Под сенью молочного леса

Лорд Кат-Глас…Тик-так, тик-так, тик-так, тик-так.

Первый голос. Проходит время. Слушайте. Проходит время. Совы летят мимо Бетезды к церкви в дубе. И медленно встает рассвет.

Далекий, еле слышный удар колокола.

Первый голос. Идемте к этому холму. Это Ларегиб-хилл, старый как горы, высокий, невозмутимый и зеленый, и с этого небольшого каменного яруса, сделанного не жрецами, а Билли миссис Бейнон, вы увидите как на ладони весь город, спящий перед самым рассветом.

Можно услышать, о чем мечтают украшающие спинку кровати томящиеся от любви деревянные голубки. Лает во сне собака, отгоняя кого-то от двора фермы. Город плывет, переливается, как озеро в поднимающемся тумане.

Голос гида. Менее пятисот душ населяют те странные улицы и несколько прилегающих к ним переулков и разбросанные в беспорядке фермы со службами, что образуют этот малюсенький хиреющий морской курорт, воды которого лучше было бы назвать «заводью жизни», не боясь при этом обидеть людей, живущих здесь, – у них на сегодня имеется собственное соленое «я». Центральная улица, Коронейшн-стрит, состоит по большей части из скромных двухэтажных домиков, многие из них стараются хоть как-то обрести нарядный вид, одевшись в кричащие цвета, среди которых особенной популярностью пользуется розовый, есть несколько зданий с претензией на стиль восемнадцатого века, но почти все они пребывают в печальном состоянии ветхости. Хотя мало привлекательного в этом городишке для взобравшегося на холм отдыхающего, спортсмена или автомобилиста, что бездумно растрачивают свои субботы и воскресенья, те, кто созерцает эту картину, могут, если уделить этому несколько часов праздного времени, найти в его вымощенных булыжником улицах и крошечной рыбацкой гавани, в нескольких его любопытных обычаях, в речи местных жителей что-то от того колоритного чувства прошлого, которого так не хватает городам и городишкам, идущим в ногу со временем. Форель, говорят, кишит в Ривер-Дэви, несмотря на огромное количество браконьеров. Единственная церковь с запущенным кладбищем не представляет никакого интереса в архитектурном отношении.

Кричит петух.

Первый голос. Открывается небо и заливает светом зеленые холмы; встает весеннее утро, поющее жаворонком, кричащее петухом, гудящее колоколом.

Медленные удары колокола.

Кто бьет в городской колокол, кто, как не капитан Кэт? Один за другим, заслышав набат, спавшие поднимаются в это утро, как и во все предыдущие. И уже виден улетающий медленно вверх снег с дымоходов, это капитан Кэт, в матросской шапочке и морских ботинках, возвещает о новом дне своим громким – «Вставайте все!» – колоколом.

Второй голос. Преподобный Эли Дженкинс, в Бетезда-Хауз, поднимается, еще весь в объятьях сна, облачается в свои черные одежды священника, зачесывает назад белые поэтические волосы, забывает умыться, нехотя спускается босиком вниз по лестнице, открывает входную дверь, встает на пороге и, взглянув на день и вверх на вечный холм, внимая шуму моря и гомону птиц, вспоминает свои собственные стихи и читает их мягким голосом пустынной Коронейшн-стрит, пробуждающейся, открывающей глаза навстречу солнцу.

Преподобный Эли Дженкинс.

