Помоги проекту - поделись книгой:
Вымылся он с удовольствием. Давненько не приходилось мыться вот так спокойно, не торопясь, одному. Да и баня у попа отменная. В предбаннике вместо своей одежонки увидел чистое белье и… знакомые бриджи, зеленый френч и пару хромовых сапог с чистыми портянками. Усмехнулся подарку, но делать было нечего, надел. Френч и сапоги оказались впору, а вот бриджи были коротковаты и висели на заду. Затянув ремень, удивился — он был, оказывается, толще в талии, чем Лена.
Почти вслед ему на половину атаманши ввалился какой-то подвыпивший тип в длиннополой черкеске. На казака непохож. Хоть черкеска и сидит на нем аккуратно, но чувствовалось, что это непривычная для него одежда. Походкой и неестественно выпрямленной спиной он напоминал кадрового военного.
— Где атаманша? — с заметным армянским акцентом спросил он, подозрительно оглядев Волоха.
— Чего тебе, Овсепян? — раздался голос Лены из спальни.
— Вот ты где… — Овсепян, покачиваясь, направился в спальню.
— Сюда не входи! — предостерегла она. — Пулю получишь.
Но тот не обратил внимания на предостережение. Хозяйственно стал у двери, небрежно раздвинул занавески. Тут же грянул выстрел. Пуля сорвала с него папаху. Он испуганно отскочил в сторону, мгновенно протрезвев.
— Ты чэго! Своих нэ узнаешь?!
— Сказано было — не входи. Потом ты должен знать, что в мою комнату никому не разрешается входить. Или тебя не предупредили об этом?
— Ты атаман или не атаман? Могу я к атаману по делу зайти? Вдруг красные…
— Об этом меня предупредит Савельич. Что надо? Говори и проваливай!
— Кто этот человек, с которым ты собираешься спать?
Ответа не последовало. Сергей опасался, что наглый вопрос будет стоить армянину жизни. Тот и сам испугался зловещего молчания, попятился к выходу. Но там неожиданно выросла огромная фигура пожилого казака с маузером в руке. Он спокойно осмотрел присутствующих и не проронил ни слова.
— Овсепян, Савельич еще не вышвырнул тебя? — спокойно спросила атаманша.
— Нет еще, — буркнул Овсепян, опасливо покосившись на телохранителя.
— Сегодня мне по случаю встречи с мужем не хочется портить твоей шкуры. Но ты надейся.
— Так он… — поразился армянин.
— Мой муж! А завтра — твой атаман.
— Зачем мой? Мой атаман Ропот! Он меня к тебе поставил, и от его имени я спрашиваю: зачем атаман? Может, он красный шпион?!
Волох в это время молча стоял в стороне, внешне невозмутимо наблюдая за происходящим. Когда же она назвала его атаманом, дерзкая мысль мелькнула в мозгу: что, если принять атаманство и завлечь банду в засаду? Но тут же отказался от этого замысла. Такое действие он расценивал как вероломное предательство. Пусть эти люди, если судить по роже Овсепяна, сволочи, но если они признают его своим атаманом, значит поверят в него. И такое предательство, пусть даже совершенное из лучших побуждений, не имеет себе оправдания. К тому же многих вовлекли в банду не личные убеждения, а враждебная Советской власти агитация. Потом они не поверят, что он был комиссаром полка, а будут убеждены, что получил это звание за предательство; и всю жизнь будут питать чувство неприязни ко всем представителям Советской и партийной власти: знаем, мол, как вам власть досталась!.. Нет, он не примет этого подарка! Честная смерть всегда почетнее позорной жизни.
— Успокойтесь, Овсепян. Я не стану атаманом!
С минуту царило напряженное молчание, прерванное усталым, каким-то надломленным голосом атаманши:
— Ты слышал, Овсепян?… Теперь проваливай!
— Ухожу, — поспешно заверил ее армянин. — Только скажи, кто твой муж?
— Сергей Волох, — ответила она.
Звук собственного имени заставил Сергея вздрогнуть. Овсепян, как показалось ему, напрягся, пытаясь что-то вспомнить, но, видимо, не вспомнил, ушел, поселив в душе неприятное предчувствие.
— Мне можно войти? — осторожно спросил Сергей.
— Сережка… — воскликнула она с такой укоризною, что вмиг рассеяла все сомнения. — Запри только дверь и лампу захвати.
Она сидела на кровати, положив руки на колени и печально склонив голову. Волосы заплетены в одну, девичью, косу, какую носила она в дни их первых встреч. Одета в женское: белая кофта да синяя юбка. Сергей поставил лампу на столик у кровати под матерчатый абажур и невольно забыл обо всех треволнениях, залюбовавшись преобразившейся атаманшей.
— Зачем ты отказался? — со стоном в голосе спросила она, подняв к нему большие, полные невыразимой тоски глаза. — Пойми же, я не могу их бросить! Я сама поднимала казаков. А сейчас не могу быть атаманом. Хочу быть просто бабой Сергея Волоха. Сережка! Что ты со мной сделал! Если бы этот армянин вчера ворвался вот так — убила б! А сегодня не могу… Я уже твоей бабой себя чувствую.
— А кто этот Овсепян?
— Кто его знает… Вроде у Деникина в контрразведке служил… Мне его Ропот в помощники подсунул.
— А Ропот кто? Ты у него служишь?
— Нет. Как подняла я казаков, заявился он и предложил сообща действовать.
— Видать, затевает что-то? — осторожно спросил Волох.
— Может, и так, — неохотно ответила она. — Чеченцы да черкесы его уважают…
— Пойдут за ним?
— Только свистнет… У него сейчас сабель пятьсот под рукой, да моих двести. А он мужик толковый. Даром что с костылем ходит, любого генерала раздолбает, как бог черепаху.
Волох задумался над услышанным. Он не сомневался в военных и организаторских способностях Андрея. Но что же он затевает? Считает, что наступила пора привести в жизнь свои замыслы, связанные с казачьей республикой? Но при чем здесь чеченцы? Здесь что-то новое… Теряясь в догадках, он невольно по привычке покачал головой. Наблюдавшая за ним Лена сочла этот жест за колебание и с проснувшейся надеждой спросила:
— Может, станешь атаманом? У меня отряд — во! Что прикажу — враз исполняют! А?
Он присел рядом на краешек кровати, нежно обнял ее за плечи.
— Не надо об этом…
Они долго сидели молча, то обнимаясь, то всматриваясь в лица друг друга нежно и пристально.
— Сережка, а ты петь не разучился? — спросила она, будто, лишись он своего голоса, не станет самого большого сокровища. — Я ведь тебя за песни полюбила. Помнишь тогда?…
Он хорошо помнил, как в конце мая 1916 года пришел в обезмужиченную войной станицу со своим коробом, в тайнике которого нес антивоенные листовки.
День был воскресный. В церкви только что отслужили молебен за упокой души погибших воинов и во славу российского воинства. Толпа женщин, девушек, немногочисленных непризванных парней, стариков и детишек повалила из церкви. Он видел черные платочки, лица убитых горем стариков, не по возрасту серьезных детей и не выдержал. Сбросил короб наземь, выдернул из него старенькую балалайку и ударил по струнам.
Одни посмотрели на него с любопытством, другие — как на юродивого, а третьи — с явным возмущением. А он запел сильным тенором, о красоте которого не раз слышал, но не придавал значения. И люди замерли, пораженные, потом потянулись к певцу, забыли на время о своих горестях, окунувшись в жизнерадостный поток песни. А он все пел. Кончал одну, начинал другую. Задорные, веселые пел песни: люди слушали и улыбались, и он улыбался вместе с ними. Потом голос вдруг сорвался на высокой ноте, и он беспомощно опустил балалайку, закашлялся.
Над ним наклонилась полная женщина с большими ласковыми глазами.
— Что с тобой, сынок?
Он смущенно улыбнулся, выразительно показал на горло.
— Пойдем со мной. Помочь тебе надобно, нельзя тебе без голоса! Чем людей радовать будешь?
Она подняла короб, обняла обессиленного певца за плечи.
— Спасибо тебе, парень! — растроганно пробормотал белобородый казак. — От людей спасибо! Утешил ты многих…
Он покорно шел рядом с незнакомой женщиной, не в сила к произнести ни одного слова. И никто не посмеялся над ним: смотрели благодарно, сочувственно. Многие совали ему монеты, а он лишь смущенно и болезненно улыбался.
— Мам!..
Их догнала стройная черноглазая девушка с черной пушистой косой. С нескрываемым любопытством взглянула на незнакомого парня.
— Чего тебе, Ленка? — спросила мать.
— Да так…
И пошла рядом.
А вечером в коробе ничего не осталось. Торговала сама хозяйка. Выручка его поразила: за трехрублевый товар — двенадцать целковых!
— Ну, парень, — улыбнулась ему хозяйка, пряча деньги в опустевший короб, — эдак, если твои дела пойдут, я дочку за тебя отдам… Ишь, как глядит!
Ленка и впрямь поглядывала на него. От слов матери залилась румянцем и поспешно убежала к подружкам, которые оживленно судачили во дворе, разглядывая приобретенные безделушки и отрезы на кофты.
А через два дня они уже тайком от всех целовались…
Лена вспоминала о другом, о чем давно должна была сказать ему, но не могла, не решалась.
…Искаженное яростью лицо отца и насупившегося брата, нежданно вернувшихся с фронта, грустный взгляд матери.
Она с высоко вздувшимся на последнем месяце беременности животом молча стоит перед ними.
— Шлюха! — яростно кричит отец. — Убью!
Он пытается ударить ее по животу.
— Отец, не тронь, — просит она, уворачиваясь от удара и отступая к печи.
Он не слушает, исступленно трясет ее, грязно ругается. Ударил-таки. Она, словно только что это было, снова чувствует сильную боль в животе. Вскрикнув от боли и отчаяния, выхватила из-под печи топор и пошла на отца…
Из дома ее не выгнали. А в конце марта она родила сына. Отец первым подошел к внуку, долго смотрел и наконец потеплевшим голосом недовольно буркнул:
— Глаза голубые — не наш…
А она обрадовалась, что у сына такие же глаза, как у Сергея…
— Что ж не скажешь, кто у нас родился? — прервал Волох затянувшееся молчание.
— Сын… — И она горько расплакалась.
Волох почувствовал, как радостно забилось сердце.
— Чего ж плачешь? Радоваться надо…
Но вместо утешения слова его вызвали еще более горькие рыдания. И комиссар похолодел от ужасного предчувствия.
— Он умер? — глухо спросил он.
— Его… убили! — выдавила она сквозь слезы.
Глубокий яростный стон невольно вырвался у него. Холодный пот прошиб все тело. А в сознании почему-то всплыл старик Серебряков, пытавшийся встать рядом с приговоренным к расстрелу сыном.
— Кто его?
— Красные!
Он вздрогнул всем телом.
— Не может быть!
Нет, он не исключал возможности, что пуля бойца Красной Армии может случайно поразить какого-нибудь мальчонку, но просто не мог поверить, что это может быть его сын.
— Весною… Ему почти три годика было. Он уже говорил…
Мой малышка! О, боже ты мой! Боже-е…
Сам с трудом сдерживая подступавшие к горлу рыдания, Волох слушал ее бессвязную речь.
…Весной 1920 года белогвардейские части, прикрывая подступы к Екатеринодару, оказали ожесточенное сопротивление Красной Армии под станицей Воронежской, где Лена жила с матерью. Отец и брат ее ушли воевать еще в начале восемнадцатого года. Где они, с кем они — никто не знал. Слухи же ходили самые противоречивые. Сынишке было уже без двух недель три года. Он бегал, смешно и бессвязно разговаривал, радуя мать и бабушку.
Но вот белые поспешно оставили станицу, и вслед за ними ворвалась конница красных. Не усмотрела Лена, как ее Степушка выкатился на улицу. Кинулась за ним, а тут мимо приоткрытой калитки промчался на разгоряченном коне всадник в буденовке. Выскочила за ворота — лежит в грязи Степушка. Бедняжка, он даже вскрикнуть не успел — лошадиное копыто угодило прямо в голову. Всадник ускакал, не оглянувшись, может, струсил, испугавшись ответственности, а может, и не заметил сгоряча. И до поздней ночи разносились по станице истошные вопли двух женщин…
Словно взорвалось тогда что-то в груди Лены. Поступившее в то же время известие о смерти отца восприняла почти равнодушно. Через несколько дней собрала она два десятка спрятавшихся по домам казаков, переоделась в мужское и заметалась по степям, горам и станицам Кубани, мстя за своего Степушку…
— Вот так и стала Ленка Христова Марусей-атаманшей, — с печальным вздохом закончила она свой рассказ.
Последняя фраза подбросила Волоха с постели.
— Как твоя фамилия? — почти закричал он.
Удивленная и обиженная, она тоже села.
— Христова. А ты до сих пор не знал?…
— О господи! — пробормотал Сергей. — Твоего брата не Алексеем зовут?
— Алешкой… Ты его знаешь? Что с ним?
— Я схожу с ума… — простонал он.
Поделиться книгой: