Жанна д' Арк

Приверженцы глупой гипотезы, по которой Жанна была незаконнорожденной, не упустили случая отметить, что Жанна, таким образом, могла родиться раньше, чем считалось, и, не принимая во внимание первую часть свидетельства Овьетты, ничуть не смущаясь, относят дату ее рождения к периоду до 1407 года, года смерти Людовика Орлеанского. Именно его они совершенно необоснованно прочат в отцы Жанны д'Арк, упуская из виду начало свидетельских показаний Овьетты, где четко указаны родственные связи Девы. Воспоминания Овьетты безыскусны:

"Жанна была доброй, смиренной и кроткой девочкой; она часто и охотно ходила в церковь, посещала святые места, ей было стыдно за тех людей, которые удивлялись тому, что она столь благочестиво ходит в церковь… Как и другие девочки, она выполняла различные работы по дому, пряла, а иногда – и я видела это – пасла стадо своего отца".

"Как и другие…" Из одного показания в другое постоянно переходят эти слова, можно сказать раздражающие своей простотой: она была, как и другие, она все делала, как и другие, она отличалась от окружавших ее людей, но столь незначительно… Например, она любила слушать звон церковных колоколов. "Когда я не звонил повечерие, Жанна обращалась ко мне и бранила меня, говоря, что поступил я нехорошо". Пьер Драпье, церковный староста Домреми – ему уже к шестидесяти – вспоминает, что Жанна была недовольна, когда он забывал звонить в колокола; она обещала ему небольшие подарки, лишь бы он не забывал выполнять свои обязанности. Соседи Жанны отмечали также ее милосердие. "Она раздавала много милостыни", – рассказывает тот же Пьер Драпье. Об этом вспоминает и Менжетта, ее дом находился по соседству с домом отца Жаннетты, и они часто вместе пряли или выполняли другие работы по дому. Это подтверждает и Мишель Лебюэн: "Она с удовольствием отдавала из любви к Богу все, что у нее было"; а Изабелетта, жена Жерара из Эпиналя, добавляет: "Она с удовольствием раздавала милостыню и давала приют беднякам. Она всегда была готова отдать беднякам свою постель, а сама она устраивалась подле очага". Еще более трогательно воспоминание сорокачетырехлетнего землепашца Симона Мюнье, который свидетельствует: "Она ухаживала за больными и подавала милостыню бедным; я это видел, потому что, когда я был ребенком, я болел и Жанна приходила утешить меня".

"С удовольствием"

Но что особенно выделяет Жанну, так это ее образцовая набожность, а также слова, которые встречаются в каждом свидетельском показании, – "с удовольствием, охотно".

"Она часто и с удовольствием посещала церковь и святые места… она часто и с удовольствием ходила в церковь… она с удовольствием пасла стадо своего отца… она охотно исповедовалась… она с удовольствием работала и выполняла различные поручения: пряла, работала по дому, ходила на жатву, а иногда в свою очередь пасла стадо и пряла… она с удовольствием работала и охотно ходила в церковь…"

Нет других слов, которые повторялись бы столь же часто в рассказах, похожих один на другой и воссоздающих картину спокойной жизни, но также и радости повседневного труда. Особенно удивляет то, что эта девушка такой невероятной, предначертанной свыше судьбы была столь отзывчива к окружавшим ее людям и так походила на них, что никто и не подозревал о тайне, заключенной в ней.

И какое разочарование для тех, кто считает, что "народная религия" соткана из суеверий, ритуальных нелепостей, получертовщины, которым несчастные невежи якобы следуют, сами того не сознавая! Сколько ученых трудов, исследований, разнообразных коллоквиумов посвящено ее изучению, но в них всегда сквозит пренебрежение, иногда чуть завуалированное снисходительностью! Где, как не в словах крестьян, рассказывающих об одной из девушек своей деревни, народная религия отражается наилучшим образом? Конечно, от них можно было добиться определения воинствующей церкви не в большей степени, чем от самой Жанны, но какая порядочность и прямота в выражениях, суждениях и воспоминаниях! Насколько для них очевидна суть "верования"! И как справедливо то, что, по их мнению, евхаристия, молитва, обращение к таинствам, и в особенности к частой исповеди, являются сутью существования христианина! И сколь естественно то, что, по их разумению, любовь и уважение к ближнему, желание принять его, помочь, стремление к радостному труду в повседневной жизни идут рука об руку с подлинной набожностью! Как здесь не вспомнить удачное выражение Франсиса Раппа: "У них христианская вера – врожденная". Плоды Евангелия находим в каждой малости бытия, и нет ничего удивительного в том, что в один прекрасный день редкий и совершенный плод вызрел именно здесь.

Вопросы, подготовленные для расследования в Домреми, касались таких пунктов, от которых могли бы вздрогнуть педантичные интеллектуалы: "дерево фей", например, или "танцы около источника". И на ум приходят полные поэзии рассказы Жанны об этих радостных, залитых солнцем днях, когда деревенская молодежь встречалась под деревом, чтобы петь и танцевать; поразительно, об этом говорят все крестьяне и крестьянки, вспоминающие без тени смущения легенды об этом "дереве фей" и постоянных праздниках, устраиваемых там молодежью; они черпают в этом старинном фольклоре свойственную им культуру, передававшуюся из поколения в поколение. Так, крестный отец Жанны с удовольствием рассказывает, что он слышал об этом "дереве дам":

"Я слышал, что женщины и волшебницы, которых называли феями, приходили в далекие времена танцевать под этим деревом, но, как говорят, с тех пор, как читают Евангелие от святого Иоанна, они туда больше не ходят. В наше время по воскресеньям, когда поют молитвы перед началом мессы, Laetare Jerusalem, девушки и юноши Домреми собираются под этим деревом, иногда устраивают там трапезу, а затем идут к источнику в Рэн, гуляют, и поют, и пьют воду из этого источника, и играют вокруг него, и собирают цветы".