Господь мой, я, конечно, знаю —Есть города получше нашего,Холмы волшебней, мягче далиИ рощи, под цветами спящие,Леса есть веселей, весеннее,И краски птиц куда как ярче;Поэты есть, что откровеннее,В такое утро больше скажут;Пред Кадер-Идрис, ревущим бурей,Иль славой Мойл-эр-Уиддва,Перед прекрасным Карнед-Лливелин,Что притчей во языцах стал,Горами, где Артур мечтал,Непокоренным Пенмайнмауа, —Холм Ларегиб – нора крота,Пигмей перед гигантом.Пред Саусей, Ди, Дови, Сенни,Пред Эйду, Идеи, Элед, всем,Широким Тэффи, свободным Тауи,Пред водопадом Лливенен,Пред Гвили, Огром, Неддом, Эли,Пред До, Клирвен, Клесай и Дилайс,Господь, малышка – Ривер-Дэви,И в камышах, как в колыбели.Пред Керрег-Кеннен, царящим вечно,Наш Херон-Хэд, конечно, мал,Морской травой увитый камень,Одни лишь чайки там кричат;Молочный Лес совсем уж крошкаПред рощей Золотой у Гронгара,Но дайте выбрать мне, и яВсю жизнь и после буду радБродить меж этих вот деревьев,По Гузгог-Лейн и Донки-Даун,И слышать, как поет мне Дэви,И знать, что город вечно рядом.

Второй голос. Преподобный Дженкинс закрывает входную дверь. Его утренняя служба закончена.

Медленные удары колокола.

Первый голос. Сейчас, разбуженная наконец, вставайте-все-спящие – Полли-уже-поставила-чай, колоколом городской башни, Лили Смолз, сокровище миссис Бейнон, сходит вниз по лестнице, переходит границы сна, покидая члена королевской фамилии, который всю ночь гулял и шутил с нею, полной желания, в темноте Молочного Леса, и ставит чайник на примус в кухне миссис Бейнон, и смотрит на себя в зеркало для бритья мистера Бейнона, перегнувшись над раковиной, и видит…

Лили Смолз.

Вот это личико!Откуда взялись эти волосы?Наверное, от старого кота.Ему вернуть придется их тогда.Ну и прическа, Боже мой!Откуда нос такой взяла ты, Лили?В наследство от отца достался, милый.Переверни его наоборот!Так это же мой носик, дурачок.Да посмотри ты на себя!Нет, лучше ты!Немного грима надо.И вуаль.Вот это да!Где улыбаться так ты научилась, Лили?Неважно.Ведь никто не любит.Так ты считаешь.Кто же в тебя влюблен?Я не скажу.Да брось ты, Лили.Ну поклянись тогда.Клянусь.

Первый голос. И ласково губы ее почти касаются своего отражения, она шепчет имя, и поверхность зеркала затуманивается.

Миссис Бейнон (громко сверху). Лили!

Лили Смолз (громко). Да, мэм.

Миссис Бейнон. Где же мой чай, девчонка?

Лили Смолз (тихо). Где бы ты думала? В коробке для кошки. (Громко.) Несу, мэм.

Первый голос. Мистер Пуф в здании школы напротив подает наверх чай миссис Пуф и шепчет, поднимаясь по ступенькам…

Мистер Пуф.

Вот мышьяк твой, дорогая.И в печенье зелье положил.Попугая твоего я задушил.Плюнул в вазу.У мышиных норок сыр оставил.Вот твой…

(скрипит открытая дверь)

…чаек, любимая.

Миссис Пуф. Слишком много сахара.

Мистер Пуф. Ты же не пробовала, дорогая.

Миссис Пуф. Тогда слишком много молока. Мистер Дженкинс уже читал свои стихи?

Мистер Пуф. Да, дорогая.

Миссис Пуф. Значит, пора вставать. Подай мне очки. Нет, не для чтения, я хочу взглянуть. Я хочу видеть, как…

Второй голос. Лизи Смолз, сокровище, стоит внизу на красных коленях, моет парадную лестницу.

Миссис Пуф. Она превратила платье в спортивную юбчонку, – ах, нахалка!

Второй голос. П.С.Аттила Рис, здоровый как бык, в ботинках, похожих на баржи, бочком выходит из Хендкаф-Хауз, разъяренный, будто увидел красный цвет, нахмуренный и взмокший под своей каской…

Миссис Пуф. Он собирается арестовать Полли Гартер, попомни мои слова.

Мистер Пуф. За что, дорогая?

Миссис Пуф. За детей.

Второй голос…и, тяжело ступая, направляется к прибрежной полосе взглянуть, на месте ли еще море.

Первый голос. Мэри Энн Сейлорс открывает окно своей спальни над пивным баром и возвещает небесам…

Мэри Энн Сейлорс. Мне восемьдесят пять лет три месяца и один день!

