплотились именно в том, что совершил Мори!

— Как по-вашему, Мори сделал все, что задумал? Или же это предупреждение о следующих, более решительных действиях? Студентка говорит — второе. И меня это сильно тревожит.

Как вы можете? Как вы можете говорить, что замысел Мори ограничивается покушением? Неужели вас пугает участие в его дальнейших планах? В таком случае лучше сразу откажитесь! И сидите тихо и помалкивайте! Вы задались целью оскорблять Мори?

Что? Почему вы так говорите? Я, и вдруг оскорбляю Мори?

Мы, точно боевые петухи, напружинили ноги и, привстав, уставились друг на друга; еще чуть-чуть — и мы бы бросились друг на друга. Я оказался, разумеется, первым петухом, утратившим боевой дух, я вспомнил о происшедшем несчастье и, снова усевшись как следует, стал оправдываться перед Добровольным арбитром, тоже севшим спокойно.

Теперь я понимаю это совершенно отчетливо — мое потрясение, смятение из-за ненормальности, обнаруженной у Мори при рождении, Могущественный господин А. пытался использовать, чтобы тиранить меня. Он хотел умертвить Мори и сделать меня своим рабом до конца дней — вот в чем состояла его тирания… Если вспомнить, что я тогда испытал, то покушение Мори можно считать возмездием. Но, с другой стороны, мне удалось избежать капитуляции и намерение Могущественного господина А. тиранить меня так и осталось пустым намерением, следовательно, по таблице взаимных расчетов, существующей в нынешнем мире, нападение на Могущественного господина А. было несправедливым. Поэтому, я думаю, Мори и отдал ему ледоруб. Хотя действия Мори, нарушившие систему расчетов, существующую в нынешнем мире, должно быть, имели определенную причину… Да, я полагаю, если проследить за ходом рассуждений, то удар ледорубом по наиболее уязвимому месту на его черепе весьма символичен. Я говорю о тирании, задуманной Могущественным господином А. в момент рождения Мори, — именно теперь я понял истинный смысл всего этого. Хотя и продолжаю называть его Патроном… Но неужели вы серьезно думаете, что я могу презирать Мори? Несмотря на то что после превращения я всего лишь неопытный, неосторожный, эгоцентричный мальчишка?

Нет, что вы! — извиняющимся тоном возразил Добровольный арбитр, и на его землистом лице проступил ржавый румянец. И тут же продолжал заносчиво, пока зывая всем своим видом, что я не отношусь к людям, которые неодолимо влекут его к себе. — Мы иногда свершаем ошибку, сами того не желая, показывая презрение к уважаемому человеку, верно? И всей своей жизнью нам не искупить этой ошибки, проживи мы не одну жизнь, а две или три. Даже вам, хоть вы и вступаете в борьбу после превращения.

ГЛАВА VII

ВСЕСТОРОННЕЕ ИЗУЧЕНИЕ ПАТРОНА

1

В день, когда родился Мори с недостающей костью в черепе, я отвез его в университетскую клинику и в течение девяти часов ждал в приемной, рассказывал я Добровольному арбитру. Чего я ждал, говорите? Сообщения: порожденное вами маленькое чудовище благополучно испустило дух, ха-ха. На следующее утро я позвонил из приемной по телефону-автомату. Кому, говорите? Не жене и не приятелю — Патрону, вот кому. И рассказал ему об этом необычном событии, случившемся со мной, — рассказал в том же стиле, в каком я сообщал ему основное содержание удивительных историй, которые я извлекал из зарубежной прессы и переводил. Патрон проявил невероятный интерес. После двух-трех его вопросов мне стало ясно, что ненормальность новорожденного он считает результатом моего облучения плутонием. Честно говоря, я был потрясен. Возможность связать такой ниточкой взаимозависимость ненормального ребенка со мной заставила меня взглянуть на все по-новому. Впоследствии это привело к характерному для ядерного века лжесвидетельству, данному мной жене, бывшей жене. Вот так-то Патрон бросил тень на мою жизнь. Разумеется, главный нейрохирург клиники объяснил случай с ребенком физиологическими причинами. Я сказал об этом Патрону, и у него тут же пропал интерес к ребенку, но он заставил записать номер телефона специальной клиники и приказал в течение дня перевезти туда ребенка — там сделают все необходимое. Я не выразил никакого протеста, только заволновался. И в глубине души подумал: отдать собственного ребенка на растерзание чужим людям, и к тому же сделать это по наущению Патрона! Это приведет к тому, что в дальнейшем и мое тело, и моя душа окажутся целиком в его власти. Черные мысли не выходили у меня из головы, но в то же время я испытывал и покой — меня согревает на своей груди могущественный человек, на которого можно положиться! Весь тот день меня снедала тоска, я ничего не предпринимал и, когда прошло уже больше половины назначенного Патроном времени, заставил себя пойти за такси — ничего другого не оставалось, но, дойдя до стоянки, сел в него один и поехал в турецкую баню неподалеку от клиники.

