Плексус

Через несколько дней у нас появился Осецкий со своей девушкой. Ее звали Луэлла. Откровенно домашний вид ее почти красил. На ней была зеленая, цвета нильской воды, юбка и парчовые бананово-желтые с оранжевым туфли. Молчаливая, сдержанная, начисто лишенная чувства юмора, манерой держать себя она больше напоминала сестру милосердия, нежели невесту.

Осецкий скалился улыбкой мертвого черепа. Он как бы говорил нам: «Я обещал вам привести ее и вот привел». Подразумевалось, что общаться с ней мы будем без его помощи. А он пришел посидеть и выпить чего дадут. Что до разговора, то он прислушивался к нему с таким видом, словно перед ним отчитывались.

Разговор шел странный, единственное, что мы от Луэллы слышали, было: «Да», «Нет», «Я так думаю» или «Возможно». Оскал на черепе Осецкого зиял все шире и шире, казалось, он хотел сказать нам: «Я же говорил!» И чем больше

Осецкий пил, тем сильнее шатались у него зубы. Рот Осецкого напоминал хитроумное сооружение из проволочек и скоб. Что бы он ни жевал, он жевал медленно и с трудом. Можно сказать, месил пищу, а не жевал ее. Со времени последнего визита лицо Осецкого еще больше осунулось, приняв совсем замогильное выражение.

На вопрос, не пошли ли лучше его дела, он повернулся к Луэлле.

- Она вам скажет, - пробормотал он.

А Луэлла сказала:

- Нет.

- Все те же старые неприятности?

Он снова взглянул на Луэллу.

На этот раз она ответила:

- Да.

Затем, к нашему удивлению, заговорил он:

- Спросите, как она себя чувствует. - И повесил голову: в его рюмку пролилось несколько капель слюны. Осецкий вынул платок и с очевидным усилием вытер рот.

Все глаза сосредоточились на Луэлле. Никакой реакции. Взгляд ее, останавливаясь на каждом из нас, казалось, не находил ни опоры, ни сопротивления и проходил насквозь. Ее глаза, прежде казавшиеся бледно-зелеными, теперь стали холодно-неподвижными. В комнате росло ощущение общей неловкости, но никому не приходило в голову, как его нарушить. Неожиданно по собственной инициативе слово взяла Луэлла. Она говорила низко и монотонно, будто под гипнозом. Ее взгляд, на протяжении всей речи ни разу не дрогнувший, был устремлен на край каминной доски, чуть выше наших голов. В своей театральной, цвета нильской воды юбке, с матовым блеском зеленых глаз она странным, загадочным образом напоминала медиума в разгар спиритического сеанса. Диссонансом к ее внешности были ее великолепные волосы: роскошные, каштаново-золотистые, сладострастно вьющиеся, они каскадом ниспадали на ее обнаженные плечи. Глядя на нее, на какой-то момент полностью околдованный, я испытал странное чувство: так смотришь на подогреваемый при помощи электричества труп.

Смысл ее ровного унылого речитатива поначалу до меня не доходил. Я словно слышал отдаленный гул волн, бившихся о скалу. Она не называла ни имен, ни мест, ни времени происходившего. Но постепенно становилось ясно, что, говоря о «Нем», она говорит о своем женихе, об Осецком.

Время от времени, пытаясь выяснить его отношение к сказанному, я бросал на него взгляды, но никакой реакции с его стороны не заметил. Он по-прежнему скалился, как асбестовая решетка. Глядя на него, никто бы даже не заподозрил, что она говорит о нем.

Смысл ее монолога сводился к следующему. Осецкого она знает больше года и, несмотря на все наговоры его друзей, убеждена, что по сравнению с тем, каким он был до этого, он нисколько не изменился. Тем самым она недвусмысленно давала понять, что, как и раньше, он решительно не в себе. Далее, тем же тоном она добавила, что в данный момент и сама порядком тронулась. Не то чтобы в этом была какая-то доля его вины. Нет, их союз скорее походит на счастливое или, если угодно, несчастливое совпадение. Ее привлекала в Осецком его фатальная неудачливость. Всего вероятнее, она его любит, но можно ли утверждать это наверняка, коль скоро реакции их обоих явно неадекватные? Друзья Осецкого, против которых она ничего не имеет, считают, что он подпал под ее дурное влияние. Может, и так. Во всяком случае, никаких скрытых мотивов в ее стремлении к союзу с ним нет и не было. Она зарабатывает себе на жизнь и в случае необходимости могла бы заботиться о них обоих. Она не счастлива, но и не несчастлива. Дни идут как во сне, а ночи тянутся как продолжение какого-то другого сна. Порой ей кажется, им лучше бы уехать из города, а потом в голову приходит, что никакой перемены в их жизнь переезд не внесет. И еще она чувствует, что все меньше и меньше способна отвечать за принимаемые ею решения. На них обоих опускается что-то вроде сумерек - сумерек, согласно ее заверениям, не лишенных очарования. Скоро они поженятся; и она надеется, что его друзья будут не слишком против. Что касается вшей, она и сама их чувствует; конечно, вши могут быть и воображаемыми, но она не видит особой разницы между воображаемыми и настоящими укусами, особенно если они оставляют следы на коже. Экзема Осецкого, которую мы, должно быть, заметили, вещь преходящая - последнее время он сильно пьет. Но лучше уж пьяный Осецкий, чем Осецкий, снедаемый смертной тоской. У него, как и у всякого, есть хорошие и плохие стороны. Она, конечно, очень сожалеет, что равнодушна к музыке, но изо всех сил старается ее слушать. Она ведь никогда не любила искусства: ни музыки, ни живописи, ни литературы. Она вообще никогда и ничем в жизни не увлекалась, даже в детстве. И жизнь у нее всегда была легкой и удобной, пусть даже унылой и монотонной. Но на нее, по-видимому, монотонность влияет меньше, чем на других. И ей все равно, с людьми она или совсем одна…

Она все рассказывала и рассказывала, и ни у кого из нас не хватило ни мужества, ни сообразительности, чтобы ее остановить. Она, казалось, погрузила нас в транс. И, существуй на свете такая немыслимая штука, как говорящий труп, Луэлла вполне могла бы быть идеалом такого говорящего трупа. Двигались лишь ее шевелящиеся и испускающие звуки губы, все остальное оставалось неодушевленным.

Чары разрушил О'Мара. Ему показалось, что он услышал кого-то за дверью. Он вскочил на ноги и распахнул дверь настежь. За ней, однако, не было никого, только темнота. Я заметил, как дернулась головка Луэллы, когда он широко открыл дверь. Через несколько мгновений ее черты расслабились, глаза растаяли.

- Не хотите ли выпить еще? - спросила Мона.

- Да, - сказала Луэлла, - я была бы не против.

Не успел едва усевшийся О'Мара налить себе очередную рюмку, как мы услышали негромкий стук в дверь. О'Мара подпрыгнул. Мона выронила рюмку, которую протягивала Луэлле. Невозмутимым остался один Осецкий.

Я подошел к двери и спокойно открыл ее. На пороге стоял Шелдон, держа в руке шляпу.

- Вы были здесь только что, минуту назад?- спросил я.

- Нет, - сказал он, - я только пришел.

- Вы уверены? -г спросил О'Мара.

Шелдон вопрос проигнорировал и шагнул в комнату.

- Шелдон!- представился он, переводя взгляд на каждого по очереди и отвешивая каждому легкий поклон. Ритуал состоял в основном в закрытии глаз и открытии их с дрожью век по мере того, как он распрямлял спину.

Мы постарались его обласкать, дабы он почувствовал себя как можно более непринужденно, и предложили ему выпить.

- Шелдон не отказывается, - торжественно сказал он, поблескивая глазами, и, откинув назад голову, одним глотком опустошил стакан шерри. Затем, громко причмокнув губами, еще немного поморгал глазами и осведомился, все ли мы в добром здравии. В ответ все рассмеялись - все, кроме Луэллы, которая серьезно улыбнулась. Шелдон тоже попытался рассмеяться, но самое большее, на что оказался способен, - это состроить страшноватую гримасу - ни дать ни взять осклабившийся волк.

И тут Осецкий усмехнулся - прямо в лицо Шелдону. Он, казалось, учуял родственную душу.