Миссис Пуф. Должна сказать, она никогда не ошибается.

Первый голос. Органа Моргана, сидящего в окне своей спальни на подоконнике и перебирающего струны, время от времени перебивает своими криками, разносящимися над всей Донки-стрит, торговка рыбой; он видит…

Дай Брэд. Меня, Дая Брэда, спешащего в булочную, с развевающимися полами рубашки, запахивающего жилет, на котором нет ни одной пуговицы, почему-то их никто не пришил, нет времени позавтракать, нет ничего на завтрак, у других есть жены.

Миссис Дай Брэд-первая. Меня, миссис Дай Брэд-первую, покрытую и перевязанную платком, в еще не старом корсете, очень удобном, очень милом, выкидывающую мусор на мостовую прямо под окнами, чтобы вызвать соседей на ссору. О миссис Сара, не одолжите ли вы мне немного хлеба, дорогая? Дай Брэд забыл о хлебе. Какое чудесное утро! Как поживают ваши фурункулы? Нет ли свежих новостей, поболтаем. Послушайте, миссис Сара.

Миссис Дай Брэд-вторая. Меня, миссис Дай Брэд-вторую, похожую на цыганку, в шикарной шелковой алого цвета нижней юбке выше колен, – милые грязные колени, посмотрите на мое тело, просвечивающее сквозь юбку, золотистое, как спелая ягода; в туфлях на высоких каблуках, один из которых потерялся, с черепаховым гребнем в жгучих вьющихся волосах; все, больше никаких украшений, только еле уловимый запах духов; яркую, стоящую в ленивой позе в дверях, предсказывающую судьбу по чаинкам, сердито смотрящую на солнце, раскуривающую свою трубку.

Лорд Кат-Глас. Меня, лорда Кат-Глас, в старом сюртуке, принадлежавшем Эли Дженкинсу, и в брюках почтальона, купленных у старьевщика в Бетезде, выбегающего из дверей, выскакивающего из широких штанов – ну чем не разбойник, – затем поспевающего назад, тик-так.

Ноугуд Бой о. Меня, Ноугуда Бойо, просыпающегося в прачечной, не ждущего ничего хорошего.

Мисс Прайс. Меня, мисс Прайс, в моем чудном ситцевом халатике, искусно развешивающую на веревке белье, опрятную, как королек, летящую потом назад в свое уютное гнездышко к баночкам с домашним вареньем и простоквашей.

Полли Гартер. Меня, Полли Гартер, под бельевой веревкой в саду, кормящую грудью моего хорошенького новорожденного. Ничто не растет в этом саду, только белье. И дети. А где же их отцы, моя любовь? За холмами, далеко. Ну, что смотришь на меня. Знаю, о чем ты думаешь, бедное, маленькое, молочное – и больше ничего – создание. Думаешь, что и тебе не лучше Полли. Ну да ничего. О, разве жизнь не ужасна, слава тебе Господи!

Одинокий далекий высокий аккорд струнных инструментов.

Первый голос. Сейчас шипят сковороды, чайники и кошки мурлычут в кухне. Весь город, снизу от Бей-Вью, где миссис Огмор-Причард в волочащейся по полу рубашке и колпаке щиплет пустой хлеб и прихлебывает чай с лимоном, до Ботгом-Коттедж, где мистер Вальдо в котелке и детском нагрудничке с жадностью поглощает свое блюдо из капусты и жареного мяса и копченых селедок и потягивает из соусной бутылки, благоухает морскими водорослями и завтраками. Мэри Энн Сейлорс…

Мэри Энн Сейлорс…благодарит Всевышнего, который создал овсяную кашу.

Первый голос. Мистер Пуф…

Мистер Пуф…глубоко задумался, жонглируя омлетом.

Первый голос. Миссис Пуф…

Миссис Пуф…ругается, что он высыпал всю солонку.

Первый голос. Вилли Нилли, почтальон…

Вилли Нилли…осиливает последний черпак черного солоноватого чая и громко кудахчет, дразня кур, которые бьются в конвульсиях и плачут о смоченных в чае кусочках хлеба.