Почему люди моего поколения, будь то мужчины или женщины, попав в трудное положение, сразу же ныряют в сауну или турецкую баню? Ха-ха. Разумеется, в тот момент я еще думал о том, что должен вовремя вернуться в клинику. Пока я лежал на скамье для массажа и девица-банщица сосредоточилась на моей спине, я рассеянно смотрел себе под нос. Тут девица оторвала зад от скамьи и, вильнув бедрами раз-другой, скинула туфли. Потом поставила на скамью ногу у самой моей головы и сильно согнула ее в колене. Я нахально скосил глаза в сторону и увидел лучшее, с чем мне доводилось сталкиваться в жизни! Худой, трогательный живот… Тут я даже забыл, что банщица из соседнего номера наблюдает за мной сквозь бамбуковую штору.

Потом… больше ничего не было. Я лежал, вытянувшись во весь рост, рядом с девушкой, и вернулся в клинику, когда уже было поздно выполнять указания Патрона; от старшей сестры я узнал, что ребенок активно сосет молоко. Тогда я попросил главного нейрохирурга сделать операцию, и если бы меня спросили, откуда у меня взялось такое мужество, то, должно быть, ответил бы так: Я сделал то, чего мне до сих пор решительно делать не следовало! У меня болезнь, источником которой является Америка двадцатого века, — я облучен плутонием, а теперь у меня еще и болезнь, источником которой была Америка шестнадцатого века, — сифилис. Наука, почерпнутая мной благодаря всей моей деятельности, состоит в следующем. Действие лучше, чем бездействие! Патрон дал мне испить полную чашу соблазна убить младенца, и я сам заставлю себя, бежавшего куда глаза глядят, испить полную чашу и буду всю жизнь прижимать к своей груди неполноценного ребенка! Я сделаю это потому, что до сих пор даже не предполагал, что способен на такое!

Если вспомнить об этих осложнениях, возникших между мной и Патроном при рождении Мори, то можно легко понять Мори, который, обретя благодаря превращению свободу и физическую силу, необходимые для активных действий, «отблагодарил» за угрожавшее ему убийство в те дни, когда из-за опухоли, вылезавшей из дырки в черепе, он не мог даже повернуться в постели. На этом я закончил свой рассказ, и Добровольный арбитр ответил мне вполне разумно:

— Объясняя свое нападение, Мори приводил аргументы, выходящие за рамки житейской логики, — вот почему, нанеся удар, он спокойно, не помышляя о сопротивлении, ждал ответного удара Могущественного господина А. Достойна восхищения сила духа и отвага человека, который отдал ледоруб теряющему сознание, окровавленному старику и ждал, пока удар обрушится на его голову. Нужно еще помнить, что это Мори, у которого недостающая кость черепа заменена кусочком пластика. Услыхав ваш рассказ, я теперь совершенно ясно понимаю, почему Мори, совершая именно это покушение, не взял вас с собой. Разумеется, оно лишь первое, но…

2

Почему вы с таким уважением относитесь к превратившемуся Мори, безоговорочно верите не только в его превращение, но и в мое? — спросил я Добровольного арбитра, чтобы как-то выразить ему свою симпатию.

Как же я могу сомневаться в Мори? Разве вы сами сомневаетесь в его превращении?.. Я даже думаю, что превращения, сродни тому что случилось с вами, постоянно происходят в мире. Совершенно случайно мне удалось встретиться с двумя такими людьми, я счастливец…

Я недоверчиво прислушивался к необычной аргументации, к которой прибегал Добровольный арбитр в своей речи; он пытался обосновать свою теорию, что в мире существуют коренные аномалии, одним из примеров которых является превращение.

По словам Добровольного арбитра, нынешняя цивилизация на земном шаре приближается к космическому концу, и поэтому космические силы, которые получают все большее ускорение по мере движения к этому концу, естественно, вызывают искривление, деформацию всех сторон жизни на Земле. В результате возникают явления, которые в обычном представлении выглядят фантастическими. Вот как вкратце можно изложить построения Добровольного арбитра:

— История нашей Земли, вся история человечества как конечного ее этапа во времени есть не более чем средство выполнения причудливой программы космической воли. Такого рода шутливая фантастика (лучший ее представитель — Курт Воннегут) появляется нередко. По-моему, в фантазиях каждого человека лежит общечеловеческая основа. Поэтому я думаю, что в таких фантазиях, возникающих у писателей-фантастов, есть определенный смысл. Я тоже в конспективной форме изложил свои мысли по этому вопросу. Пока я писал свой конспект, я вновь уверовал в то, что судьба человечества предопределена, ха-ха-ха. По моим предположениям, земной шар — крохотная деталь огромной космической конструкции и она по ленточному транспортеру направляется в предназначенное ей место космоса! Галактика и есть тот самый ленточный транспортер, который посылает Землю в предначертанное планом место, и на конечном этапе она превращается в стартовую площадку, откуда Земля запускается в заданном направлении с заданной скоростью. Затем эта деталь в виде почти идеального шара, на котором зародилось человечество, занимает свободное место в космосе — конструкция завершена! Однако на подготовительном этапе эта деталь, именуемая Землей, чуть деформирована. Для ее исправления требуются сверхкрохотные мастеровые, немыслимые в космических масштабах, и не только люди, но и звери, птицы, рыбы и даже насекомые… Не знаю, как лучше назвать это — исправлением или подгонкой, во всяком случае, последней шлифовкой явились, я думаю, проводившиеся повсеместно на земном шаре ядерные взрывы. К настоящему времени взрывы в пустынях и на атоллах в океанах завершились. Теперь очередь за ядерными взрывами в крупных городах, то есть в таких местах, где, за исключением двух случаев, ядерных взрывов еще не было. Вот тогда-то Земля — деталь, доведенная до необходимых стандартов, — будет запущена с галактической стартовой площадки и плотно войдет в завершенную конструкцию. Если говорить о форме этой огромной конструкции, то ее прекрасно отражают система мира Птолемея и карта звездного неба Данте. Разумеется, я не обладаю нужными способностями, чтобы объяснить все возникшие загадки, ха-ха. Когда дойдет до осуществления этого космического проекта, придется дать новую оценку Галилео Галилею, если, конечно, у человечества останется время, чтобы это сделать, ха-ха-ха. Галилей был не только пионером, путем опытов выработавшим новый взгляд на Вселенную, но, как стало ясно из его показаний на процессе по обвинению в ереси, он, как католик, не выступал против абсолютной конструкции, основывающейся на карте звездного неба Данте. Знаменательно, что в его словах и делах не было противоречий! И все-таки она вертится. Галактика вращается с неимоверной скоростью. Это движение вовлекло в свою орбиту крохотную деталь огромной конструкции, начиная от неподвижного неба наверху и кончая адом в преисподней. Если вдуматься в это, то удастся гармонично соединить Галилея, кающегося в ереси, и Галилея, являющегося реформатором представлений о Вселенной; его душевный покой был глубок и всеобъемлющ. Галилей сам пишет об этом: Если подвергнуть испытанию хотя бы одну из аксиом, с которой соглашаются все, и реально оценить знания, которые удалось получить, то выяснится, что не понимаешь ни одного из бесконечного количества выводов, к которым приходишь. Ха-ха-ха.

Я молчал. Разве мог такой человек, как я, изучавший физику в школе и университете, высмеивать человека, точно цитирующего Галилея, хотя рассуждения его и были безумными? А Добровольный арбитр с несколько смущенным видом продолжал:

— …Разумеется, я принадлежу к людям, которых не может не привести в негодование проект завершения сверхогромной космической конструкции, выстрелив отшлифованной деталью-Землей, согласно предначертанию космической воли. Что касается меня, я против процесса шлифовки детали-Земли. Я думаю, что ваше с Мори превращение является существенным элементом сопротивления шлифовке детали-Земли, а это и моя цель также. Именно превратившиеся люди станут ядром такого сопротивления! Да и само превращение благодаря искривлению, деформации, которые несет с собой всевозрастающая скорость по мере приближения к завершающей стадии, возможно, является еще одним выражением космической воли. Подобно тому, как действию неизбежно сопутствует противодействие. Согласны с этим, отец Мори?

«Согласны с этим?»— спросил он меня, но это не был вопрос* на который можно было ответить немедленно. Однако я, восемнадцатилетний превратившийся, дал четкий и определенный ответ, будто только и ждал его вопроса:

Я все выясню. Более того, может быть, я и превратился ради того, чтобы выяснить это? Я все выясню!

Мужество, обретенное вами после превращения, — огромное подспорье! И в первую очередь для Мори! — сказал Добровольный арбитр. Его туманная речь, речь грезящего наяву человека, сразу же зазвучала иначе, став конкретной речью практического деятеля. Сильный человек. — Итак, на этот раз полицейские мирно удалились, но, я думаю, сопоставив донос вашей жены и случившееся с Могущественным господином А., они будут обязаны установить за вами наблюдение. Телефон, несомненно, прослушивается. Стоит нам выйти, и следом за нами увяжется хвост. А уж если наша полиция за кем установит слежку, ни за что не упустит своей жертвы, если, конечно, на полпути ее планы не изменятся…

Я стал анализировать свое положение после превращения. Поскольку моя жена, бывшая жена, донесла на меня, человека средних лет до превращения, обвинив в покушении на Патрона, мне, теперь весемнадцати-летнему превратившемуся мальчишке, останусь ли я дома или выйду на улицу, опасаться ареста нечего. Ведь наша полиция, как ее называет Добровольный арбитр, не располагает людьми с богатым воображением, которые бы оказались способны заподозрить, что восемнадцатилетний мальчишка и есть тот самый тридцативосьмилетний мужчина, и арестовать его, ха-ха.

Однако не исключено, что, когда я отправлюсь туда, где скрывается раненный в голову зрелый мужчина, следующая за мной по пятам полиция препроводит его в участок. И хотя именно я — тот, кто способен засвидетельствовать, что этот человек — мой сын и решительно не может быть тем, о ком идет речь, убедить полицию мне не удастся, если только не заставлю ее поверить в наше с Мори превращение.

— Навещать сейчас раненого Мори — чистая авантюра. Что же мне предпринять?

— Самым естественным для вас было бы связаться с секретарем Могущественного господина А. Вы должны выразить соболезнование… ну и, кроме того, из тактических соображений ваш звонок тоже будет весьма полезен. Для той борьбы, которую мы будем вести в дальнейшем, помогая Мори, необходимо всесторонне изучить Могущественного господина А…. Из вашего дома звонить не следует — телефон прослушивается. По-моему, лучше дойти до телефона-автомата.

Предложив мне это, Добровольный, арбитр, даже и мысли не допуская, что я могу возразить, быстро вскочил на ноги и глазами сделал мне знак следовать за ним.

3

Мы вышли на улицу. В такой ясный и нежаркий день, когда почки на деревьях начинают просыпаться от зимней спячки, а воздух прозрачен, работа сыщика не столь уж удручающа, На первом же перекрестке Добровольный арбитр, шепнув идите прямо, повернул направо, махнув мне рукой — то ли он расставался со мной, то лн пошел купить сигареты. Там, где я жил раньше, были крестьянские поля и улицы еще не проложили как следует, поэтому, свернув в переулок, выбраться обратно на главную дорогу было не так-то просто. Но объяснить ему это времени не было — не мог же я кричать бодро удаляющемуся с поднятой рукой человеку: «Если повернете налево, там тупик!» Ха-ха.

Через некоторое время, когда, по моим предположениям, он уже должен был столкнуться с нашей полицией, я услышал за своей спиной топот огромных башмаков, какие носят при плоскостопии. Я тоже припустил было вперед, ха-ха. Добровольный арбитр, догнавший меня, когда я уже совсем запыхался, тоже тяжело дышал, лицо его посерело, глаза за казавшимися бездонными стеклами очков торжествующе и в то же время умиротворенно улыбались.

— За мной увязались сразу двое, ха-ха-ха! А когда упустили, стали громко обсуждать ситуацию: может, бросить все и отправиться выяснять его личность? И при этом очень волновались, потому что я убежал у них из-под самого носа. В общем, взял инициативу в свои руки, ха-ха-ха!