Крестная мать Жанны Беатрис добавляет: "Это очень красивое дерево"; а Жерар д'Эпиналь говорит: "Весной это дерево прекрасно, как лилии, и оно огромно; его листья и ветви склоняются до земли". И ни у кого из них ни малейшего намека на чертовщину или колдовство!

Догадывались ли об удивительной тайне Жанны?

Жан Ватрен, крестьянин ее возраста или чуть старше ее, рассказал:

"Я часто встречался с Жанной Девой, и в молодости ходил вместе с ней за плугом ее отца, и с ней и с другими девушками бывал в поле и на пастбище. Часто, когда мы играли вместе, Жанна отходила в сторону и разговаривала с Богом, как мне казалось".

А затем добавил: "Я и другие, мы подтрунивали над ней". Мишелю Лебюэну Жанна доверила небольшую часть своей тайны, о чем мальчик прекрасно помнил, именно он часто провожал девушку к церкви Богоматери и видел, как она исповедовалась:

"Однажды Жанна накануне праздника святого Иоанна Крестителя сама сказала мне, что между Куссэ и Вокулёром живет дева, которая, не пройдет и года, устроит миропомазание короля Франции, и на следующий год король был миропомазан в Реймсе. А больше я ничего не знаю".

Это признание, сделанное накануне дня святого Иоанна, вероятно, при свете костра во время развлечений этой бессонной ночи, – воспоминание, оставшееся на всю жизнь. В Домреми был и "бургундец", ужасный Жерарден из Эпиналя, о котором Жанна – конечно, в шутку – говорила: "Я бы очень хотела, чтобы ему отрубили голову! – сразу же добавляя: – Если то будет угодно Богу!" Однажды она ему сказала: "Кум, если бы вы не были бургундцем, я бы вам кое-что рассказала". Жерарден подумал, что "речь идет о каком-то сотоварище, за которого она хотела выйти замуж". Хоть Жерарден и был бургундцем, он тем не менее отправился (вместе с другими среди них был и Мишель Лебюэн) навстречу Жанне и королевскому кортежу на миропомазание; в Шалоне четверо крестьян встретились с ней.

Ясность

Можно читать и перечитывать свидетельские показания, данные в Домреми и Грё. После их прочтения остается ощущение ясности, чистоты, то есть того же, что мы находим в словах и поступках самой Жаннетты. Незатейливость крестьянского быта создает атмосферу, в которой живет Жанна, осознающая волю Божию. Среди всех этих чистых людей она отличается особой чистотой и является как бы четким отражением того невидимого мира, с которым она общается.

Ветхозаветный пророк считал себя носителем слова, ему не принадлежащего: он передавал то, что ему внушали. Во времена Жанны в ней видели библейскую героиню. Действительно, она предстает перед нами именно такой; ее пророческое предназначение происходит от того, что она передает "послания своих голосов", ничего не добавляя и не убавляя. "Я вам не сказала ничего, что бы выдумала из головы", – заявила Жанна судьям. Создается впечатление, будто на протяжении всего процесса она главным образом боится сделать что-либо не так, как ей сказали "голоса". Она опасается, что не является достаточно точным инструментом их воли, и передает все, что узнает извне, с удивительной чистотой и движимая Духом. "Я хочу, чтобы меня отослали к Богу, откуда я и пришла", – сказала она однажды. И лучше понимаешь врожденную чистоту этой девочки, выросшей среди людей, чей уровень пусть и не поднимается выше среднего, но чей ум прям и может по достоинству оценить прямоту и порядочность: "В ней есть только добро".

В чем же суть народной религии, вызвавшей презрение господ из Сорбонны и заставляющей многих пожимать плечами в наше время? Поражает, что жители Домреми придают такое значение крещению; для них крещение – не просто ритуал. Одна из свидетельниц говорит о Жанне: "Она была моей кумой", что означает: они обе были крестными матерями мальчика по имени Никола. Для них это важно. "Я добрая христианка и должным образом крещена", – говорит сама Жанна. И единственный факт, который посчитали чудесным из всех ее деяний, – это то, что она вернула к жизни ребенка, считавшегося мертвым, для того чтобы окрестить его (произошло это в Лани). Быть крещенным означало на самом деле "относиться к церкви", быть частицей общности людей, за которых пострадал Христос. Церковь классических времен – это иерархия: папа, епископы, священники и темная толпа, следующая за ними. Во времена Жанны человек, напротив, еще осознает себя принадлежащим к обществу крещенных, любимых Богом и допущенных благодаря полученному крещению к участию в божественной жизни. И сегодня мы находим средневековое понимание церкви, какое было у жителей Домреми, для которых добрый христианин – это тот, кто остается верен крещению, и для которых понимание требований, налагаемых крещением, определяет их поступки, их уважение к ближнему, повседневную этику и обращение к таинствам церкви, хотя при этом они не пренебрегают и радостями, предоставляемыми им самой жизнью, и даже в тяжелые времена, когда они идут танцевать к "дереву фей", в них нет и намека на суеверия, они идут туда потому, что дерево красиво, что о нем сложено много легенд, что оно является частью их естественной среды, чем они так дорожат.

Именно христианское сознание заставляет их воздать должное Жанне, девушке, жившей среди них и бывшей такой же, как они, все делающей с удовольствием, а затем давшей идеологам (тем, кто привержен толкованиям или методу) блестящее доказательстве своей веры – на глазах безмолвствующей толпы на площади Старого рынка в Руане, уже объятая пламенем, она крикнула "Иисус!".

