Я устала делать бессмысленные действия каждый день, тратить время на выяснения отношений, у которых нет будущего, и в нас накопилось столько взаимных претензий и обид, что никаких благих намерений не хватит, чтобы существовать рядом более-менее сносно, я устала и от того, что мне уже тридцать один, и я невыносимо хочу жить свободно. Не гоняться за баблом, не думать о том, где я буду ночевать завтра, и никогда-никогда-никогда ни от кого не зависеть: ни от настроений, ни от капризов, ни от представлений о том, как должно быть, ни от желаний, ни от дурацких попыток доказать мне, что я "недостаточно что-то для чего-то" (подставить нужные термины).
Мне очень хотелось быть другой. Не кем-то другим, не самбадиэлс как в клипе Пинк, не разбивать зеркало в припадке самоуничтожительных наплывов, а просто остановить эти огромные винты Титаника. И даже если айсберг неминуемо пробьет тот самый роковой шестой отсек, хотя бы затонуть достойно, точнее — затопить этот гигантский пафосный корабль с ненужными полуторатысячами пассажирами — привычками, страхами, сомнениями. Я не верю в себя, вот в чем проблема, или она совсем в другом? Самый неуверенный в мире человек пританцовывала в гордом одиночестве на балкончике в одной из красивейших стран мира. Я больше так не буду, — почему-то совсем по-детски шептала я в звездное небо. — По-другому буду, не знаю как еще, но только не плыть куда попало. Мы обречены, наше мы…
Женька перечисляла мне все те немногочисленные моменты, в которых я, по ее мнению, вела себя не так, как должна была. Она обвинила меня в стольких "эгоистичных" па, что мой танец смело можно было бы считать маршем воинствующих пофигистов. Но она дала мне понять главное своими обвинениями: все бесполезно. Вообще все. Разговаривать. Находиться рядом. Давать себе и друг другу мифические шансы. Бессмысленно страдать, психовать, злиться, жалеть себя или нас, совершенно бесполезно пытаться изменить хоть что-то. Она смотрела два дня назад в мое зареванное лицо, удовлетворенно чеканя: вот, теперь ты понимаешь, что я чувствовала тогда-то? Я понимала, что то, что чувствую сейчас — это ненависть. Реальная ненависть.
Но и она прошла. И еще раз сто, уже на следующий день мне приходило в голову, что мы могли бы… что ее лицо стало родным уже… что она сумасшедше обаятельна, когда вот так вот, как сейчас, смеется, или, что с ней — лучший секс в моей жизни, или, что легко и просто сидеть, лежать, ходить рядом с ней, что мне будет сложно отвыкать, что мне нравится ее профиль… ее голос… черт ее побери!
И что все это заканчивается, все уже закончилось. И что именно я должна буду сказать это вслух. И что за весь час ее обвинений она ни разу не сказала ни слова о своих проколах и недостатках. И что бы я не делала, все оказалось: "ничем". И что дальше — бесполезно, ведь все будет перечеркнуто одним: "ты никогда не…". И что потом она будет откровенно не любить меня, обвинять, осуждать, зачеркивать все хорошее, что было с нами. И она это уже сделала — быстро и максимально внятно. Ни слова о хорошем. И виноватой оказалась на все сто процентов я.
И еще я думала, что никогда не смогу донести простую мысль: не надо меня менять. Я сама. Я хочу семью. Мне просто нужно дать свободу от чужих представлений о том, какой я должна быть. Тогда мне будет не с чем воевать. Иначе я снова окажусь в ее глазах "эгоистичной сволочью", потому что, как пишет доблестный Минаев, "главное — это правильно себя позиционировать". А с этим у меня большая проблема, потому что все время пытаюсь быть объективной. Более прямого и убедительного доказательства того, что никому на хрен в этих отношениях моя объективность не нужна, было получить сложно.
Я вернулась с балкона в нашу огромную кровать. Женька мирно сопела рядом. Я решила просто сказать вслух ей, спящей, все то, что стало невозможно произнести, не будучи неправильно понятой, да она бы и договорить мне не дала, но лучше — так, чем задыхаться от недосказанности.
— Я — большая, Жень, — обратилась я к темному потолку, на котором появились первые светлые полоски начинающегося рассвета. — Меня много больше, чем нужно для тебя. В тебе есть то, что я не могу принять, не могу видеть, но это только те проявления, которые касаются меня, только то, что с присущей тебе силой направлено на одну цель — сделать меня меньше. Ради комфорта. Спишь? Спи! Твой комфорт — это фикция, это твоя иллюзия, не имеющая смысла. Это какая-то милая девушка рядом, в орбите твоей планеты, подметающая пыль, появляющаяся в нужные моменты. Но я же была комфортной для тебя в моем понимании, да и в твоем тоже. Неужели нет? Наша проблема в том, что тебе не нужна личность рядом с собой, ты, забыв про то, что для общения с равным порой нужна тактика и стратегия, стучишь кулаком по столу и удивляешься, почему тебе не платят за отбитый кулак. Ведь тебе же больно!
Я приподнялась на локте и заглянула Женьке в лицо. Оно не выражало абсолютно ничего, ровный глубокий вдох, медленный мягкий выдох. Я подумала, что люблю ее. И разозлилась еще сильнее.
— Не вижу реальных перспектив наших отношений, — продолжила я, обращаясь теперь непосредственно к моей — наконец-то молчаливой — несобеседнице. — Не вижу, где в твоем мире есть место для моей жизни, моих дел, и, поверь мне, — я наклонилась совсем близко к ее щеке, почти касаясь, — речь не о получасовом обсуждении моих мыслей дважды в неделю в удобное для тебя время. Ты можешь сделать что-то для меня, подумать о моих чувствах только после ссор, после просьб, и совершенно не видишь — как это делаю я. Ты, условно, наливаешь мне кофе, говоря: "я наливаю тебе кофе, смотри, как я наливаю тебе кофе, запомни, этот кофе налила тебе я". Где спасибо за двести чашек, в таком случае, которые я налила тебе, молча?
Я откинулась назад на подушку, мне вовсе не казался глупым этот странный монолог в никуда. Я вспомнила, как вот уже несколько дней медленно схожу с ума, подавляя все эти слова, заталкивая их обратно в рот, запрещая себе развязывать еще одну — бесполезную — перепалку.
— Думаешь, только ты борешься за нас? Ага? Угу. Ты одна тут герой?
Я кивала в потолок, как будто тот мог оценить едкость моей интонации.
— Ты права, я тоже не вижу у нас никаких проблем, тем более серьезных. Просто я без тебя — дышу. А с тобой — задыхаюсь. Несмотря на любовь. И все дело только в том, что тебе и в голову не приходит, что я вижу все совершенно другими глазами, и что эти глаза видят многое объективнее, чем твои. Все, в чем ты обвиняешь меня, — я подняла руку вверх и начала загибать пальцы, — эгоизм в наших отношениях, "делать все по-моему", нежелание принимать твои, дорогая моя, варианты, неумение быть вместе и тому подобное — это все, все без исключения — твое. В гораздо большей степени, чем мое. Потому что есть разница — завести себе хомячка и ворчать, что он нагрыз своими малюсенькими зубками кучку рваных бумажек в стеклянной банке, или поселить с собой тигра, и удивляться, что та же кучка бумажного мусора все еще присутствует в твоем доме. Не больше проблем, поверь мне, создала тебе я, чем хомячок. И ты так и не поняла, что, будучи тигром, это гораздо сложнее, тигры и мебель могут на клочья…
Все-таки снова рванула курить. Светало прямо на глазах. Еще полчаса назад глубоко-темное небо теперь вдохновенно перекрашивало само себя каждую секунду. Я продолжала свой монолог в воздух, в рассвет, шепотом. Если бы кто-то увидел меня, стоящую на одной ноге, вторая рисует непонятные па в воздухе, рука тычет сигаретой в розовеющий горизонт…
— Я просто считаю, что я — не для тебя. Женечкина, спишь? Сопииишь себе спокойно. Не для тебя, поняла? И для таких выводов у меня был год внимательного анализа. Баш на баш — не лучший способ взаимодействия с миром.