Первый голос. Миссис Вилли Нилли…

Миссис Вилли Нилли…наполненная чаем до своего второго подбородка, высится и клокочет над собранием чайников на шипящих конфорках, всегда готовая выпустить пар из мешка с почтой.

Первый голос. Преподобный Эли Дженкинс…

Преподобный Эли Дженкинс…находит рифму и макает перо в какао.

Первый голос. Лорд Кат-Глас в своей тикающей кухне…

Лорд Кат-Глас…перебегает от одних часов к другим, со связкой ключей в одной руке, с рыбьей головой в другой.

Первый голос. Капитан Кэт в своем камбузе…

Капитан Кэт…слепой, но не утративший вкусовых ощущений, смакует мелкую соленую рыбешку.

Первый голос. Мистер и миссис Черри Оуэн в своей комнате на Донки-стрит, которая в одно и то же время является спальней, гостиной, кухней и ванной, садятся за остатки вчерашнего ужина из вареных нечищеных луковиц и картофельного супа, шкурки копченой грудинки, зеленого лука и костей.

Миссис Черри Оуэн. Видишь пятно на стене рядом с портретом тетушки Блоссом? Это твоя работа.

Черри Оуэн довольно смеется.

Ты промахнулся лишь на дюйм.

Черри Оуэн. Я всегда промахивался по тетушке Блоссом.

Миссис Черри Оуэн. Ты помнишь, что было прошлой ночью? Тебя качало, мой мальчик, как пьяного дьячка, когда ты вошел с большим ведром, набитым рыбой, и корзиной, полной крепкого портера. Ты посмотрел на меня и сказал: «Всевышний явился!» – ты сказал так, потом перешагнул через ведро, шатаясь и чертыхаясь, и на пол посыпались угри и бутылки.

Черри Оуэн. Я не поранился?

Миссис Черри Оуэн. Потом ты стащил с себя брюки и сказал: «Кто хочет драться?» Ах ты, старая обезьяна.

Черри Оуэн. Поцелуй меня.

Миссис Черри Оуэн. Потом ты пропел «Хлеб наш насущный», сначала тенором, затем басом.

Черри Оуэн, Я всегда пою «Хлеб наш насущный».

Миссис Черри Оуэн. Потом ты плясал на столе.

Черри Оуэн. В самом деле?

Миссис Черри Оуэн. Потом свалился как мертвый.

Черри Оуэн. А что потом?

Миссис Черри Оуэн. Потом ты плакал, как ребенок, и говорил, что ты бедный пьяный сирота, которому некуда идти, кроме как в могилу.

Черри Оуэн. Ну а что же я сделал потом, дорогая?

Миссис Черри Оуэн. Потом ты опять танцевал на столе и говорил, что ты – царь Соломон Оуэн, а я – твоя миссис Савская.

Черри Оуэн (ласково). А потом?

Миссис Черри Оуэн. А потом я отвела тебя в кровать, и ты храпел всю ночь, как пивоваренный завод.

Мистер и миссис Черри Оуэн, довольные, вместе смеются.

Первый голос. Из мясной лавки Бейнона на Коронейшн-стрит доносится ароматный запах жареной печенки с луком. Прислушайтесь! В темной комнатке за магазином, что служит столовой, мистер и миссис Бейнон, которым подает их сокровище, с удовольствием переругиваются – это составляет неотъемлемую часть их завтрака – между кусками, и миссис Бейнон кидает под скатерть с кисточками хрящики своей жирной кошке.

Кошка мурлычет.

Миссис Бейнон. Бен, ей нравится печенка.

Мистер Бейнон. Еще бы, Бесс, это ж ее брат.

Миссис Бейнон (визжит). О, ты слышала это, Лили?

Лили Смолз. Да, мэм.

Миссис Бейнон. Мы съели кошечку.

Лили Смолз. Да, мэм.

Миссис Бейнон. О, ты живодер!

Мистер Бейнон. Опомнись, она хорошо приготовлена.

Миссис Бейнон (истерично). Какая разница!