Часть II. Действующие лица

Действующие лица

В этом разделе вы ознакомитесь с краткими биографиями некоторых средневековых персонажей. Мы выбрали именно их потому, что их встречи с Девой сыграли важную роль в тот или иной момент ее жизни, или потому, что их собственная судьба тесно связана с судьбой Франции времен Жанны д'Арк.

Во-первых, наследник королевства, король Карл VII, которому Жанна вернула надежду. Затем его кузен принц Карл Орлеанский – с ним Жанна никогда не встречалась, но спасла его герцогство. Робер де Бодрикур, с чьим именем связан отъезд Жанны д'Арк из Домреми и Вокулёра. Мы расскажем о товарищах Жанны по оружию: о Гокуре – ведь именно он был комендантом Орлеана; затем о Ла Гире (Этьене де Виньоле) и Потоне де Ксентрае – двух наемниках, ставших ее верными капитанами; о принце крови Жане Алансонском, ее "прекрасном герцоге". И как не вспомнить о знаменитом Дюнуа, Орлеанском Бастарде, сыне принца Людовика?

Мы приводим также биографии трех англичан. Речь идет о Солсбери – Жанна не встречалась с ним лично, но именно он начал осаду Орлеана; затем упомянем Джона Талбота – он передал свой меч Деве после победы при Пате; и, наконец, расскажем о Ричарде Бошане, графе Варвике, тюремщике Жанны в Руане.

Еще одна фигура характерна для конца XV века – Перрине Грессар, наемник, обрекший Жанну д'Арк на неудачу: он был одним из приспешников англо-бургундцев. А Жан Люксембургский? Он заслуживает нашего внимания, ибо именно он держал Жанну четыре месяца в плену, а затем выдал ее англичанам. И, наконец, как не упомянуть о судье Пьере Кошоне и не рассказать, как составлялся текст обвинительного процесса, используя последние открытия историков.

Нами не забыт Робер де Флок, один из тех, кто провел большую часть своей жизни в баталиях; он не был товарищем Жанны д'Арк, но мы можем проследить за его судьбой во время начатой Жанной борьбы за возвращение королевства: его судьба характерна для соратников Девы. И в заключение – Жак Желю и Жан Жерсон, рассказавшие о духовности Жанны д'Арк и об отношении к юной крестьянке части церковников.

I. Карл VII

Часто историки слишком строго судили его. Слабость, проявленная им в первые же годы правления, его "низкий отказ" от Жанны д'Арк, его неблагодарность по отношению к Жаку Кёру и, наконец, последние годы жизни, потраченные скорее на удовольствия, чем на выполнение своих обязанностей, – все это говорит об одном: человек он малоприятный. Но нельзя сбрасывать со счетов его усилий, предпринятых для восстановления королевства.

Жорж Шателлен, бургундский хронист, описывает Францию начала XV века: "Все идет кувырком, полная неразбериха, раны, наносимые англичанами, и разгром, учиняемый разбойниками!"

Совсем другую страну оставит в наследство в 1461 году Карл VII – после тридцатидевятилетнего правления – своему сыну: "По смерти своей он оставил королевство в таком добром мире, спокойствии и справедливости, каковым оно было во времена короля Хлодвига, первого христианина".

Тот, кого враги пытались представить незаконнорожденным сыном королевы Изабо, стал после миропомазания в Реймсе, столь желанного и осуществившегося благодаря Жанне д'Арк, "королем Франции Божьей милостью", и таким образом его статус был законно подтвержден. Именно тогда Карл VII приступил к восстановлению королевства: для этого понадобилось примирить арманьяков с бургундцами, конкретным подтверждением чего стал мир, подписанный в 1435 году в Аррасе. Затем король избавился от банд мародеров[89], отправив их сражаться в Швейцарию и Германию. Но главное, Орлеанским ордонансом 1439 года он заложил основы постоянной армии и создал отряды вольных стрелков – прообраз наших современных жандармов.

Его военные реформы были не сразу поняты и одобрены современниками, ибо расквартирование армии и назначение военачальников королем далеко не отвечало средневековому духу. Реформы вызвали мятежи крупных феодалов: это была Прагерия 1440 года[90]. Карл VII провел также судебную реформу (великие ордонансы, подписанные в Монтис-ле-Тур в 1436 году). В 1454 году он предписал отредактировать кутюмы (записи обычного права) и вновь установил три традиционные палаты: большую палату, следственную палату и палату кассационного суда. Прагматической санкцией, принятой в Бурже в 1438 году, Карл точно определил отношения между церковью Франции и папством, ограничив его власть, ибо отныне епископов и настоятелей монастырей назначал сам суверен. И, наконец, процесс по реабилитации Жанны д'Арк явился актом справедливости и успокоил французов.

Этого короля, которого современники называли "победителем", следующим образом описывают жители Шалона в 1429 году: "мягкий, ласковый, милостивый, несчастный и милосердный, красивый, умеющий держать себя и очень умный". Набожность и сострадание к своим подданным – вот две черты характера, постоянно отмечаемые биографами. Жанна д'Арк сказала во время процесса: "Не говорите дурно о моем короле, он добрый христианин". Но по отношению к фаворитам его доброта довольно часто граничила со слабостью. Жорж де Ла Тремуй относился к тем, кто ловко получал от короля и власть, и разнообразные пенсии.

Жан Жювеналь дез Урсен, один из крупных епископов того времени, так пишет о короле: "Его жизнь и его правление прекрасны, честны и приятны Богу". Карл VII был человеком образованным, особенно хорошо знал историю и теологию, умел расположить к себе, обладал приятным голосом, любил искусство, часто играл на арфе и не проявлял склонности к охоте.

Иногда короля охватывали приступы ужасного страха – эхо событий его детства и отрочества: он не выносил, чтобы под ним был деревянный пол, помня о происшествии в Ла-Рошели[91]; он также не мог проехать на лошади по деревянному мосту – воспоминание об убийстве, совершенном в Монтеро, преследовало его всю жизнь. Его чрезвычайно смущало присутствие незнакомых людей; рассказывают, что, когда он видел за столом незнакомое лицо, то внимательно смотрел на него на протяжении всей трапезы и даже забывал есть.

К тому же Карл обладал не самой привлекательной внешностью. "Он тщедушен, хил, тощ, слаб, и у него странная походка", – пишет Шателлен. Карл был среднего роста, непропорционально сложен; короткое одеяние не скрывало кривых ног – ему следовало носить длинные одежды. Тогда он казался величественным.

На портретах, дошедших до нас, изображен мужчина с печальным и тревожным лицом, не лишенным обаяния, но со следами перенесенных страданий и усталости, что прекрасно подтверждает мнение его современников: "Он был одинок, ему казалось достаточно того, что он прожил, то, что было отпущено свыше".

Добавим, что Карл стал первым французским королем, имевшим официальную фаворитку – Агнессу Сорель[92].

На протяжении всей долгой жизни Карла VII его подданные всегда "хорошо служили" своему господину. Даже враги признавали его достоинства. Граф Саффолк отмечал: "Я видел в короле Франции столько чести и доброты, что хочу, чтобы все знали: я буду служить ему против всех, за исключением только моего господина". Эта несколько льстивая фраза, произнесенная в 1455 году, в то время, когда как во Франции, так и в Англии прилагались усилия к примирению, доказывает, что современники Карла – и друзья, и недруги – отзывались благожелательно о короле, "которому хорошо служили".

II. Карл Орлеанский – принц-поэт и принц поэтов[93]

В то время, когда Жанна снимала осаду с Орлеана, герцог Карл Орлеанский оказался пленником в Англии после битвы при Азенкуре (25 октября 1415 года) – его посчитали мертвым и оставили на поле боя. Карлу тогда было двадцать четыре года. Герцог отличался необычайной храбростью, он сражался в авангарде с энергией отчаяния; его нашли раненым среди трупов, и он находился двадцать пять лет в руках победителей.

Король Англии Генрих V прекрасно осознавал значение этого пленника, в одном из пунктов его завещания записано, что "ни в коем случае нельзя выпускать на свободу законного вождя арманьяков"[94]. В Англии Карл Орлеанский разделил судьбу своего брата графа Ангулемского, уже находившегося в плену; младший сын в семье, граф де Вертю вскоре скончался. Таким образом, главой семьи во Франции стал сводный брат Карла Жан, Орлеанский Бастард, будущий граф Дюнуа.

Сначала герцога содержали в Виндзорском замке. В 1421 году его перевели в замок Фосерингей в Носхэмптоне, а в мае 1422 года мы находим его в Болингвроуке. И наконец, в 1430 году его перевезли в Лондон.

Королевской грамотой от 27 мая 1422 года его сторожам назначалось жалованье в 20 су в день. Но английское правительство посчитало, что это слишком тяжелое бремя для государственной казны, и продало с торгов право охранять герцога; за герцога поручился граф Саффолк – тот самый, над которым Жанна и королевская армия одержали победу в Орлеане и при Пате, – он платил по 15 су 4 денье в день за охрану герцога. Несомненно, Карл сам оплачивал свое содержание. Последние годы плена Карл Орлеанский провел в замке Вингфилд (1435-1440).

Находясь в плену, он продолжал в меру сил и возможностей руководить делами своего апанажа (удела)[95]. Так, ему пришлось продать драгоценности, дабы уплатить выкуп за нескольких своих товарищей по несчастью. Он также сам как нельзя лучше следит за поступлением доходов, чтобы подготовить собственное освобождение, и советует своим людям исправно выполнять свои обязанности и соблюдать строжайшую экономию. Для осуществления этих задач он в основном полагается на своего канцлера и на генерального казначея, которыми руководит Бастард. Бастард не жалеет сил, и расходные книги Орлеана свидетельствуют о его постоянных поездках по герцогству. Канцлер Рауль де Гокур и генеральный казначей Жак Буше наведываются иногда и в Англию, но постоянную связь между принцем-поэтом и его городом обеспечивает конюший.

С первых же дней своего пленения – а значит, с начала возобновления военных действий между Францией и Англией – герцог Орлеанский старается уменьшить ущерб, наносимый населению враждующими армиями. Поскольку войска находились на территории герцогства, он распорядился придерживаться принятых правил и ради блага городов своего герцогства, и особенно столицы – Орлеана, пытался добиться отказа от военных действий. По традициям рыцарских времен англичане не должны были ничего предпринимать против Орлеана – ведь законный хозяин города находился в плену; но в конце XV века соблюдение рыцарских правил ушло в прошлое.

С 1424 по 1426 год в городских расходных книгах часто упоминаются вопросы, связанные с перемирием:

"Были получены и другие средства от займов, проведенных в названном городе для дел оного. От метра Пьера Фрамбержа, бывшего прокурором города, через Гийома Гарбо, опекуна детей Удена дю Луаша, получена сумма в сто экю золотом… в долг для передачи монсеньеру де Ла Тремую в счет некоторых сумм, предоставленных ему жителями названного города Орлеана и графств Блуа и Дюнуа, дабы продолжать воздержание от военных действий с герцогом Бургундским на названных территориях…"

Упоминается и о многих других займах: "От декана и членов капитула церкви Сент-Круа… от Жака Буше… для "воздержания" от военных действий против герцога Бургундского или короля Англии". 17 июля 1427 года в Лондоне был подписан первый договор между герцогом. Бастардом и Бургундией, но Бедфорд не ратифицировал этот договор, и военные действия возобновились. Городу Орлеану предстояло защищаться. И вновь герцог следит за подготовкой к обороне: по его приказу сделана опись арбалетов, стрел, пороха и пушек, находящихся в замках, крепостях и городах герцогства. Организовали дозоры, укрепили фортификации и разрушили предместья. Теперь враг мог наступать: город готов защищаться, что он и будет делать в течение семи месяцев.

Мы знаем о трогательной подробности, касающейся истории Жанны д'Арк: желая вознаградить освободительницу города, герцог преподносит ей подарок (однако Карл Орлеанский, обычно столь многословный, ни разу не упомянул ее имени в манускриптах, которыми мы располагаем). Вернемся к подарку: когда 20 июня 1429 года Жанна возвращается в Орлеан после побед при Жаржо, Мене, Божанси и Пате, для нее – дабы возблагодарить за оказанные услуги – готовят праздничные одежды цветов города Орлеана. Таков обычай средних веков – дарить одежду или ливреи с гербом города.

Счета Орлеана достаточно красноречиво подтверждают это: "Жаку Компену за пол-локтя материала зеленого цвета для изготовления листьев крапивы на платье Девы выдать тридцать шесть парижских су". Это распоряжение относится к 16 июня 1429 года, а 30 сентября 1429 года записано:

"Мы, Карл, герцог Орлеанский и Валуа, граф де Блуа и де Бомон, сеньор де Куси, обращаемся с приветствием и любовью к нашим возлюбленным и преданным людям, занимающимся расчетами. Повелеваем вам выдать сумму в тринадцать экю золотом весом в шестьдесят четыре марки, выплаченных нашим возлюбленным и верным генеральным казначеем Жаком Буше в прошлом месяце июне Жану Люилье, торговцу, и Жану Буржуа, портному, проживающим в Орлеане, за платье и накидку, заказанные людьми из нашего Совета и переданные Жанне Деве, находившейся в нашем городе Орлеане, в знак уважения за добрые, преданные и приятные услуги, оказанные нам Девой против англичан, давних врагов монсеньора короля и нас".

Эта запись выражает совершенно определенное намерение: по приказу герцога Орлеанского сшиты мужское платье и накидка, чтобы отблагодарить Жанну – освободительницу города. В конце текста есть некоторые уточнения:

"Вышеназванному Жану Люилье за два она[96] тонкого ярко-красного брюсселя, из которого было сшито платье, по цене четыре золотых экю за он – восемь экю золотом; за подкладку – два экю золотом; за он материала темно-зеленого цвета для вышеназванной накидки – два экю золотом, а названному Жану Буржуа за шитье упомянутых платья и накидки и за белый атлас, сандал и другие материалы – одно экю золотом за все…"

Это распоряжение было отдано в Орлеане в последний день сентября 1429 года от Рождества Христова. Тонкий брюссель – очень красивое сукно, изготовленное в городе того же названия, а сандал, белый атлас – весьма ценные ткани.

Адриен Арман сумел воссоздать эти одежды в своей хорошо документированной книге, причем описал и выкройки, по которым, возможно, были сшиты платье и накидка для Жанны. В те времена мужское платье доходило до колен. Из чего Адриен Арман после долгого детальнейшего исследования костюма, прически, обуви и военного снаряжения тех времен делает вывод: "Жанна д'Арк, пропорционально сложенная и плотная, красивая и хорошо развитая, вероятно, имела примерно 158 сантиметров роста, ибо длина ее одеяния из тонкого брюсселя была 80 сантиметров".

Это интересная деталь. Следует также отметить, что листья крапивы некоторое время (как раз в эти годы) являлись одной из эмблем герцогов Орлеанских, а темно-зеленый цвет некоторые авторы объясняют тем, что в те времена Орлеанская семья заказывала ливреи темно-зеленого цвета в знак траура, ведь законный глава рода находился в плену в Англии. Нам не хватает одной детали для воссоздания костюма Жанны д'Арк: происхождение меха, которым непременно оторачивались платье и накидка. Платье и накидку необязательно носили вместе: накидку надевали непосредственно на нижнее платье или доспехи, чтобы быть узнанным солдатами, своим отрядом, а также чтобы приглушить ослепляющий отблеск солнца.

Герцог Орлеанский проявляет великодушие и к своему брату Бастарду, королевскому наместнику на время войны в герцогстве Орлеанском; ему выплачивается ежегодное содержание, а в 1439 году за оказанные услуги передаются доходы с Роморантена и Блуа, ему также жалуется графство Дюнуа с правом ношения титула. И именно Бастард имеет все полномочия в Штатах Орлеана и Тура и на конференциях в Аррасе, Кале и Гравлине.

В 1435 году узника вновь посещает надежда. Через двадцать лет после пленения герцога при Азенкуре англичане почувствовали последствия своего поражения при Орлеане: их начинают изгонять из Франции. Договор, подписанный в Аррасе между королем Франции и герцогом Бургундским, смерть регента Бедфорда, договоренность о браке между графом де Шароле, сыном Филиппа Доброго, и дочерью Карла VII, осада Кале, предпринятая лично герцогом Филиппом Бургундским, – все это изменило соотношение сил в конфликте и стало предпосылкой конца Столетней войны. Из пленника Карл Орлеанский стал посредником между Францией и Англией. Он сопровождал английскую делегацию на переговорах в Аррасе, но его просьба об освобождении – естественно, за большой выкуп – вновь отклонена, и в мае 1436 года ему пришлось вернуться в заключение в Вингфилд. Изабелла Португальская герцогиня Бургундская сочувствовала несчастьям принца и вместе с кардиналом Винчестерским, одним из наиболее влиятельных членов Лондонского совета, посчитала своим долгом добиться освобождения поэта.

Однако прошло еще пять долгих лет, прежде чем он был освобожден. Многое произошло за это время: коннетабль Ришмон отдал свой меч на службу королю-победителю; Бастард, Ксентрай, Гокур продолжили дело, начатое Жанной, и мало-помалу города и крепости стали возвращаться королевскому домену[97]. В 1437 году был освобожден Париж, в 1439 году в Орлеане созваны Генеральные штаты[98]; по этому случаю требовалось окончательно заключить мир между двумя королевствами. В 1439 году прошли мирные конференции.

Счастливая весть достигла Орлеана: гонец сообщил, что герцог Карл Орлеанский только что высадился в Кале. Во всех городских приходах молятся за него, устраивают крестные ходы, дабы попросить у Бога, "чтобы Он соблаговолил пожаловать мир и освобождение монсеньору Орлеанскому". И вновь взывают к великодушию горожан и заставляют "уплатить 2 тысячи экю золотом, чтобы передать их монсеньору казначею с просьбой лично и без промедления отвезти их герцогу в Кале". Но столь страстно желаемое перемирие пока не достигнуто: появились некоторые препятствия, и пришлось ждать еще несколько месяцев.

В начале 1440 года, в феврале, возобновились переговоры в Гравелине, где окончательно договорились об освобождении герцога. Был выплачен выкуп в 120 000 экю золотом, сумма для того времени значительная. Трудно поверить, но за несколько лет до этого герцог Бургундский предложил выплатить четверть выкупа из своих личных средств; дофин и некоторые сеньоры выступили гарантами оставшейся суммы. Наконец принц выпущен на свободу под честное слово. И вот после двадцати пяти лет плена Карл Орлеанский с радостью возвращается на родину. Герцог и герцогиня Бургундские встречают его в Гравелине. Через восемь месяцев, 16 ноября 1440 года, Карл берет в жены их дочь Марию Клевскую, по случаю этого события даны пышные празднества. 24 января 1441 года герцог в сопровождении своей супруги торжественно въезжает в столицу герцогства.

Жители Орлеана празднуют возвращение своего герцога, испытывая чувство гордости и радости. Король Франции позволил городскому совету взимать талью в 2 000 ливров, а затем еще одну в 4 000 экю на расходы, связанные с проведением этого торжества. Жители города разыграли мистерии, в том числе весьма модную в то время мистерию "Давид и Голиаф"[99], а также пьесу "Нравственные добродетели". На перекрестках выставили столы с угощением, а из двух фонтанов било светлое красное вино и молоко. На улицах исполнение мелодий на лютне сопровождалось игрой многочисленных деревенских музыкантов. Для герцога с герцогиней приготовили балдахин из златотканого полотна, украшенный шестью локтями сандала и отороченный шелком; церкви звонили во все колокола, в знак благодарности по городу проносили мощи покровителей Орлеана святого Эньяна и святого Эверта. Город преподнес Карлу Орлеанскому таз с 4000 экю золотом и серебряную посуду (вес которой превосходил 211 марок)[100]. На посуде по приказу "монсеньора генерального казначея" Жака Буше были выгравированы гербы герцога и герцогини. Из Орлеана герцог направился в Блуа.

Итак, герцог Орлеанский свободен, но нужно найти средства для уплаты выкупа. И вновь обратились к генеральному казначею, который при помощи советника герцога Этьена Ле Фюзелье постарался угодить своему господину. Напомним, что часть герцогства к тому времени была уже заложена по приказу Карла, когда он находился в Лондоне (письмо от 2 апреля 1437 года). С другой стороны, мы знаем, что Филипп Добрый предложил взять часть выкупа на свой счет, а Карл VII в свою очередь даровал значительные суммы из доходов королевства. В королевских грамотах, сохранившихся в Орлеане и датированных 20 апреля 1440 года, читаем:

"Король принимает во внимание огромные расходы и повинности своего возлюбленного кузена Карла, герцога Орлеанского на войну, по случаю которой он сам и его брат граф Ангулемский долгое время находились в плену в Англии, и, желая прийти ему на помощь, дает и предоставляет ему сроком на год, начиная с 1 октября 1440 года и кончая последним днем сентября 1441 года, все прибыли от налога на соль и с соляных амбаров, расположенных в герцогстве Орлеанском и в Валуа, в графствах Блуа и Дюнуа и в других землях и сеньориях, принадлежащих ему и его брату на всей территории королевства".

Таким образом, всем лабазникам герцогств, графств и сеньорий дан приказ передавать средства, полученные от уплаты соляного налога, Жаку Буше. Городу Орлеану Карл VII предоставил право обложить себя тальей в 3 000 ливров для уплаты части выкупа. Эти грамоты зафиксированы в городских расходных книгах в 1438 и 1440 годах. 24 августа 1440 года уполномоченные лица ставят на голосование вопрос о займе на сумму в 6 000 ливров "для выплаты выкупа за монсеньора герцога". И наконец, король в письме от 6 декабря 1441 года из Сомюра, напомнив о жертвах, принесенных жителями Орлеана, позволяет им распределить между собою талью в 4 000 ливров, дабы помочь герцогу "как в выплате выкупа, так и для поддержания его положения"; сумму надлежало передать Жаку Буше.

Карл Орлеанский закончил свой жизненный путь в Блуа, где он окончательно примирил Карла VII с Филиппом Добрым[101], он послужил также посредником как в переговорах между герцогом Бургундским и Карлом Бурбоном, так и между Карлом VII и его сыном дофином Людовиком.

В своем замке герцог Орлеанский принимал всех принцев Франции, начиная, конечно, с Орлеанского Бастарда, герцога Бурбона и герцога Савойского. У Карла долго не было детей, и он фактически усыновил сына герцога Карла Бурбона Пьера Боже, которого он воспитывал в замке Блуа.

Карл постоянно переписывался и часто виделся со своим братом графом Ангулемским. После 16 лет брака у Карла родилась дочь, которую граф назвал Мари, затем сын Людовик, которому было предначертано вступить на французский трон под именем Людовика XII, его крестным отцом был Людовик XI; а третий ребенок герцога, дочь Анна, стала аббатисой в Фонтевро.

Карл Орлеанский скончался в ночь с 4 на 5 января 1465 года в возрасте шестидесяти девяти лет. Это случилось в Амбуазе, через который он проезжал, возвращаясь с созванной Людовиком XI ассамблеи в Type. Тело герцога перевезли в Блуа и захоронили в церкви святого Спасителя. Во главе траурной процессии шел жених маленькой Мари Орлеанской – знаменитый сеньор де Боже Пьер Бурбон. За ним следовали члены Дома покойного – 43 дворянина, пять священников, 13 певчих и органист, затем генеральный канцлер финансов в сопровождении казначеев-секретарей, слуг, лекарей, брадобреев. На вдове герцога Марии Клевской было длинное платье из тонкого черного сукна, тканное золотом, капюшон и длинный плащ, подбитый мехом испанской кошки и белого ягненка, отороченный беличьим мехом и с выпушкой из белого горностая. Детей сопровождали кормилицы. Маленькая Мари, семилетняя невеста, шла в плаще и платье из черного руанского сукна. Людовик Валуа, которому исполнилось два с половиной года, был одет в черное сукно с подкладкой из черного ягненка, его сопровождали два пажа. Анну, нескольких месяцев от роду, несли на руках. За ними шли фрейлины герцогини, ее прачки и камеристки. Мария Клевская заказала ежегодную мессу в память о муже и сделала различные пожертвования.

Впоследствии Людовик XII относился с большим уважением к своей матери, а после ее смерти перевез останки родителей в монастырь целестинцев в Париже.

III. Робер де Бодрикур, капитан Вокулёра

В 1415 году Робер де Бодрикур сменил своих дядьев Гийома бастарда де Пуатье и Жана Дюнуа в должности бальи Шомона и капитана Вокулёра. Он был также советником Рене Анжуйского.

Рене, второй сын Людовика Анжуйского и Иоланды Арагонской, был усыновлен герцогом де Баром и помолвлен с дочерью Карла II, герцога Лотарингского. Рене много раз оказывался в затруднительном положении: он против воли дал клятву верности Генриху VI – ведь часть его герцогства находилась в феодальной зависимости от короны Франции; неоднократно в принудительном порядке ему приходилось выполнять свой долг вассала – отказ поставил бы его в тяжелое положение, так как был бы открытым бунтом против его дяди Людовика кардинала де Бара, сторонника англичан, и против своего тестя Карла II, явно симпатизировавшего герцогу Бургундскому. 29 апреля 1429 года – через посредство дяди кардинала – Рене дал клятву верности Бедфорду, но вскоре после миропомазания Карла VII он вновь встал на сторону короля.

Робер де Бодрикур и молодой Рене Анжуйский очень дружили, и можно предположить, что, когда Жанна отправилась в Нанси к герцогу Карлу, ее путешествие было организовано и согласовано капитаном и герцогом де Баром. Приезжал ли Рене к своему тестю в Нанси в последние дни января 1429 года? Известно, что 29 января он направил послание Роберу де Бодрикуру. Возникает вполне закономерный вопрос: не из желания ли проверить Жанну обменялись письмами эти двое? Перед тем как направить Деву к дофину Карлу, они оба хотели понять, на что она способна.

Робер де Бодрикур сохраняет привязанность к герцогу де Бару; известно, что он находился рядом с ним 2 июля 1431 года во время неудачно начавшейся битвы при Бюльневиле. Сражение обернулось поражением: все хотели биться только под руководством герцога, а он не умел командовать. Барбазан сразу же понял, насколько трудно будет идти на штурм, но самые молодые и нетерпеливые капитаны рвались в бой, говоря: "Волков бояться – в лес не ходить". Гийем де Барбазан был убит, а Робер де Бодрикур сумел спастись, бежав с поля боя. Тем не менее мы не думаем, что он заслужил прозвище "дезертир из Бюльневиля", как его иногда называли. Во всяком случае, он был одним из тех, кто сразу же поверил в Жанну. Вполне естественно, что он сначала не согласился на ее просьбу и принял меры предосторожности: собрал о ней разные мнения, а главное, послал в Шинон гонца, дабы узнать, стоит ли ее

IV. Рауль де Гокур, губернатор Орлеана

Рауль де Гокур поступил на службу к Карлу VI стольником, режущим мясо. Он впервые сражался в 1396 году. Был назначен камергером герцога Орлеанского, участвовал в осаде Арфлёра[102], где попал в плен, и провел десять лет в Англии. Его отца, бальи Руана, убили взбунтовавшиеся горожане. Выплата выкупа Генриху оказалась разорительной для Рауля де Гокура: выяснилось, что во Франции у него осталось лишь имущество его жены Жанны де Прейи, чьи поместья находились в Турени и Берри.

Затем Гокур участвовал в нескольких сражениях. Он был рядом с Ла Гиром в момент захвата Монтаржи и дорого за это заплатил: ему пришлось заложить украшенную драгоценными камнями золотую корону, которую он надевал на шлем во время турниров. Король вознаградил его, назначив капитаном Шинона. В 1428 году Карл делает его бальи Орлеана. Позже он становится губернатором провинции Дофине, его помощником был Жан Жювеналь дез Урсен. В 1449 году Карл VII приезжает в Руан, и Рауль де Гокур вместе с ним в качестве члена Королевского совета. Именно Рауля де Гокура Карл VII направил к папе Каликсту III для пересмотра процесса над Жанной д'Арк.

Во время процесса об отмене приговора Гокуру восемьдесят лет; его свидетельские показания одни из самых полных.

V. Этьен де Виньоль по прозвищу Ла Гир

Этьен де Виньоль, более известный под прозвищем Ла Гир, остался в народных французских картинках: это валет черв в карточной колоде. Считалось, что прозвищем он обязан своему необузданному характеру, так как Гир (hire) означает "гнев". Это был человек свирепый и вспыльчивый: англичане в насмешку называли его "святой гнев Божий" или "гнев Божий", но только издали, не осмеливаясь приблизиться к нему!

Этьен Виньоль родился в Прешек-де-Бэн. Этот гасконец, детство которого прошло под знаком борьбы с англичанами, любил независимость и битвы, но мало заботился об интеллектуальной, духовной или же эмоциональной сторонах жизни.

Впервые он участвовал в боях под командованием коннетабля д'Арманьяка. Сражался ли он в битве при Азенкуре? В документах нет никаких упоминаний об этом. Но с 1418 года вместе со своим верным товарищем Потоном де Ксентраем он присоединяется к дофину Карлу. Первым военным подвигом Ла Гира было возвращение замка Куси; его девизом стали слова: "Не король я, не принц, не герцог, я не граф – я сеньор де Куси". На следующий год предательница-горничная освободила бургундских пленных, тут же захвативших замок. Тем не менее эта потеря не подорвала престиж сеньора де Куси, и Карл VII использовал "сего отважного капитана" в других военных экспедициях.

Ла Гир и Потон сражались в Вермандуа и Лануа, затем в Лотарингии, где были наемниками кардинала де Бара. В 1421 году мы находим Этьена де Виньоля в Боже. В том же году он сломал ногу, но не в бою; просто, когда он спал на постоялом дворе, на него свалилась труба! После этого он стал инвалидом и всю жизнь хромал, что, однако, не помешало ему продвинуться по стезе авантюриста и наемника.

В понедельник 25 октября 1428 года приехали к Орлеану, дабы поддержать и спасти город, "многие благородные сеньоры, рыцари, капитаны… и Этьен де Виньоль по прозвищу Ла Гир, чья слава чрезвычайно велика, а с ним другие отважные люди". С помощью "Дневника осады Орлеана" мы можем проследить за всеми его перемещениями в 1428-1429 годах. Именно капитану Вермандуа поручено отправиться к королю, чтобы сообщить о потере форта Турель и попросить значительного подкрепления и крупных военных субсидий. Предписания казначея Шинона Пьера де Фонтениля свидетельствуют, с каким вниманием относился к Ла Гиру Карл VII.

"Этьену де Виньолю… сто экю золотом и 825 т. л. (турских ливров) по приказу и ордонансу короля было выдано и вручено… несколько раз и в различных местах… Ксентраю и Этьену де Виньолю как по их положению, так и на оплату 59 пажей выдана сумма в 512 т. л.".

В Орлеане Ла Гир действует с невероятной энергией: так, 3 февраля вместе с Жаком де Кабаном он преследует англичан до бастиды Сен-Лоран (святого Лаврентия). Но в "день селедок", то есть в субботу 12 февраля, Ла Гир "в великой скорби". Дело в том, что он не понял приказа графа де Клермона (он должен был дождаться графа, дабы атаковать вместе), и это дало возможность англичанам собраться с силами и организовать оборону. Потону и Ла Гиру оставалось лишь прикрыть отступление…

Неутомимый Ла Гир продолжает поездки из Орлеана в Шинон, изыскивая необходимые для обороны города средства. Находился ли он в Шиноне, когда туда приехала Жанна? Во всяком случае, он был одним из первых, кто "выказал веру в нее", и стал одним из самых верных соратников Девы, явно имевшей на него влияние. Так, она заставила его пойти к исповеди: "Я отметил, что по ее наущению и по ее просьбе Ла Гир исповедался, как и многие другие из его отряда". Именно вслед за Жанной Ла Гир стал клясться своим "древком".

Отважный капитан участвует во всех военных действиях по освобождению Орлеана и Луары. Желая отблагодарить его, Карл VII назначил Ла Гира генеральным капитаном Нормандии. Когда Жанна д'Арк погибла на костре, Ла Гир находился в плену в Дурдане. Карл VII возьмет на себя выплату части выкупа бургундцам, что даст возможность Ла Гиру вернуться к жизни наемника на службе короля.

Он мужественно переносил холод, эпидемии, был много раз ранен и заболел в Монтобане во время боев за возвращение Юго-Запада французской короне. Этьен де Виньоль скончался 11 января 1442 года.

До нас дошла его молитва: "Соверши для Ла Гира то, что Ты хотел бы, чтобы Ла Гир совершил для Тебя, если бы Ты был Ла Гиром, а Ла Гир Господом".

VI. Жан II Алансонский, "прекрасный герцог"

"Сдаюсь, я герцог Алансонский". Слишком поздно. Герцог Жан I Алансонский погиб на поле боя в битве при Азенкуре; он хотел было сдаться Генриху V, но уже два десятка рук поднялось, дабы нанести ему смертельный удар.

В 1415 году его сыну Жану II восемь лет; со дня смерти своего старшего брата Пьера, сына Марии Бретонской, последовавшей в том же году, Жан становится герцогом Алансонским. После кончины своего мужа герцогиня Алансонская вынуждена покинуть герцогство – оно отдано Бедфорду – и поручить своего сына Жана заботам дофина Карла. Она просила герцога Бретонского вступить в переговоры о ее владениях с Жаном Бесстрашным, бывшим в то время хозяином Парижа, но герцог не внял ее просьбе.

С тех пор герцог Алансонский находился при дофине, назначившем его в 1420 году (Жану было всего тринадцать лет) генеральным королевским наместником в герцогстве Алансонском, это явилось ответом на предоставление Генрихом V прав на герцогство своему брату Бедфорду.