Я потушила сигарету, заглянула в комнату. Женька перевернулась на другой бок, закуталась поплотнее. Наверное, ей было холодно. Я вернулась и подоткнула одеяло за ее спиной, подтянув поближе к ее шее. Женька довольно улыбнулась во сне.
— Ты просто себе правду скажи, и не заводи тигров, ты сама — тигр, а система твоя — хомячковая. И только в этом проблема, а не в том, что я ухожу из такой системы, или в том, что я уматываю в какие-то поездки не с тобой. Мне неважно с кем, лишь бы не надо было играть в хомячка. И в моих действиях нет ничего оскорбительного для тебя, а больше меня обвинить не в чем. И "быть рядом" у тигров и хомячков разные. Они, хомячки, глазками из банки блестят. И лапками по стеклу скребут в ответ на твои пинки по этой банке. И тихо трахаются в твоей квартире с другими и подло кидают, жалуясь на жизнь. Таких можно в банку насажать пятнадцать штук, неужели твое счастье в этом? Неужели за год ты ничего не увидела хорошего в том, что я с тобой? Ты же не была одинока ни секунды с весны прошлого года. Ведь так? Ты получила все, чего хотела.
Я перегнулась через ее спину, чтобы увидеть выражение лица. Обычное. Спит человек.
— И твои мотивации в отношении "человека рядом" очень странные — пусть что угодно, лишь бы молчал и из банки не вылезал. Все, что лишило меня всяческой надежды на возможность реанимировать нас — было в твоем монологе — и это именно то, что для тебя совершенно не осталось ничего хорошего за это время. За год, кстати, а не за полгода. Или тех месяцев, в течение которых я была рядом без твоей любви, как бы нет для тебя? Каково — это? Я устала, мне нужно тебя забыть. И жить дальше. А уж получится это у меня или нет, это совсем другая история. Я хочу, чтоб ты увидела, чтобы ты поняла, что бесполезно обвинять, ничего на весы не положишь, нечего сравнивать, нечего вспоминать и припоминать. Нужно или никак, или вообще все по-другому. Ты мне не докажешь, что я делала что-то не так. А я не смогу это же доказать тебе. Значит смысла в обвинениях нет. Я тебя прощаю за все. Правда. И ты меня прости. А доказывать нечего. Перегрызем друг друга и не подавимся!
Я выдохнула. Обида ушла. То, что происходило со мной — сдвиги земной коры, континент — хрусть — и разъезжается, океан, вливающийся неконтролируемым потоком, раздвигающий получившиеся Африку и Южную Америку, с удовольствием становится Атлантическим. И ему не до пустяков, не до континента, бывшего единым. Вот на это я рассчитывала где-то на самом дне души: если у нас есть шанс, то пусть его принесет океан-время. Буду засылать почтовых голубей из своего Перу на Берег Слоновой кости. Или не буду, что вероятней. Тектонические процессы в моей личной жизни происходили вне зависимости от моей любви, вопреки ей, благодаря ей, только по ее причине.
Я, действительно, ее простила. В уютно обставленном номере отеля торжествовало сияющее летнее утро. Мы расстались. Я поцеловала Женьку в щеку и с облегчением повернулась на бок. И моментально заснула.
* * *
Пойду позавтракаю. Она отродясь не хотела есть по утрам, но путешествие в любой из европейских городов перезагружает иной алгоритм, да и не в номере же сидеть!
Здесь даже ключ в замочной скважине поворачивается тихо, деликатно…
"Расставание, расставаться, сверхъестественнейшая дичь", — размазать цветаевское по перилам рукой, втоптать в каменные ступеньки, подопнуть камушек на мостовой, слизнуть с ложки вместе с фантастической шапкой пены, возвышающейся над кофе… "Мой милый, что тебе я сделала?" Ох, у "милого" столько ответов было бы…
Совершенно никуда не хочется идти, ни к мраморным статуям, ни к живописи Позднего Возрождения…
Допустим, это — город лабиринт, я буду держаться правой стороны, просто идти и идти… "Как в расщелину ледяную в грудь, что так о тебя расшиблась".
Не вернусь никогда!
Жизнь, тем временем, болталась под ногами у поэзии, путалась, незамеченная, пока не рассыпалась в мелкое крошево на улочке с непрочитанным названием.