Беззаботный человек. А я, вытаскивая у телефона-автомата из кармана мелочь, заколебался. Добровольный арбитр, с которого ребячество как ветром сдуло, сказал:

— …Ваш звонок Могущественному господину А. совершенно необходим. Будет странно, если вы сделаете вид, что не знаете о случившемся! Там не известно, насколько вы связаны с Мори и студенткой, и вам придется вести разговор невинным тоном — это малоприятно, прекрасно понимаю, но ничего не поделаешь. Если, конечно, вы действительно хотите помочь Мори, который ранил Могущественного господина А…

Я набрал тот самый номер, по которому Мори с приятельницей догозаривались с Патроном о встрече. Секретарь тут же снял трубку, будто ждал моего звонка. Он сразу же понял, что звоню я, поэтому говорить голосом, каким он был у меня до превращения, необходимости не было. Доказательством того, что он ждал моего звонка, было переданное мне заранее подготовленное сообщение.

… А, это вы? Патрон хотел в ближайшие два-три дня встретиться с вами. Да, он ранен, но не серьезно, покушавшиеся — желторотые юнцы. Если вы так тревожитесь за Патрона, можете навестить его в любое время. В какой день вы сможете встретиться с Патроном?

Я обязательно проведаю Патрона, а вот день и час…

Хорошо, может быть, решим так: как только у вас будет свободная минутка, сразу же приходите прямо в палату Патрона. Я буду находиться там постоянно, и, когда вы вызовете меня в приемную, с пропуском вопрос будет тут же улажен…

Большое спасибо.,

Секретарь понял, что последней частью вашего разговора заинтересовалась полиция, и вынужден был поспешно положить трубку, — сказал Добровольный арбитр с печальным видом стратега и тактика, анализирующего неблагоприятное сообщение.

Вы хотите сказать, что Патрон и выполняющий его волю секретарь защищают меня от полиции?

Именно так, принимая во внимание текст информации, переданной полицией прессе. Если, конечно, полиция и секретарь, находясь в сговоре, не пытаются поймать вас в ловушку… Но Могущественный господин А., поскольку он и в самом деле могущественный, вряд ли опустится до того, чтобы устраивать вам ловушку, прибегнув к услугам самого неавторитетного института власти! Скорее всего, Могущественный господин А. действительно хочет увидеться с вами. Он, безусловно, догадывается, что вы как-то связаны с покушавшимися на него Мори и его подругой.

— Вы думаете?.. Но в таком случае мне тем более необходимо поговорить с Мори прежде, чем я встречусь с Патроном! Если мне не будет известен истинный смысл нападения, я не смогу избрать верную тактику, чтобы помочь Мори!

Так, откровенно беседуя, я шел беззаботно с Добровольным арбитром по улице, ведущей к станции частной железной дороги, как давным-давно, когда мне первый раз в жизни было восемнадцать лет, брел, не зная куда, со своим школьным товарищем. Добровольный арбитр был мрачно-задумчив, словно его заботила новая проблема, и вдруг резко вскинул свою крупную голову и посмотрел назад. И не столько для того, чтобы узнать, не идут ли за нами сыщики, а чтобы отпугнуть их. Отпугнуть таким способом — разве могло это хоть как-то подействовать на н а ш у п о л и ц и ю? Я сначала даже растерялся, не поняв назначения преувеличенно серьезных действий Добровольного арбитра. Действий этого неудавшегося биолога, который был моложе, чем я до превращения, и намного старше, чем я после превращения. Человека, которого невозможно было сравнить с обычным биологом по масштабам его деятельности во имя спасения человечества. Это был человек, в котором сосуществовали способное на самые неожиданные поступки тело и погруженная в мысли душа… Фраза, которую наконец произнес Добровольный арбитр, показала, что, пока мы шли, он все время обдумывал взаимоотношения между мной, Мори и Патроном.

Если вы спросите Мори, что побудило его совершить нападение на Могущественного господина А., то узнаете, что он совершил покушение не только в отместку за то, что Патрон хотел умертвить его при рождении. Я могу лишь предполагать, но, по-моему, это предупреждение о том, что последует дальше. Вы должны пойти к Могущественному господину А. лишь после того, как Мори раскроет вам суть дальнейших действий, тогда это будет иметь совсем другой смысл. Мешать Мори, препятствовать. ему ни в коем случае не следует, да фактически это и невозможно.

Вы совершенно правы, — сказал я и услыхал в своем голосе интонации мальчишки, не воспользовавшегося неожиданно быстрым и точным ударом партнера по мячу!

Мы подошли к железнодорожной станции и зашагали, теснимые толпой нерадивых студентов, опаздывавших на занятия. Мы опасались, что в таком месте сыщики вот-вот положат нам руку на плечо. Я открыл было рот, чтобы спросить: Куда же нам теперь идти, если мы не можем немедленно встретиться с Мори? Но Добровольный арбитр, словно закончив обсуждение плана дальнейших действий, сказал шепотом, чтобы окружающие не подслушали:

Поскольку обе враждующие революционные группы материально зависят от Могущественного господина А., давайте выясним, что думает о нем рядовой член, любой из них. Ребята, находящиеся сейчас в фехтовальном зале «Реабилитация», принадлежали прежде и к той, и к другой группе, но их подозревали в намерении дезертировать и поэтому не посвящали в подробности. Вы не знаете подходящего человека?

Может быть, Ооно Сакурао? Я с ней знаком по движению против строительства атомных электростанций… Если она что-либо знает — думаю, расскажет.

Ооно Сакурао! Прекрасно! — с горячностью, какой я от него и не ожидал, согласился Добровольный арбитр. — Она человек железный!

Железный?.. Что-то я этого не заметил, да и нельзя сказать, что она оказывает влияние на революционную группу, стоящую во главе движения.

Нет, она человек железный, давний участник движения! — сказал Добровольный арбитр, подбирая наиболее сильные выражения. В голосе его звучало восхищение. — Она была единственным членом группы среди учащихся известной женской гимназии. Решив, что она любовница руководителя, враждующая группировка схватила ее. Устроили ей допрос. Требовали, чтобы она открыла тайник, где скрывается руководитель. В то время даже желторотые члены революционной группы соблюдали нормы этики — ее не изнасиловали, хи-хи-хи. Просто поиздевались. Во всяком случае, это было время, когда существовала этика, заставлявшая блюсти чистоту. Ее увезли лечиться в Европу, но, как только она вернулась, сразу же приступила к организации гражданского движения — сильный у нее характер… В любой группировке можно найти людей, которые относятся к ней с большим уважением. — Добровольный арбитр весь дрожал, глубоко задумавшись, словно забыв о своих странных умозаключениях.

Мною тоже почему-то овладело мрачное настроение, а когда я позвонил будущей киносценаристке, она, точно была где-то рядом и слышала наш разговор, ответила мне грустным голосом. Она как раз отправляла на отдых в горы — там дача ее богатых родителей — тех ребят, которых до сегодняшнего утра держали под арестом, и организаторов движения за их спасение. Я объяснил ей, что не один, а с Добровольным арбитром и что за нами увязались два сыщика, и она согласилась выйти к нам. Местом встречи Ооно назвала корейский ресторанчик в Синдзюку. Соглашаясь на предложенное ею место встречи, я исходил из того, что, мне хоть и придется все это время смотреть ей прямо в лицо, лицо ее будет скрывать чад жарящегося мяса. Жалкая попытка восемнадцатилетнего избежать новых унижений. Вряд ли она, ветеран гражданского движения, не предусмотрела всех практических деталей. Кроме того, она хотела побыстрее накормить Справедливца — так сказала Ооно. Спразед-ливцем она называла руководителя движения против строительства атомной электростанции на Сикоку. Я удивился, но она объяснила мне, что, прочтя сообщение в сегодняшних газетах, поняла: будет полезно приютить у себя Справедливца, такого праведного человека, и даже привести его на встречу с нами. Мы с Добровольным арбитром, не читавшие сегодняшних утренних выпусков, вдруг болезненно ощутили свою неинформированность и, перед тем как сесть в электричку, накупили оставшихся в киоске газет.

Просмотрев их, мы убедились, что там нет ни одной статьи, в которой сообщалось бы что-то новое о покушении на Патрона по сравнению с новостями, которые передавали вчера вечером по телевидению. Видимо, особо контролировались сообщения о характере ранения Патрона и его теперешнем самочувствии. От репортеров держали в тайне даже то, о чем сказал мне по телефону секретарь. Однако в одной статье в экономической газете я обнаружил сообщение, что именно Патрон является закулисным руководителем концерна, контролирующего треть атомных электростанций в Японии и обладающего монопольным правом на строительство атомных электростанций в Южной Корее. Я почувствовал себя обманутым, и это было очень неприятно. Зачем же тогда я так старался? Ведь если Патрон в самом деле крепко держит в своих руках атомные электростанции в Японии и за ее пределами, то моя роль сводилась к тому, чтобы быть мальчиком на побегушках, помогающим ему удерживать власть в своих руках. Когда Патрон начал переговоры, имеющие целью убедить Канаду при посредничестве японского концерна продать Южной Корее атомный реактор, я отбирал критические статьи, появившиеся в европейской прессе. Причем собирал эту нужную Патрону информацию за смехотворно малую плату… Получая свое мизерное вознаграждение, преисполненный благодарности, я полагал, что Патрон совершенно бескорыстно, лишь из добрых побуждений ежемесячно платит мне деньги, и безропотно снабжал его информацией. Но оказалось, что я был не более чем дешевой рабочей силой и за нищенское вознаграждение выполнял действительно чрезвычайно важную работу.

Чем больше размышлял, тем острее чувствовал, что все это задевает и мои интересы, наносит ущерб мне, и в голове вертелась отчаянная мысль, что вот-вот во мне вспыхнет злость и эта злость, которую невозможно сдержать, может оказаться сродни той, которую испытал мой товарищ, повесившийся в Париже. Отчаянная и в тоже время всепожирающая ненависть — она вспыхнула лишь на мгновение, но жизнь товарища была кончена.

Ооно знает об интересе Могущественного господина А. к строительству атомных электростанций — это и приносит ему огромные выгоды, потому-то она и решила привести на встречу с вами руководителя движения против строительства атомной электростанции на Сикоку. — Добровольного арбитра решение Ооно привело в восхищение.

Руководитель движения против строительства атомной электростанции на Сикоку приехал на тот самый митинг, где вы выступали у входа в зал. Потом он вместе с Ооно занимался спасением арестованных ребят… Но все же этого недостаточно, чтобы судить о ее жизненной позиции.

— Покушение на Могущественного господина А. для нас явилось полной неожиданностью, хотя все знали, что он имеет самое непосредственное отношение к секретам атомных электростанций. В этой ситуации нам ничего другого не остается, как принять случившееся словно должное, правильно? А Ооно стремится, приведя сюда руководителя движения против строительства атомной электростанции, вовлечь нас в активую деятельность, понятно? Ооно видит смысл жизни в том, чтобы своими действиями повседневно создавать нестабильную обстановку. Ее жизненная позиция определяется сложившейся ситуацией. Это все не так просто!

— Вы столько сил отдаете вашей деятельности Добровольного арбитра, а сколько забот, связанных с фехтовальным залом «Реабилитация»!.. Таперь же вы укрываете человека, совершившего покушение на Патрона. Значит, и ваша жизненная позиция определяется сложившейся ситуацией… Выходит, в этом смысле ваши жизненные принципы совпадают с жизненными принципами Ооно.

Серое лицо Добровольного арбитра неожиданно порозовело. Мысленно он уже вырабатывал свое отношение к Ооно Сакурао, с которой мечтал встретиться.

И вот в топорщившемся, точно доспехи, желтом, как гиацинт, пальто, вздернув плечи и пиная длинные полы, вошла Ооно Сакурао. А на руководителе движения против строительства атомной электростанции были светло-коричневые хлопчатобумажные брюки и куртка со стоячим воротником. Кто бы мог сказать, что это тот самый человек, который сражался вынутыми изо рта вставными челюстями, ха-ха.

— Собирались обсуждать план неотложных действий, а теперь преспокойно попиваете пиво? — сердитым окриком приветствовала нас будущая киносценаристка. — Вы с таким удовольствием хрустите маринованной редькой, будто единственная ваша цель — пить пиво!

Но мы были вынуждены, дожидаясь их, пить пиво — несмотря на то, что я после превращения стал быстро пьянеть, да и Добровольный арбитр плохо переносил алкоголь. Не закажи мы хотя бы пива, не удалось бы сидеть здесь и читать газеты, которые мы принесли с собой. Мужчина, наружностью напоминающий лесного клопа, стоял у перегородки, отделяющей кухню от зала, раздраженно обозревая помещение, где сейчас, кроме нас, никого не было.

И отец Мори здесь? Вы уже превратились в молодого, почему же такой вид жалкий? Не мешало бы хоть побриться.

Я могу одолжить вам бритву, — подал голос Добровольный арбитр.

Хм, у вас что, привычка такая — таскать с собой бритвенные принадлежности?

Когда ко мне в фехтовальный зал «Реабилитация» пришел Мори и я отправился на встречу с вами, то понимал, что дома буду не скоро, вот и прихватил с собой бритву, — сказал Добровольный арбитр, явно адресуясь к Ооно, а Справедливец потрогал свой гладко выбритый подбородок. В общем, присутствие телезвезды Ооно подействовало на всех нас.

Я побрился на ощупь в уборной, в крохотном закутке между умывальником и писсуаром. Направо от входа было зеркало, к которому был прикреплен ароматизатор воздуха, но мне было противно смотреть на свое жалкое лицо.

Когда, побрившись, я вернулся и столику, трое, усевшись плотным кружком, что-то горячо обсуждали. Над газовой жаровней, вделанной в стол, поднимались огонь и чад от горящего жира. Официант, пребывавший до этого в состоянии крайнего раздражения, стряхнул оцепенение и услужливо подал бутылки пива, выражая готовность угодить известной телевизионной звезде.

4

Руководитель движения против строительства атомных электростанций на Сикоку, чье лицо с чересчур крупными чертами выражало спокойное воодушевление, говорил с какими-то извиняющимися интонациями на характерном для Сикоку искаженном кансайском диалекте[20].

— … Это, я думаю, означает, что к императорской семье тянется множество нитей — вот что я думаю! А что до этих могущественных людей или закулисных деятелей, то их и здесь, в столице, и у нас, в провинции, не перечесть. И все они чем-то заняты. Нам, людям здравомыслящим, понять, что они делают, ох как трудно! А вот то, что они действуют своекорыстно, — это нам ясно. Подобное своекорыстие недопустимо. С этим надо бороться. И нет ничего важнее этого! На вершине огромной горы непомерно разросшегося своекорыстия вырисовываются неясные миражи. Посмотришь на них какое-то время — и увидишь, как они колышутся, извиваются, протягивая нити к императорской семье! Между ними и императорской семьей нерасторжимая связь — это уж точно. Критиковать бессмысленно! Будет такая критика, не будет ее — все равно протягиваются нити к императорской семье, это факт, и от него никуда не денешься. Если ты выступаешь против могущественных людей, закулисных деятелей или чудовищ и их колдовство тебя не обмануло, то всегда видно, как над их головами тянутся нити, множество нитей! Как протягиваются нити к императорской семье!

Говоря это, Справедливец устремил свой взор в пространство, будто в густом чаду от жарящегося мяса он увидел, как тянутся эти нити.

…Взять хотя бы Могущественного господина А., тайного властелина атомных электростанций. Стоит присмотреться внимательнее к этому деятелю — чем он занимается, никому не ведомо, — сразу же увидишь эти нити! Преследовать тех, кто стремится к получению монопольных прибылей, невероятно трудно, тотчас возникнут бесчисленные препятствия, даже если удается привлечь на свою сторону члена парламента от оппозиционной партии. Зная, что закулисный деятель, о котором мы говорили, связан со строительством атомных электростанций, понимаешь, что наше движение может быть разгромлено и начнется строительство на Сикоку самой крупной атомной электростанции; это вполне вероятно, если вспомнить о связях этого деятеля с императорской семьей. Когда построенная электростанция начнет функционировать, заражая окружающую среду отработанной водой, для осмотра ее прибудет императорская семья! Что произойдет в тот день и в тот час? Тогда все японцы, обратившись к югу Сикоку, где она будет построена, преклонят колени! Это выльется в грандиозную демонстрацию силы духа императорской семьи, помноженной на силу атомной электростанции, — сто с лишним миллионов коленопреклоненных перед телевизорами!

Как же можете вы, практик, рассуждать столь пессимистически? — вставил слово Добровольный арбитр, явно пытаясь прощупать позицию Ооно.

Вы считаете Справедливца пессимистом? Но ведь он прекрасно понимает масштабы трудностей и, не предаваясь сверхнадежде и сверхотчаянию, ведет борьбу… Разве это не равносильно тому, что делаете вы как арбитр, сознавая существование расхождений между группировками?

Лишь один я выпадал из их тесного кружка и, раздражаясь от того, что на покрытой жиром решетке газовой жаровни подгорают, сворачиваясь, кусочки мяса, печенки, сердца, не отрывал от них глаз, что так не отвечало важности происходившей рядом со мной дискуссии.