- Что он сказал? Как его имя? - повернулся он к Моне.

Шелдон на полном серьезе повторил свое имя, одновременно опуская глаза.

- Ваше имя, а не фамилия? - переспросил Осецкий, на этот раз с ударением.

- Просто Шелдон, - ответил последний.

- Но вы же поляк, правда? -сказал Осецкий, все более и более воодушевляясь.

- Я родился в Польше, - сказал Шелдон. Дабы не возникало недопонимания, он странно растягивал слова. - Но я горжусь тем, что я не поляк.

- Я тоже поляк только наполовину, - дружелюбно продолжал Осецкий, - но черт меня побери, если я знаю, горжусь я этим или нет.

Шелдон мгновенно отвернулся, плотно закрыв рот, словно боялся произнести неуместное в это время проклятие. Поймав мой взгляд, он мучительно улыбнулся. Его улыбка говорила: «Я стараюсь, как могу, держать себя в рамках среди твоих друзей, но я уже почуял свежий запах крови поляка».

- Он тебя не тронет, - заверил я Шелдона.

- В чем дело?., - воскликнул Осецкий. - Что я такого сделал?

Шелдон проворно вскочил на ноги, расправил грудь, нахмурился и затем принял одну из своих самых живописных театральных поз.

- Шелдон не боится, - сказал он, вдыхая воздух с каждым произнесенным шепотом словом. - Шелдон с поляком не разговаривает. сделал паузу и, не сдвинувшись с места, до отказа повернул голову вбок, а затем в прежнее положение, - жест его напоминал механическое движение куклы. Вращая головой, он опустил на глаза веки, выпятил нижнюю губу и, уставившись прямо перед собой, медленно поднял указательный палец - в точности как д-р Муньон, рекламирующий свои таблетки от печени.

- Ш-ш-ш-ш! - прошипел О'Мара.

- Ш-ш-ш-ш! - И Шелдон опустил руку, наложив указательный палец на губы.

. - Что происходит? - воскликнул Осецкий, вконец выведенный происходящим из оцепенения.

- Сейчас говорить будет Шелдон. Потом будет позволено высказаться поляку. Это не место для хулиганов!

Правильно я говорю, мистер Миллер? Пожалуйста, тише! - Он снова стал вращать головой из стороны в сторону, как механическая кукла. Произошло нечто ужасное. Извините, что приходится говорить об этом в присутствии леди и джентльменов. Но этот человек, - и Шелдон свирепо уставился на Осецкого, спросил меня, не поляк ли я. Тьфу! - Он плюнул на пол. - Это я-то поляк - тьфу! - Он плюнул снова. - Извините меня, мадам миссис Миллер, - он отвесил иронический поклон, - дело в том, что, услышав слово «поляк», я должен обязательно сплюнуть. Тьфу! - И он плюнул в третий раз.

Шелдон умолк, делая глубокий вдох, чтобы снова надлежащим образом расправить грудь. Но одновременно он набирался яду, который сейчас лихорадочно вырабатывали его железы. Нижняя челюсть его дрожала, из глаз струились черные лучи ненависти. А туловище, словно каркас из стальных пружин, подобралось, готовое в любую секунду разжаться и отлететь на другую сторону улицы.

Да с ним сейчас будет припадок! - в неподдельной тревоге воскликнул Осецкий.

О'Мара вскочил на ноги, протягивая Шелдону стакан шерри. Тот одним движением руки, будто отгоняя муху, выбил стакан из его рук, шерри выплеснулось на прекрасную, цвета нильской воды юбку Луэллы. Та на это ни малейшего внимания не обратила. Осецкий все больше и больше волновался. В Отчаянии он умоляюще обратился ко мне.

- Скажите ему, что я не имел в виду ничего дурного, попросил он.

- Поляк не извиняется, - сказал Шелдон, глядя прямо перед собой. - Поляк убивает, пытает, насилует, сжигает женщин и детей, но «извините» он не говорит и никогда никому не скажет. Он пьет кровь, человеческую кровь, и молится на коленях, как животное. Каждое слово, слетающее с его уст, - это либо ложь, либо ругательство. Поляк жрет, как пес, он делает в штаны, он утирается грязным тряпьем, он блюет вам в лицо. Шелдон каждую ночь взывает к Господу, чтобы Он покарал поляков. Пока жив хоть один из них, слезам и несчастьям не будет конца. У Шелдона к ним жалости нет. Они все сдохнут как свиньи… мужчины, женщины, дети. Шелдон говорит так… потому что он знает поляков.