Клуб в третьем часу ночи был похож на сцену из "Матрицы", когда танцующие жители Зеона пульсировали единой массой, расслабленной, разноликой, кажущейся объединенной общей идеей удовольствия. Роль Морфиуса выполнял диджей-араб, молодой полубог, управляющий парой сотен людей одним движением руки. Я пришла в клуб с малознакомой компанией, разозлившись на себя за то, что которую неделю никуда не выхожу.
Такое ощущение, что внутренний выбор между "да" и "нет" относительно очень важных личных вещей я теперь совершала ежеминутно. И с каждым "нет", с каждым отдельным от Женьки действием, походом на любое мероприятие, мягким закрыванием телефона-книжки вместо ответа на ее звонок, я все больше теряла, все больше оставалась одна, и только возрастное приобретенное — мудрость — говорила мне, что, когда отрываешься от того, что стало родным — больно, что эта боль — мост, в данном случае — из одной жизни в другую, свою собственную.
Что эта самая своя жизнь приходит не сразу. Что и потерянность, и ощущение тотального одиночества — это тоже частично мост в свою жизнь, частично — обреченность навсегда. Мне никогда не будет интересно в клубах. Особенно в лесбийских. Мне никогда, наверное, не будет комфортно в больших незнакомых компаниях. И от понимания этого становилось очень грустно. Потому что для меня в таких развлечениях не было ни настоящего смысла, ни искреннего интереса. Когда все говорят наперебой, повышая голос, задевая руками плотно стоящие на столиках полупустые бокалы, когда музыка грохочет, заглушая и без того плохоразбираемые голоса, когда нет ни единой нити в общем разговоре, которая была бы близка, которая поднимала бы вопросы, интересующие меня по-настоящему.
И, когда эти вопросы не поднимаются в паре — это одно "хреново", а когда они не поднимаются везде — это "хреново" совсем иного свойства, второе — без претензий, оно разочаровывающе-освобождающее, а первое — разочаровывающе-порабощающее, с желанием изменить, доказать, донести то, что нельзя донести и изменить.
И это тоже временно, — убеждала я себя, стараясь сдержать зевок в третьем часу ночи, — и это тоже просто надо пережить. Я, как ребенок, которого перевели в новую школу в другом городе. И я понимаю, что через месяц-другой я буду знать все об одноклассниках и учителях. А пока нужно вникать пошагово… "-Тебя как зовут? — А тебя?" Дать списать или нет. Огрызнуться на замечание, или промолчать? Толкнуть слабого, чтобы хохочущий над ним сильный заметил, или защитить? Через месяц уже будет ясно, кто в поле воин, но пока все на ощупь, все как есть, а значит — более честно.
Как только ты собираешь все карты в колоду, заканчивая очередную игру, жизнь выхватывает из твоих рук эту тонкую пачку и начинает тасовать по своему усмотрению, ловко перемешивая, подкидывая веером, раскладывая пасьянсы на игровом столе, показывая замысловатые фокусы с отгадыванием "задуманной карты". И можно наблюдать за этим, вальяжно вытянув побаливающие легкой, не изнуряющей болью ноги, откинувшись назад в тяжелом кресле с деревянными подлокотниками, можно все-таки попытаться вспомнить о том, который час, в этом полутемном зале без времени, зафиксированном стрелками, с тяжелыми шторами на окнах, создающих иллюзию вечной ночи, вечной отдельной реальности, а можно выкурить тонкую сигарету, выпить малюсенькую чашку эспрессо, прикинуть кое-что и выдохнуть: "Сдавай!"
