L

— Наблюдала за реакцией окружающих на двух лесбиянок, выбирающих себе гель для душа.

— И что они?

— Реагируют.

— Я давно привыкла, неужели ты не замечала раньше? Тебя это смущает? Тебе это неприятно? — Я понимаю ход мыслей Женьки по внезапно возникшей обеспокоенности в голосе.

— Нет, просто странно.

— А на нас часто смотрят, между прочим. Ты совсем не похожа на "тему". Совершенно. А я сдаю нас с потрохами. По-моему, я выгляжу на сто процентов, как… Да?

— Наверное, — рассматриваю Женьку уже чужим, посторонним взглядом, — Да, похожа. Только не думала, что это может кого-то волновать.

— Главное, чтобы это не волновало тебя, — заключает она. — Ты поэтому меня поцеловала? Акт неповиновения? А я думала — от избытка чувств, навеянных мочалкой. Натуральной. Выбросим ее теперь в знак протеста против "натуралов".

— Нет, мы же толерантные граждане — и, окончательно развеселившись, мы погромыхали втроем с тележкой в отдел продуктов.

* * *

Как описать идиллию? Как описать состояние в отношениях, когда все хорошо? Женька впервые с огромным удивлением открыла для себя, что все потребности могут совпасть в одном человеке. Что можно с одной-единственной и говорить обо всем, не опасаясь быть непонятой, и заниматься любовью так, что даже думать не хочется ни о ком другом, и просто, практически по-семейному, чувствовать себя одинаково комфортно и дефилируя утром в душ в одних труселях, и в гостях у друзей, и на любом светском мероприятии. Я, в свою очередь, медленно привыкала доверять, расслабляться, чувствовать себя в ее квартире, как дома.

По сути, миллион лет не ощущала себя с кем-то вместе, по-настоящему вместе. Женька не была компромиссом. Не была спасением от иллюзии. Многие ее качества искренне восхищали меня, я перенимала и способность чувствовать себя спокойно и уверенно в любой ситуации, и неспешность, несуетливость действий, которыми может похвастаться далеко не всякий. У нас были разные интересы, нам нравилась разная музыка, разные жанры кино, но это оказалось совершенно не значимым. Главное, что она чувствовала меня, а я — ее.

Женька была первым человеком, задавшим мне вопрос: "Почему я? Почему ты со мной?" Она была первым человеком, от одного взгляда которого я заводилась с полоборота. Она была первой девушкой, с которой я начала жить вместе, как пара, как семья. Мы строили планы и иногда развлекались тем, что представляли, где и какими мы встретим наше, например, семидесятилетие. Я узнала все о ее детстве, семье, о ее друзьях и прошлых подругах. Я видела Женьку такой, какая она есть, без притянутых за уши абстрактных образов, и то, что я видела, мне нравилось. Почти все. С тем, что мне не нравилось, можно было мириться, никаких принципиальных разногласий между нами не было. Были два характера, что само по себе, порою, повод для конфликта.

Есть такая серьезная штука, как зависимость от настроения близкого человека. Вот сидишь вечером дома, ждешь, конечно, и состояние духа боевое или просто лучезарно-светлое. Звонок или поворот ключа в замке. На пороге мрачное лицо, венчающее груду зимней заснеженной одежды. На работе проблемы, только что из совершенно другой, невкусной каши, из офисных разборок, сеанса ментального армрестлинга с начальником, час, если повезет, в пробке, украшенный звонками вдогонку на мобильник насчет планов на завтра… И само это "завтра" в таком ключе уже воспринимается как свинцовая туча, которой ни конца ни края, а ведь хочется жить и радоваться, и не когда-нибудь "в другой раз".

И все вроде понятно, что проблемы были, есть и будут, что вечер для того и существует, тем более вдвоем с любимой, чтоб жизнь не казалась совсем уж бессмысленной и мрачной гонкой в беличьем колесе. Все понятно, но куда его девать, настроение это дурацкое? И путь домой овеян надеждой, что тебя, бедолагу-мученика, сейчас поймут, пожалеют, выслушают, по голове погладят, придумают новое, доселе миру неизвестное, матерное словцо по адресу начальника, или проекта, или трех дур-сослуживиц, или неудачного контракта, или — нужное подставить.

Серьезное дело — быть взаимно внимательными. И корень зла растет из ожиданий.

— Привет, любимая.

— Приве-е-ет, — в этой интонации все, весь вышеперечисленный катаклизм.

Раздевается медленно, в каждом движении невербальный посыл: "Я дико устала… Все сцукоплохо". Целую в щеку, в глаз на всякий случай. В висок заодно.

— Какой вселенской скорбью омрачено чело твое, мое усталое счастье?

Конечно, мне хотелось бы стряхнуть всю мрачность и подавленность, как вот этот снег с воротника, одним движением, но я не волшебник, я только учусь.

Молчит, улыбается все-таки.

— Скажи, кроме фразы "все за…ло", тебе есть чем подытожить сегодняшний день?

— Нет, — смеется она, — это исчерпывающе.

И напряжение снято, и атмосфера "вечера вдвоем" возникает неуловимо, отодвигая на второй план все, что осталось за границей дома.

* * *

А если не так? Если в квартире совпали два расстроенных, усталых, вымотанных трудным днем человека. И нет ни малейшего желания настраиваться на волну ближнего своего. Наоборот — в голове копошатник, вьется гнездо раздражения: "Ну неужели она не видит, что мне плохо?" "Почему бы ей не подойти ко мне, не обнять, не спросить, как мои дела?" "Ей нет до меня никакого дела!"

— Есть кто живой?! — Полиэтиленовый пакет (какого черта я после работы должна покупать продукты! Она пришла на два часа раньше!) со стуком воодружается на пол, шарф летит в гардероб, но, не долетая, оседает рядом с ботинками полосатым удавом (почему бы ей не выйти из комнаты и не встретить меня по-человечески? Так я и знала, сидит в Интернете. Лучше бы приготовила ужин, ведь знает же, что я приду голодная!). Шварк! — перчатки на полку. (Правая нога промокла, этой зиме ни конца ни края, голова раскалывается, ничего, совершенно ничего не хочется, теплый душ и спать…)

— Привет. — (Ну вот, даже нормально поздороваться не может, слышала бы она эту интонацию со стороны. И зачем швырять вещи, я только навела маломальский порядок в квартире. Или она считает, что я должна ходить и поднимать за ней эти шарфы, пакеты, ставить ботинки на место? Мне больше делать нечего! Я устаю не меньше, можно подумать, если она больше зарабатывает, то это автоматически делает ее работу важнее!)

— Ужинать будешь?

— А что у нас на ужин? — чмок в щеку, (Отвернулась, чем она недовольна?)

— Вчерашний суп, можно сварить сосиски, ты купила хлеб? — (Дежурный поцелуй в щеку — торопливый, по касательной, зачем он? Когда мы в последний раз целовались по-настоящему? Так, чтоб дух захватывало, как в начале? Не помню. Когда мы в последний раз занимались любовью? Дня четыре назад? А, может, неделю… Да я, в общем-то, и не хочу ничего).

— Да, купила. В пакете в коридоре.

— Тащи сюда. — (Вот дурацкая привычка: пришла и поставила. Остальное — не ее дело. И вообще — все, что касается порядка в доме — не ее дело. Ваше величество зарабатывает деньги. Ей некогда! А я тут кто — бесплатная уборщица? Сейчас разденется, поест и завалится перед телевизором. Если я увижу на полу эти вечные носки, я завизжу! Неужели не убрать их в корзину! Нет, не буду портить себе настроение. Плевать! Пусть валяются на полу, раз ей не до пустяков).

— Что нового в Интернете? Что пишут девушки? — (Не понимаю, зачем она разместила анкету на сайте знакомств? Ей меня мало? Ищет запасные варианты? Или уже нашла?)

— Ничего. Ты ревнуешь? — (Так я и знала, что прицепится. Безобидный флирт, — все, что я делаю в лучшем случае, пусть поревнует, может обратит внимание на что-нибудь, кроме своей драгоценной персоны).

— Нет, это твое личное дело. — (Неужели ей не понятно, что, когда люди вместе, не стоит постоянно мелькать перед носом любимого вроде бы человека своей якобы невинной перепиской! Знаю я, что им всем нужно на этих сайтах! Достоевского они там обсуждают что ли? Теорию пассионарности Гумилева, угу. В чате. И фотографию зачем-то разместила одну из самых откровенных, майка и шортики — одно название. Я не для того покупала за бешеные бабки новогодний тур, чтобы она потом вывешивала на всеобщее обозрение свое загорелое тело. И, конечно же, исключительно для интеллектуальных бесед! Ищет!)

— О чем улыбаешься?

— О Достоевском, дорогая. Задумалась.

— Приятного аппетита.

— Спасибо.

Если бы можно было прибавить звук раз в двести, то тишина между ними гудела бы, как радиоактивный фон в эпицентре ядерного взрыва.

Кто избежал этого? Кто? И дело не в деталях: сайты знакомств, разбросанные носки, вялые поцелуи, вечерний телевизор, как спасение от необходимости чем-то занимать свое время…

Есть большая разница — кем быть любимым. Любящий может быть подозрительным, доверяющим, злым или добрым, внимательным или эгоистичным, способным на поступки или вообще не понимающим, что такое "придумать что-то, чтобы порадовать любимого человека". Никто не знает, что такое любовь. Возможно, с течением лет, кто-нибудь и поймет, что желание отдать самое лучшее, на что ты способна — это и есть любовь. Не получить то, чего недодали в детстве или в юности, не устроиться максимально комфортно в теплой норе, а быть счастливой и дать счастье. Быть собой и позволить близкому человеку то же самое. Ведь эгоизм — это не желание делать все по-своему, это желание, чтобы другой человек делал все по-твоему, в соответствии с твоими представлениями.

"Моя маленькая мисс". Когда-то в нежно-подростковом возрасте я услышала это стихотворение, которое так никогда и не попалось мне позднее. О том, что некий Он обещает своей "Маленькой мисс" беречь ее и любить, и отнести куда-то на руках, и от всех невзгод укрыть. В моем четырнадцатилетнем носу защипало тогда… Иногда с Женькой я чувствовала себя именно так: защищенной, очень любимой, в эти минуты моя внутренняя "Маленькая мисс" была счастлива безо всяких "но".

Иногда я думала о Кире, но только теперь эти мысли не были настолько значимыми, не проникали, как раньше, в сердце. Фю-ить — пролетела стрела, даже дротик, мимо, мимо. Кира? Ах, да. Ну и что? Надо же, я не думала о ней уже неделю! Неужели, иллюзия побеждена? А вот если бы сейчас, прямо сию секунду передо мной бы встал выбор: Кира или Женька? Интересно, я бы задумалась? Вряд ли. Наконец-то мое сердце занято кем-то другим, так активно, убедительно и решительно растолкавшим себе пространство, запихнув все мое прошлое в дальний уголок.

* * *

Некоторые пары все-таки успевают создать традиции, уникальные традиции счастья.

— Малышка, — Женька обнимает меня, спящую, как и полагается нормальному человеку в четыре часа утра. Мне снится сон, в который вплывает сначала шепот, потом ощущения от прикосновений. Это — традиция, будить меня в самый сладкий предрассветный час, я с огромным трудом выплываю из глубин сновидений (а кому, кроме любимого человека, можно такое простить?).

— Так здорово, что ты у меня есть. Я тебя люблю.

— И я тебя.

— Я сильнее.

— Угм, — несогласно мотаю головой по подушке. — Ты чего не спишь?

Со временем я перестала задавать этот вопрос: она не спит, чтобы сказать мне, что любит. Лучшая из причин. Иногда, чтобы и показать — как именно любит, что и в пятом часу утра прекрасно.

Потом она моментально засыпает, а я минут пятнадцать еще ворочаюсь, впрочем, радуясь тому, что я живу именно так, а не иначе. И секс. С ней не нужно было "заниматься сексом", в него просто падаешь, не думая, не "занимаясь", не make love, просто падаешь, как в бесконечный колодец с момента первого прикосновения. Не отделяя одно касание от другого, не сталкиваясь ни с одной мыслью на протяжении всего падения-полета…

Только с Женькой я оценила в полной мере определение счастья из старого советского кинофильма "Доживем до понедельника": "счастье — это когда тебя понимают". Пускай, мы все с совершенно разных планет. Пусть фраза "трудности перевода", сопровождаемая пожатием плеч, стала в нашем доме расхожим определением мелких несостыковок и крупных ссор, но так редко кто-то способен искренне спросить у тебя: "Что с настроением?" "Тебя что-то беспокоит?" "Расскажи мне, что случилось?" И выслушать. И дать дельный совет, если понадобится.

И то, о чем я мечтала с детства: девочкина, возможно, мечта, понятная, скорее, женской душе, чем мужской — "правильно успокоить". Нервные, порой истеричные девочки — а кто видел иных? — редко нуждаются в долгих смыслокопательных дискуссиях, в ценных указаниях: "успокойся, потом поговорим" или "совершенно не понимаю, из-за чего сходить с ума". Также им не нравится, когда партнер уходит молчать в другую комнату, демонстративно закрывая за собой дверь, отгораживается компьютером, телевизором, агрессивным доказыванием собственной правоты, обвинительными нападками, выгулом собаки, приготовлением ужина или бурным сексом. Девочку нужно просто пожалеть. Плачущий человек требует только одного простого действия: подойти, обнять, сказать: "Не плачь, любимая, все будет хорошо, я тебе обещаю. Мы решим все проблемы вместе. Я тебя очень люблю. Слышишь? Ну?"

Этот алгоритм бесценен и эффективен, как никакой другой. Уже потом, гораздо позже, можно вытаскивать с полки и правоту, и дискуссии. Но не во время слез. Женька стала первым человеком в моей жизни, владеющим этим секретным знанием. Умеющей с расстроенным, всхлипывающим человеком разговаривать, как с восьмилетним ребенком.

Только с Женькой я стала видеть, что часто ошибаюсь, что не всегда вижу правильный выход из ситуации, не всегда принимаю верные решения.

Несколько лет назад меня, как маму четырехлетней дочери, пригласили в детский сад красить стулья. Есть такая форма трудовой родительской повинности. Весна-красна, безмятежное майское утро, я в одиночестве на детсадовской веранде с наушниками от плеера в ушах, крашу маленькие стульчики и мечтаю о большой и чистой любви. Птички поют, солнышко светит. На полу настелила газет, чтобы не запачкать все вокруг, и усердно, аккуратно, с удовольствием крашу… Законченные произведения малярного искусства ставлю в ряд. Сложно. Особенно трудно даются ножки….

Когда выкрашенный ряд насчитал двенадцать стульев, на тринадцатом до меня дошло, что я… мммм… зря, наверное, крашу ножки этих стульев-малюток в последнюю очередь!

То есть, я двенадцать раз подряд ставила стул на газету, красила поочередно: спинку, сиденье, бока, а потом буквой ижицей ползала вокруг стоящего стула, пытаясь прокрасить каждую ножку со всех сторон!

Только на тринадцатом стуле меня осенило свыше, что можно просто начать с ножек, и, перевернув стул, удобно и быстро выкрасить его снизу, а потом уже довершать спинку и сиденье. Я была потрясена таким простым и убедительным наглядным доказательством отсутствия у меня мозгов. С Женькой я поняла, что слишком часто крашу ножки в последнюю очередь.

Я начала уметь моментально увидеть ситуацию глазами другого человека. И чаще допускать, что моя внутренняя картина мира может совершенно не соответствовать не то что бы объективной реальности, а другому ее описанию.

В мире иногда все не так, как кажется. Совершаешь в самом начале марта романтичную прогулку по центру города: солнечно, сумасшедше солнечно, захлебываясь ранней весной, идешь по внезапно чистому, даже сухому уже, асфальту, рядом, параллельным курсом бежит, настоящий ручеек, переливается… Ну, думаешь, началась-таки, вот она, весна! Растаял, гад! Вот же, совсем нет никакого снега!

— Алло, ты представляешь! В центре нет снега!

— Не может быть, — с сомнением в голосе отвечает Женька, — во дворе сугробы везде. Ты уже бредишь весной, точно тебе говорю.

— Не веришь? Слышишь? — наклоняю трубку к самой земле и выбиваю каблуком некое подобие чечетки. — Это — асфальт. А рядом — ручей. И в нем переливается солнце.

— Не утопи телефон, пожалуйста, — в трубке веселый смех. — Я тебе верю, верю. Давай-ка, топай домой уже, шлендра.

Сворачиваешь за угол, еще не успев погасить улыбку, и видишь следующую картину: человек двадцать джигитов в оранжевых жилетах долбят ломиками лед (вот тебе и чистый асфальт) и из люка канализации бежит вода (а это тебе — весенний ручей).

Вывод: нужно было не поворачивать, так бы в моей реальности в тот день растаял снег, и побежали весенние ручейки. И я бы смогла убедить в этом кого угодно. Даже мою недоверчивую Женьку.

* * *

Мы вместе путешествовали, сбылась моя давняя мечта — "вместе", вместе летать, вцепляясь в ее руку на взлете и слыша успокаивающий шепот. Вместе останавливать колесо внутренней суеты, раскрученное московским ритмом на второй третий день перемещений между пальмами, морем, останавливать время, текущее мелким белым песком сквозь пальцы. Стоп, никуда не нужно спешить. Только здесь и сейчас. Только мы. Отключенные мобильники, затухающие разговоры о работе, соленая кожа под губами, пропитанная запахом моря и солнца. Я мало-помалу прониклась презираемым раньше спокойным пляжным отдыхом, о котором совершенно нечего сказать, кроме одного — это огромное удовольствие, когда рядом любимый человек!

В Турции она мне сделала предложение. Руки и сердца. Совершенно неожиданно, в один из тех вечеров, когда, как в кино, "ничто не предвещало".

— Сядь на секундочку. — Женька в белом махровом халате, накануне подаренном мною, расцвеченном зелеными мультяшными лягушками торжественно опустилась на одно колено, достав из кармана коробочку. — Вот!

Два одинаковых золотых кольца, усыпанных бриллиантами, остановили мой внутренний диалог, наверное, на минуту. Женька в смешных лягушках немного смягчала серьезность момента. Лягушки подмигивали, мол, вот так, дорогая, у нас все не по-детски теперь.

— Я хочу прожить с тобой всю свою жизнь. Я тебя люблю. Ты будешь рядом со мной? Ты будешь свидетелем моей жизни?

Когда-то, в одном фильме услышала потрясающее определение смысла супружества. Героиня Сьюзэн Сарандон сказала примерно следующее: "Люди женятся не для любви, не для верности или постоянной заботы. Просто однажды в жизни появляется человек, который дает тебе обещание, что будет свидетелем твоей жизни".

Мне очень понравилась эта мысль. Настолько одиноко мы живем эту самую жизнь, настолько важно, чтобы кто-то, самый близкий, был рядом. Мне нужен свидетель моих дней, недель, лет. Внимательный, заинтересованный, поддерживающий или порой осуждающий, но небезразличный свидетель того, как я иду из юности в зрелость, как я приду, если повезет, в старость. О чем я буду думать на этом пути, что станет моими Ватерлоо и Аустерлицем.

Наверное, счастье, когда свидетель постоянен. Когда вот этот, сопящий в подушку, человек знает о тебе гораздо больше, чем родители или друзья. Когда на двоих делится вид из окна поезда или иллюминатора самолета, кислое вино или сладкий неизвестный фрукт, внезапные слезы или неожиданная эйфория, обиды и гнев, награды и успехи, обычная усталость по вечерам, открытия и разочарования, надежды и страхи. И когда-нибудь, лет через сорок, встретить старость смешными бабульками, хранящими общий, такой значимый и уникальный, сундук драгоценных воспоминаний о мире, судьбе, жизни.

— Я хочу быть свидетелем твоей жизни! А ты?

— Хорошо. То есть — да! Я тебя люблю, — никогда не умела бурно выражать восторг, визжать, подпрыгивать или бросаться на шею, поэтому позже Женька рассказывала друзьям, что совершенно не поняла моей спокойной реакции. Мне нужно было как-то это осмыслить. Кольца были самыми что ни на есть настоящими, обручальными, дорогущими, скорее всего. Девочкино во мне пищало, что такое кольцо хочется носить, не снимая.

И что произошло? Для меня, бывшей замужем в "нормальных", гетеросексуальных браках, этот вопрос был достаточно серьезным. Получается, что бы мы ни делали, как бы мы ни жили, все это — понарошку? Да, мы надели кольца на безымянные пальцы. Но могли ли они считаться обручальными? Впервые за историю моих однополых отношений мне стало действительно больно. Я не хочу играть в семью. Не хочу молча понимать, что все, что нас связывает — условность для общества, в котором мы живем. Что мы друг другу официально никто. Ни прав, ни защищенности. Сколько бы лет мы не прожили под одной крышей… Ни юридического ни морального признания не будет. Даже если мы поженимся в одной из стран, где однополые браки разрешены, в России это будет недействительно.

Я не любила своих мужей так, как Женьку. Не была ни настолько готова к браку раньше, ни настолько ответственна. Тем не менее, союз с мужчиной был законен и давал мне исключительно привилегии в социуме. Союз с женщиной…

Вообще, это же сидит в нас, девушках, это же на подкорке сознания розовыми нитками вышито: обряд, церемония, свадьба, замуж, кольца, торжественность клятв… И, будучи лесбиянкой, могу заметить, что нитки эти автоматически не исчезают в ту же секунду, как девушка перестает любить мужчин. Любовь, романтика, союз. Не "пожить вместе", а "семья". А что может быть важнее в женской судьбе, чем семья? В природе женщины — сохранять. И обреченные самоубеждения: ну пускай так, но ведь мы-то знаем, что мы — семья, — горьки и обидны. Многое в нашей жизни определяется самосознанием, как национальность, но гражданином той или иной страны меня делает официальное признание этого гражданства государством.

Мысль о том, что, живя с женщиной, я всегда буду на нелегальном положении, всегда… И все возможные липовые браки, "понарошные" свадьбы, которые устраивают для себя многие однополые пары, для меня были только печальной насмешкой над моими истинными желаниями. Если бы у меня была возможность издать закон, разрешающий однополые браки, то я бы установила возрастное ограничение — старше двадцати пяти лет, потому что к этому возрасту каждому гомосексуалу уже понятно, что его ориентация — это не временное заблуждение и не следствие сексуальных и эмоциональных экспериментов. И еще я бы установила срок в один год от момента подачи заявления до регистрации, что дало бы возможность проверить свои чувства. При этих условиях, я уверена, что количество разводов среди однополых пар было бы гораздо меньше, чем в гетеросексуальных.

Для церкви такой союз — жизнь во грехе. Бог с ней, с церковью. Я не ратую за необходимость совершения обряда венчания, я согласна на том свете считаться одинокой грешницей. Но в этой жизни, в мире, где многое зависит от официальных документов, юридически подтвержденных прав и обязанностей, где без бумажки никому и никогда ничего не объяснить и не доказать, отстаивать свои права таким, как я, просто необходимо.

Но как? Парады в центре Москвы? Петиции? Апелляция к мировой практике развитых демократических государств? Как я, обычная лесбиянка, могу выбить из моей страны признание того, что моя семья — не фикция? Сколько лет должно пройти для того, чтобы старое поколение с ханжескими ценностями вымерло, и аура его менталитета имени "не пущать!" стерлась в сознании общества? Моисей водил по пустыне народ свой сорок лет. Мне через сорок лет, боюсь, ничего уже не будет нужно.

Грустная тема, веющая вьюгой безнадеги, но раз уж речь зашла о Моисее, то вернусь к теме наших путешествий. В Новый год мы рванули на Землю Обетованную из соседнего Египта, в котором, благодаря Женьке, сбылась еще одна моя мечта — Новый год под пальмами. Мы праздновали небольшой дружеской компанией, большая часть которой осталась в отеле в то время как мы втроем: я, Женька и Светка рванули на экскурсию в соседнее государство прямо в первый день наступившего Нового года.

* * *

Израиль, как незабываемое впечатление, начался для нас с таможни. Пройдя достаточно быстро египетскую границу, куча российских сограждан с сонно-похмельными лицами (посленовогодняя ночь с первого на второе января — у всех в глазах фейерверки и двузначные числа — количество выпитых накануне рюмок) выстроилась в огромную очередь под открытым небом у первого израильского блок-поста. Милые еврейские девушки-пограничницы в штанишках цвета хаки меланхолично разглядывали нас в бинокли, очередь двигалась редкими рывками, народ скучал. Где-то через час-полтора, проведенных на ногах, почти впритык друг к другу, когда все добрые новогодние шутки уже утратили свою прелесть, объединенная армия россиян, украинцев, казахов и редких, ошалевших от дискомфорта, иностранцев из "дальнего зарубежья", начала звереть. Те, кто пытался нагло прорваться в первые ряды к шлагбауму, встречал законное предложение от раздраженных соотечественников "получить в торец", "куда прешься? да я тебе, рыло очкастое, ща вломлю".

Ближе к началу очереди мы с Женькой и периодически пятнеющей красными всполохами Светкой были сжаты так, что дышать и шевелиться было попросту невозможно, пропуск каждой полураздавленной кучки людей за шлагбаум оглашался дикими воплями: "Прекратите давить!" "Здесь дети!"

Ноги, тем временем, отваливались, настойчиво тянуло в обморок. Счастливцы, миновавшие один кордон, сразу же попадали в другую, такую же выматывающую очередь, затем в третью, в четвертую… Я грустно махала платочком отчаливающей от пристани романтике данного мероприятия.

Пять часов спустя, около шести утра, когда на лицах нашей маленькой компании была отражена вся вся истинная глубина скорби еврейского народа, нас выпустили на Землю Обетованную. Этот исторический момент был мало окрашен эмоциями, выжатыми в процессе шмонов и ожиданий: рассвет, море, горы, аура волшебства, зверская усталость, слабая надежда "когда-нибудь отдохнуть" и тихий ужас от понимания того, что весь день еще впереди, и он будет явно не из легких. Очень хотелось хоть какого-нибудь урывка, спасительного глотка оживляющего сна, чтобы попасть в мечту не на последнем издыхании, и хоть что-то увидеть и ощутить.

В автобусе мы вырубились на самом последнем ряду вповалку, практически не ощущая неудобства, в скрюченных позах, и, проспав пару часов, встали относительно бодрыми и готовыми к новым впечатлениям.

И вовремя, потому что одновременно с нами очнулся гид-экскурсовод, Борис, штучный экземпляр, квинтэссенция еврейского обаяния, аналогов которому в мире не существует. Очаровательно лысый, красивый мужик, завладевший вниманием даже малых детей и похмельных русских юношей радикально-отдыхающего вида. Такого рассказчика от Бога я не встречала никогда раньше. С характерным для одесского еврея юморком и говорком, он, перебивая самого себя и себе же парируя остротами, рассказывал нам краткую историю всего, что было по сторонам, над, под, сейчас и во времена царя Соломона.

Мертвое море — очень ярко-голубое, на горизонте — близком — марево кристальной чистоты, все пространство залито нежно синеющей дымкой, за которой абрисом угадываются горы. Палитра неимоверно прозрачных оттенков. На ощупь Мертвое море как нефть — маслянистое и оставляющее на коже пленку.

Нас ждал Иерусалим.

Я, вообще-то, не религиозна, и весьма по-своему верующий товарищ, все-таки кастанедовский Путь Воина оставил свой неистребимый след, ставший только более глубоким благодаря очень продвинутому атеизму Ошо.

Тем не менее — святость Города, момента, События, истории, некоей сопричастности, втекла в мою душу одновременно с первыми, торжественно выплывающими навстречу, видами Иерусалима. Святость не столько христианская — сколько всечеловеческая. Белый город, выглядящий почти сказочным под ослепительным новогодним солнцем, расположенный на высоких холмах-горах, названия которых впечатаны в мировую историю намертво. Настоящая любовь началась со смотровой площадки рядом с университетом (этакие Иерусалимские Воробьевы горы, да простят меня, невежду, добрые люди за аналогию) — город небольшой по московским меркам — семьсот тысяч жителей, плюс рождественские паломники.