Полуопущенные в начале тирады веки теперь были плотно стиснуты. Слова исторгались изо рта, словно выдуваемые наружу кузнечными мехами. В уголках рта собралась слюна, придавая Шелдону вид эпилептика.

- Останови его, Генри, пожалуйста! - взмолился Осецкий.

- Да, Вэл, сделай же что-нибудь! - воскликнула Мона. - Это зашло слишком далеко.

Шелдон! - заорал я, стремясь вывести его из транса.

Шелдон остался невозмутим, глаза по-прежнему устремлены прямо перед собой, словно крика моего он не слышал.

Я поднялся, взял его за обе руки и осторожно встряхнул.

- Ну, Шелдон, - тихо попросил я, - приди в себя! - И я встряхнул его еще несколько раз, чуть энергичнее.

Веки на глазах Шелдона медленно, подрагивая, поползли вверх; выходя из транса, он оглянулся вокруг.

По лицу его ползла болезненная улыбка, - наверное, он чувствовал себя как больной, которому удалось-таки засунуть пальцы далеко в горло и выблевать ядовитую дозу.

- С тобой все в порядке, правда? - спросил я, звонко хлопнув его рукой по спине.

- Извините меня! - сказал Шелдон, моргая и откашливаясь. - Это все поляки. Меня от них мутит.

- Но здесь нет никаких поляков, Шелдон. Этот человек, - указывая на Осецкого, - канук. Он хочет пожать тебе руку.

Шелдон протянул руку вперед, словно никогда прежде Осецкого не видал, и, низко кланяясь, представился:

- Шелдон!

- Рад с вами познакомиться, - сказал Осецкий, также отвешивая легкий поклон.- Не хотите выпить? -И он потянулся за стаканом,

Шелдон поднес стакан к губам. Он цедил шерри медленно и осторожно, словно не вполне доверяя безобидности напитка.

- Ну как? - Осецкий просто сиял.

- Ausgezeichnet! Шелдон причмокнул губами. Но причмокивал он не от удовольствия, а чтобы показать свои хорошие манеры.

Вы старый друг Генри? - спросил Осецкий, делая неуклюжую попытку снискать себе расположение Шелдона. С ответом тот не замедлил:

- Мистер Миллер - друг каждого.

- Он у меня работал, - объяснил я.

- Ах, так! Теперь я понимаю, - сказал Осецкий. Казалось, у него свалилась гора с плеч.

- А сейчас он обзавелся своим бизнесом, - добавил я.

Шелдон засиял от удовольствия и стал теребить бриллиантовые кольца на пальцах,

- Своим законным бизнесом, - дополнил он, потирая, как ростовщик, руки. Он снял одно из колец и сунул его под нос Осецкому. Кольцо было с большим рубином. Осецкий с одобрением его рассмотрел и передал Луэлле. Тем временем Шелдон снял еще одно кольцо и протянул его на рассмотрение Моне. На этот раз с огромным изумрудом. Шелдон обождал несколько минут, наблюдая за произведенным эффектом, и снял с руки еще два кольца, оба с алмазами. Их он положил на руку мне. Затем, прикрывая губы пальцами, зашептал:

- Ш-ш-ш!

Пока мы громко восхищались камнями, Шелдон залез в карман своего жилета и извлек оттуда пакет, завернутый в папиросную бумагу. Он развернул пакет над столом, а затем продемонстрировал его содержимое у себя на руке. Нас ослепило сверкание пяти или шести камней, небольших, но чистой воды и отличной огранки. Осторожно выложив камни на стол, Шелдон полез в другой карман жилета. На этот раз он извлек наружу нить тонкого жемчуга, чрезвычайно изящную, равной ей по красоте я вообще не видел!

Сокровища Шелдона торжественно взирали на нас, а сам он, приняв одну из своих загадочных поз, долго красовался перед нами, а затем нырнул во внутренний карман пальто и вынул из него продолговатый бумажник марокканской выделки. Он раскрыл бумажник, держа его на вытянутых руках в воздухе, словно заправский иллюзионист, а затем принялся извлекать из него одну за другой банкноты самого разного достоинства в валюте не менее дюжины стран. Если деньги были настоящие (а у меня не было оснований думать иначе), вместе они должны были составлять не менее нескольких тысяч долларов.

Кто-то спросил:

- И вы не боитесь ходить по улицам со всем этим в кармане?

Перебирая пальцами в воздухе, словно он играл маленькими колокольчиками, с важностью в голосе Шелдон ответил:

- Шелдон может за себя постоять.

- Я же говорил вам, он совсем чокнутый, - хихикнул О'Мара.

Пропустив мимо ушей бестактную реплику, Шелдон продолжал:

В этой стране никто Шелдона не обидит. Эта страна - цивилизованная. Шелдон занимается своим делом и никому не мешает… Не правда ли, мистер Миллер?- Он сделал паузу, чтобы наполнить грудь, а затем добавил: - Шелдон вежлив со всеми, даже с ниггерами.

- Но, Шелдон…

- Подождите! - воскликнул он. - Пожалуйста, тише!- И затем с таинственным блеском в своих глазах-буравчиках расстегнул рубашку, быстро отступил на несколько шагов, пока не коснулся спиной окна, выпростал из-под рубашки черную ленту, свисавшую с шеи, и не успели мы оглянуться, как он уже оглушительно свистел в полицейский свисток, на ней мотавшийся. Острый звук впился в наши барабанные перепонки. Было в этом что-то галлюцинативное.

- Хватай его! - заорал я, едва Шелдон поднес свисток к губам во второй раз.

О'Мара уже крепко сжимал свисток.

- Быстро! Прячьте все! - кричал он. -: Если нагрянут копы, придется объяснять им, откуда все это взялось. А это не так легко!

Осецкий сгреб вместе кольца, банкноты, бумажник и драгоценности и, невозмутимо отправив их в карман пиджака, уселся в ожидании полиции, сложив руки.

Шелдон с презрением и превосходством глядел на нас.

- Пусть приходят, - изрек он, задрав нос кверху и раздувая ноздри. - Шелдон полиции не боится.

О'Мара занялся водружением свистка обратно на грудь Шелдону, он застегнул ему рубашку, затем жилет и пиджак. Шелдон не возражал, он вплотную уподобился манекену, обряжаемому для выставки в витрине магазина. И в то же время ни на секунду не спускал глаз с Осецкого.

Само собой, очень скоро раздался звонок. Мона ринулась к входной двери. Конечно, полиция!

- Не молчите! - пробормотал О'Мара. Он повысил голос, словно продолжая излагать аргументы в споре. Я отвечал ему в том же ключе и тоже понес чепуху, одновременно делая знак Осецкому, чтобы он к нам присоединялся. Ответом была лишь ухмылка. Сложив на коленях руки, Осецкий безмятежно наблюдал за нами и ждал полицию. В промежутках разгоревшегося мнимого спора слышался протестующий голос Моны, уверявшей полицейских, что она знать ничего не знает про свисток. А О'Мара тем временем стрекотал как сорока, имитируя несколько голосов кряду. В то же время, отчаянно жестикулируя на языке глухонемых, он лихорадочно побуждал меня последовать его примеру. Если бы полиция в этот момент прорвалась в комнату, ей бы предстало весьма любопытное зрелище. Мне вдруг попала смешинка в рот, и я среди всего этого бедлама от души расхохотался, вынудив тем самым О'Мару удвоить усилия. Луэлла, разумеется, сидела неподвижно, как и подобает могильному камню. Осецкий же наблюдал за происходящим, как зритель в партере цирка. Он окончательно свыкся с обстановкой и просто сиял от радости. Что до Шелдона, тот даже не шелохнулся. Он по-прежнему стоял спиной к окну, застегнутый на все пуговицы в ожидании художника-оформителя, который установит его руки и ноги в самые эффектные для витрины положения. Я неоднократно делал ему знак рукой, чтобы он включился в разговор. Но Шелдон оставался бесстрастным, корректным, в конечном счете просто надменным.