* * *
Я сидела в клубе и думала о том, что хочется в абстрактное "домой", в родное, в свое. Как будто едешь ты по гладенькой, идеально заасфальтированной дорожке на мотоцикле, модном таком, с металлическими набалдашниками, едешь… Вдруг видишь — продают лисапед, новенький, спортивный, за треть цены, потому что наверняка какому-то запойному бедолаге срочно нужны деньги. Ну, покупаешь лисапед, ну никак невозможно было проехать мимо такого чуда, а с ним неудобно, к мотику не привяжешь… Ты оставляешь его, глубоко вздохнув, на маленькой автостояночке, с нижайшей просьбой к пожилому сторожу "последить за ним, пока я тут… ммммм… коротенько, минут на сорок"…
Катишься себе колобком по долинам и по взгорьям, идеальный асфальтик, тем временем, остается неприятно режущим воспоминанием, кочки выше, солнышко припекает, внезапно — треск, хруст, шины проколоты, а до ближайшего населенного пункта пилить и пилить. Ну и пилишь себе. Лисапедец приобретает в воспаленном воображении изумрудный ореол, брильянтовую окантовку зеркальца на руле, и становится мечтой-сожалением, а стоянка на заднем дворе крупного торгового центра — землей обетованной.
Ну, пилишь дальше, идут километры, сотни, тысячи километров, ножки привыкают к твердой почве, ты, между делом, бросаешь курить, приобретаешь здоровый цвет лица, проезжающие попутки с удовольствием подбрасывают тебя до следующего пункта назначения, у тебя много новых друзей в городах и весях, ты мнишь себя одиноким пилигримом, бродягой-романтиком, и ветер по ночам поет тебе о вечном, и красивые женщины вздыхают о тебе в покинутых городах.
Наступает осень, потом зима. К счастью, тебе всегда есть где переночевать, у тебя всегда есть, чем перекусить, ты выигрываешь в казино кабриолет и уматываешь к чертовой матери в теплые края. Но сколь веревочка не вейся, все равно совьешься в плеть, и ты возвращаешься по весне домой.
Умный, добрый, почти счастливый, взрослый и открытый. Тебе немножко хочется спать, и ты думаешь, что даже не жаль, что тебя никто не ждет. Последние открытки из родных мест закончились полгода назад, ты давно продал выигранный кабриолет, да он тебе уже и не нужен. Ты никуда не собираешься, период странствий сменился периодом корней. Практически около дома тебя окликает человек с неуловимо знакомым лицом:
— Неужели это вы? Ваш велосипед… Вы знаете, я его спрятал на зиму в свой гараж, ох, а он так скучал по вам, он звенел звоночком каждый вечер в одно и то же время в надежде, что вы услышите… Вот ключи от гаража, забирайте ваш лисапед. Нет, спасибо, мне ничего не нужно. Мне это было несложно. Только возьмите его себе…
Странно, — думаешь ты, — ведь так не бывает… Ты открываешь дверь чужого гаража. И почему-то очень волнуешься… Ведь ты даже не помнишь, какого он цвета…
А есть ли в мире кто-то роднее, чем этот вот малыш, одиноко стоящий в углу рядом с канистрами?
* * *
— Это вам, — официантка в коротких шортиках ставит передо мной поднос с бутылкой шампанского в ведерке со льдом и двумя бокалами. За столиком, где я предаюсь отвлеченным размышлениям, рассеянно кивая и разводя руками, мол, музыка орет, потом, потом поговорим (вранье, этих милых людей я могу никогда и не увидеть больше, и не вспомнить при встрече, и уж тем более не продолжать разговоры), больше десяти человек, впрочем, мне не нужны оба бокала.
— Спасибо, — автоматически. — А от кого?
— Компания на втором этаже, — шортиковая девушка наклоняется ближе, так, что ее высветленные кудряшки касаются моего лба, — обернитесь, левее, нет, еще левее.
Я без очков, то, что находится "еще левее", отсюда представляется неким темным пятном с десятью-пятнадцатью руками и о четырех, как минимум, головах.
— Спасибо, — пожимаю я плечом. — Кто хочет шампанского?
Бутылка от невидимцев уходит в зрительный зал, я не пью, вместо этого погружаю ладонь в ведерко со льдом, затем вторую, мечтая, как было бы здорово бултыхнуться в такой — ледяными кусочками наполненный — бассейн, секунд на десять… Я, наверное, должна как-то отреагировать, ну не махать же рукой, в самом деле. Можно подойти, но я уже забыла, где конкретно находится этот столик. И кому больше нечем заняться, как только посылать мне шампанское? Любопытство — одно из немногих чувств, которые способны поздней ночью расшевелить усталый размякший мозг.
— И это тоже вам, — на этот раз девушка ставит передо мной разрезанный на кусочки ананас, красиво оформленный в виде пирамидки.
— Расскажите мне, пожалуйста, как пройти к этим чудесным людям, — прошу я официантку, решительно поднимаясь из мягкого кресла. Все-таки, мне нужно знать происхождение этих чудес света, а вдруг это — гвардейцы кардинала, и нет того Атоса, который в нужный момент одним выстрелом выбьет у меня из руки отравленное угощение.
— Пойдемте, я вас провожу, — любезно предлагает она, но не успеваем мы пройти и половину намеченного маршрута, как…
— Я это, я. Ты, как я вижу, до сих пор не пьешь? Я наблюдаю за тобой уже больше часа, извини. Спасибо, Ника (обращаясь к официантке, моментально исчезнувшей с лестницы, ведущей на второй этаж, испарившейся, как платочек в рукаве фокусника). На тебя интересно смотреть, можно читать практически каждую мысль. Так скучно? Ты похожа на Рэба, Рэба Климрода из "Зеленого короля", помнишь? Как будто ты только что из своих джунглей вышла, часа три назад, построила империю своей мечты и сидишь в сандалиях, гений-миллиардер в толпе инакомыслящих, средь шумного бала, случайно… У тебя очень серьезный взгляд, слишком, для подобного заведения. Когда ты опустила в ведерко вторую руку… Нет, только ты так можешь. И киваешь при этом с таким внимательным, моментально вникающим, видом, как будто тебе действительно интересно, о чем они говорят. Кто это, кстати? А твоя личная жизнь где? Очевидно, что ее здесь нет, да? Нет?
— Нет.
— Ладно, пойдем отсюда. Нужно тебя спасать.
— А ананас? Я его хочу.
Она хохочет, запрокидывая голову, настолько заразительно, что я тоже начинаю улыбаться.
— Да. Ты… — неопределенный жест рукой. — Пойдем.
Она берет меня за руку, оборачивается к кому-то, машет прощальным жестом, кричит: "Нет, я уже совсем ушла, пока!" Я иду за нею достаточно близко, на узкой лестнице, идущей вниз витками, вокруг много людей, от неоновых вспышек, быстро освещающих лица, создается странное впечатление — серии сменяющих друг друга кадров, застывших кадров… Вспышка — темнота, синие лица, темнота, красные лица, белые, темнота, лица — полосками, снова красные… Она оборачивается, и кадры ее лица вызывают у меня внезапное чувство сопротивления. Как будто все до ее появления было мультфильмом. А она — реальный персонаж. Реальный? Я неосознанно сжимаю ее руку, мы останавливаемся на последних ступеньках, и она поднимается выше, чтобы заглянуть мне в глаза.
— Сюрреалистично, правда?
Киваю, чувствуя, как на меня волной, почему-то, обреченности накатывает острое и тяжелое одновременно, физическое ощущение усталости. Или расслабления. Как первая рюмка крепкого напитка, разлившаяся по телу.
— Нам направо, — тихо говорит она мне в ухо. Дверь мягко хлопает за моей спиной, и ночь оглушает меня свежим последождевым воздухом и торжествующей тишиной.
— Свобода, — констатирует Кира. — Мы на свободе. Чуешь?
— Да? — не спрашиваю я вслух, но, тем не менее, киваю.
С давних пор донимала меня одна мысль-чувство. Казалось, что, если когда-то давно я жила полной, воспринимающей, тотально поглощающей меня жизнью, то потом все изменилось, все стало как сквозь стеклянную стену, сквозь пленку. И все чувства стали другими, и что бы ни происходило, все немного по барабану, как будто пришла тотальная эмоциональная тупость.
Мне все время хотелось вырваться наружу, чтобы почувствовать себя живой. Иногда — редкими секундами — что-то прорывалось вовнутрь и реально сильно переживалось, но это были секунды.
Есть такое понимание, которое иногда переживается и становится опытом, от которого нельзя отмахнуться: всегда есть точка "вне". Раз за разом, переживая потрясения, радости, горе, любовь, тоску, обиду, ужас — если хотя бы раз перепрыгиваешь из точки "внутри" в точку "вне" — это становится частью души. То есть, так: вот случилось горе, трагедия, ты внутри его, внутри себя — в ситуации, все рухнуло, отчаяние, паника, обида, грусть…. ну что угодно… и вдруг тихий голос: "ты можешь быть просто свидетелем, одна секунда — и ты вне". В том самом моменте, где все преходяще, все относительно, все — мой личный выбор, все — не я, уж если на то пошло…
И это место "вне" становится сначала внятным, потом огромным, потом — домом, родиной, малой землей, в которую всегда один шаг. "Вне" всегда рядом. И ничего не может быть ни прежним, по-детски поглощающим, ни столь же значимым, как раньше. И надо смириться с тем, что теперь ничего не будет настолько внутри.
Не думаю, что "вне" — это защита, что это уход, способ психологического совладания или бегство в виртуальную реальность. Я знаю, что "вне" не делает меня безразличной или жестокой. Но оно определяет свободу. Всегдашнюю свободу.
Поэтому так и живется — через неосознаваемую чаще всего призму. Наверное, я больше не буду пытаться быть внутри, потому что уж за столько лет пора принять, что "вне" — это и есть я, большая часть.
Тем не менее, я живая, и еще как. И люблю ничуть не меньше, чем остальные.
Просто это чувство жило во мне давно, очень давно, можно сказать, что оно было всегда. Оно со мной постоянно, иногда оно как бы отступает, когда я перегружена эмоциями или текущими делами. А иногда накатывает длительными, плохопереносимыми волнами. Оно похоже на неудовлетворенность собой, на легкое даже отвращение к себе и ко всему, что меня окружает. Как будто все не так. Как будто моя жизнь, ее повседневные составляющие — не те, не настоящие. А ведь этого не должно быть, ведь это же моя жизнь, и уж, кто как не я, выстроила свое пространство таким образом, что практически ничего мне не мешает менять все, что я хочу, по своему усмотрению.
Как будто все немного отравлено. И вроде бы — свобода выбрать любое действие, свобода распорядиться своей жизнью, вот она, а конкретные действия — какие? Встать и выйти на улицу? Закричать? Оказывается, этих действий не так много, если думать конкретно. В наиболее острые моменты этого состояния мне просто хочется выйти. Выйти наружу. Выпустить что-то. Я не всегда осознаю, что это чувство не имеет прямого отношения к текущему моменту, тогда я выхожу из того места, где я есть, ухожу от того человека, который находится рядом, неважно: выйти наружу. Иногда мне кажется, что, если бы, например, напиться, просто по-человечески нажраться, то стало бы легче, но я пробовала — ничего не выходит, я не выхожу, только хуже, поэтому я и не пью, в частности.
Еще чаще, гораздо чаще, я не выхожу из желания в действие, я ссылаюсь сама себе на погоду, неприятности, незавершенку, на ссоры с близкими, я подавляю, отвлекаюсь. Но это — как пружина, она все равно разжимается. Это чувство выносило меня из отношений, браков, из городов, из родов занятий. Оно не отпускало меня и в Непале и в Карпатах, и в море, и на высокой горе. И в медитации, и в какой-нибудь банальнейшей ссоре. Оно не исчезает от физической усталости, не зависит от наличия (отсутствия) денег.
Сартровская тошнота, то, что я так не люблю и в себе и в мире — мне хочется, чтоб все было просто и магично, честно и прямо, чтоб все шло от сердца и максимально храбро. И без надуманности и рефлексий. Но это и не мысли. Это именно чувство, плюс ощущения, плюс желания. Именно это чувство — главное в моей жизни. Оно командует всеми парадами. И я совсем его не знаю. Просто я четко вижу, что это вот — не то, это вот — не так, я задыхаюсь физически, сердце начинает стучать редко, я начинаю все время спать, и значит нужно все менять, нужно двигаться дальше, нужно выходить. И с ним ничего не поделать, не переключиться, не смириться. Это прямое знание, иррациональное, не имеющее логических оснований: мне — дальше, а куда — непонятно, но так вот — невозможно. Иногда я пытаюсь его изучать, не бежать от него, а находиться в нем, идти вовнутрь. Это неважно кончается, обычно, неконструктивно.
Единственное, что я научилась делать, — это очень честно спрашивать себя: что я сейчас хочу, и просто идти и делать это. Но и это у меня получается далеко не всегда. Наверное, то, чего я очень хочу, как-то прочно заблокировано. В мире осталось немного таких действий, которые я хотела бы сделать, но боялась. Крайне мало. А остальное я и не хочу. Может быть, в этом дело? Сделать то, чего боюсь больше всего, раз в это у меня все упирается? Картина такая: я гуляю вокруг горы и бешусь вокруг горы и сжигаю себя вокруг горы. Гора спит. И, в общем-то, понятно, где, в таком случае, выход. Монолог Магомета получился.
Голова Магомета лежала на подушке. На соседней спала Кира.
* * *
Светало, комната окрашивалась в оранжевый цвет, неестественно оранжевый, не приглушенный, как ему было бы положено, не мягкий персиково-розовый, а настоящий рыжий, без компромиссов. Ну не могла я тут заснуть. Мне нужно было уйти, хотелось сделать это незаметно, не прощаясь, не говоря ни слова, ничего не объясняя.
Мы приехали к ней молча, эта тенденция — молчать вдвоем — стала нашей своеобразной традицией. Мы целовались в такси, в лифте, бесконечно долго поднимающемся с глухим грохотом металлических винтов и тросов.
Сколько мы не виделись? Год? Меньше? Не созваниваясь, не обмениваясь смс. Мы читали друг друга в виртуальных дневниках, мы держали друг друга на дальнем прицеле, мы рассказывали истории наших встреч и расставаний, мысленно, просто так, без цели и смысла. А теперь мы лежали в одной постели. И мне, все-таки, нужно было уйти.
Я тихонько встала и прошлепала босиком на лоджию. Высоко. Подо мной раскатывалась в разные стороны до самого горизонта раннеутренняя Москва. Самый ее центр, неизбежно, методично наполнявшийся движением, резкими гудками машин, обрывками фраз, звуками музыки, запахами жареной ветчины из соседского открытого окна.
Потом вернулась в комнату тихо, на цыпочках. Никакой решимости. Я не могла ее разбудить. Не могла сейчас спокойно лечь рядом и заснуть. Получилось бы другое утро, уже проснувшееся вместе, уже меняющее все, уже наше с ней, уже…
Аккуратно сняла висящие на ручке беговой дорожки джинсы и рубашку, медленно, оглядываясь через плечо на спящую Киру, облачилась, почему-то вспомнив, что в армии на все это мероприятие положено сорок пять секунд, и я не уложилась, и сейчас громовой голос командира грозно и саркастично рявкнет: "Отставить!" Тихо усмехнувшись, я просочилась сквозь дверь, коридор, еще коридор, еще дверь, ванная, звук воды из крана показался мне слишком звонким. Плеснув в лицо пару раз ледяной водой, поперемещалась, поперетекала дальше, здесь многое изменилось, в доме Киры с тех пор, как я была здесь в последний раз. Тогда это была свежеотремонтированная квартира, наполненная запахами нового: краска, лак, немножко свежеструганой древесины. Давно. Я собиралась выйти, но все-таки заглянула в спальню. Спит. Иррациональное желание уйти было сильнее других голосов во мне. Уйти.
Я осторожно прикрыла дверь, замок щелкнул, заставив меня вздрогнуть. Неспавший больше суток мозг, нежно припудренный бессонницей, меланхолично насвистывал, именно насвистывал, пронзительную мелодию из "Шербурских зонтиков".
Охранник выхода, бывший еще несколько часов назад охранником входа, вежливо попрощался со мной, пожелав хорошего дня. Да, день обещал быть хорошим, подумала я с некоторой иронией. Яркое солнце не агрессивно, но смело швырнуло мне в лицо самый ослепляющий утренний луч. Я закурила, убрала зажигалку в карман джинсов и непроизвольно подняла глаза вверх, на ее лоджию. Кира стояла, положив голову на руки, внимательно наблюдая за мной, наверное. Без очков я не видела выражения ее лица. И пошла по направлению к метро, не оглядываясь. Почему-то то, что произошло этой ночью между мной и Кирой, было еще и изменой. Женьке.
* * *
Поделиться книгой: