* * *
Их смс-переписка с Катей не стала для меня неожиданностью. Я знала, что бывшая Женькина пассия так и не оставила надежд на воссоединение, несмотря на то, что прошло уже больше года с момента их расставания. Катя никогда не вмешивалась в наши отношения, не пыталась предпринимать никаких активных действий, это было не в ее характере. Она жила себе спокойно со своей новой девушкой, той самой Лидой, с которой она когда-то изменяла Женьке. Пусть эти, так нагло извлеченные мною из недр чужого мобильника, смс подтверждали, что речь идет не об измене, не о тайных свиданиях, но… Еще. Пока. Уже на следующий день речь могла идти о чем угодно. Мне были ясны и Женькины мотивации, и допускаемая мною ностальгия, и, вероятнее всего, их встреча не повлекла бы за собой никаких негативных последствий. Но.
После моего — очередного — на этот раз раннеутреннего бегства с полей наших сражений, когда, после прочтения этих смс, меня за каких-то десять минут — ураганным, наполненным адреналиновым стуком в ушах, импульсом — смело взрывной волной возмущения из ее дома, Женька позвонила Кате и спокойно объяснила, что их переписка ничего не значила, что она, Женька, оставит в своей душе только хорошие воспоминания об их с Катей долгом романе, что рисковать своими отношениями со мной она не собирается, потому что очень меня любит. Эту бальзамическую для ушей информацию я сочла недостоверной, услышав ее от Женьки, но, к моему удивлению, это оказалось правдой. Мой верный друг Светка подтвердила, что Катя, после телефонного разговора плакала весь день, жаловалась ей, Светке, на мировую несправедливость и выражала надежду на то, что любовь ко мне рано или поздно закончится, а она, Катя, может и подождать.
Тем не менее, алгоритм поведения "человека-процесса" не давал сбоев. Нет — надо, есть — пойдем дальше. И я понимала одно: как бы ни был дорог мне этот человек, нужно время, долгое время и многие выводы, чтобы семья в ее понимании стала семьей, любовь — любовью, смысл — смыслом.
* * *
Какого черта я согласилась на эту, заведомо провальную, авантюру? Зачем мы поехали вместе в Хорватию на так называемый отдых, так называемый "еще один шанс".
— Дай мне еще один шанс, последний, — Женька по своей старой традиции приехала без предупреждения, застав меня врасплох, руководствуясь непонятно какой уже целью. Может быть, ей катастрофически невозможно было принять тот факт, что предложила расстаться я, а не она, может быть, она действительно хотела попробовать все изменить.
Я уже не верила ни в какие "шансы". Они были у нашей пары, мы перепробовали, как мне казалось, все возможные способы, и сил оставалось все меньше и меньше, даже на то чтобы выдержать в нормальном тоне пятнадцатиминутный разговор. Я скучала по ней просто сумасшедше, ни одних отношений мне не было так жаль, как наших, я все еще любила ее, наверное, но мысль о том, что некоторое время спустя мы потеряем и последние крохи хорошего, что между нами останется только обида, злость, разочарование… Что, воспоминания друг о друге превратятся в калейдоскоп злых глаз, жестоких слов, бессильных слез отчаяния. Я не хотела доводить все до последнейшей из черт.
— Я не считаю, что между нами все кончено. Даже если ты этого действительно хочешь. Поняла?
Она потрясла меня за плечи, повалила на кровать, возникло такое чувство, что она буквально физически не хотела меня отпускать, выпускать из рук.
— Ну, скажи, что мы все еще пара!
— Думаешь, что, лежа на мне, ты убедительней? — пытаюсь обратить в шутку режущую остроту ее вопроса.
— Да, — улыбается она. — Ну, скажи. Молчишь? Давай поедем отдыхать. Если ты не хочешь пока возвращаться домой, то у нас, таким образом, будет реальный шанс побыть вместе. Я хочу доказать тебе, что я изменилась, что я могу измениться. Я действительно все поняла. Я во многом была не права. Я знаю, что делать, детка. Просто дай мне возможность тебе показать это. Ну пожа-а-алуйста. Скажи "да". Я устала все время слышать "нет".
— Я не знаю, мне кажется — это не лучшая идея.
— Почему? Мы не будем ссориться, не будем воевать. Поедем вдвоем. Просто отдохнем, отвлечемся от Москвы, от выяснений. Поедем вчетвером. Мы и Руслан с Антоном.
— Хорошо, — согласилась я, даже не успев понять — почему. Мне ведь искренне хотелось верить ей. И, когда я слушала ее слова, то эта горячая настойчивость, убедительность, особенно доходчивая на расстоянии в пару сантиметров, не оставляла мне шансов на сопротивление. — Давай попробуем. Хотя бы просто не ссориться.
— Я очень боюсь тебя потерять. Больше всего на свете.
Из моего молчания уже можно было строить высотные здания. Каждое несказанное слово — кирпичик. Тотальное "бесполезно" и такое же навязчивое "а вдруг?" Чего я ждала? Что она реально изменится? Что во мне случится землетрясение, которое разрушит в один момент длиннющую Китайскую стену, железный занавес, отделяющий мое сердце от нее? Чего мы ждали друг от друга? Чуда? Но чудесные деревья не могут вырасти из недоверия и усталости.
У Женьки в голове был образ меня: жесткой, упрямой, практически равнодушной, отвергающей ее попытки вернуть все назад. Ей казалось, что это она, именно она и только она борется за наши отношения.
У меня был образ ее: человека-процесса, который в момент "потерявши-плачем" способен на многое, причем искренне, но совершенно не умеющего жить вместе, сохраняя тепло, не способного думать о ком-то, кроме себя, забывавшего обо мне через пару дней после очередного кризиса. И, что самое страшное, мы обе были правы, у нас было миллион оснований считать так, подтверждений не нужно было искать, они болтались под ногами, задевали за рукава, лезли в глаза, как волосы на сильном ветру. Что она предлагала мне? На что я соглашалась? Мы плыли по течению не самой теплой реки, и она уносила нас все дальше и дальше от всех обетованных земель нашего возможного счастья.
Море. Здесь нет облаков, ни одного, даже самого маленького, и море адриатического цвета. Я подолгу смотрю вдаль, я зависаю в восхищенном "ох!", я забываю, о чем я думала еще пару дней назад — это было так далеко и давно, что не имеет значения.
Истрия — это полуостров в Хорватии, отсюда каких-то сорок километров до Италии, а я ни разу не была в Европе, поэтому немножко сравниваю все со своим Востоком, но параллели путаются от одуряющих запахов липы, сосен с огромными, в два кулака, шишками, здесь по-разному пахнет каждый метр пешей прогулки, воздух можно пить большими глотками, и смаковать послевкусие.
3:1 и мы в полуфинале. Мы смотрели матч на свежем воздухе в баре, и официант в то ли форменном, то ли национальном коричневом костюме, принося напитки, говорил: "Браво, Руссия!" Мы гордо улыбались, замирали на опасных моментах и совершенно замерзли под фиолетовым звездным небом, но дойти до номера и одеться было невозможно. Красивый орел-голландец в оранжевой футболке за соседним столиком хватался за бейсболку и нервно курил, а потом, за три минуты до конца матча, встал и удалился, похлопав в знак уважения. Кто из наших болельщиков сделал бы так же?
Здесь до ближайшего городка ездят маленькие, открытые, почти игрушечные поездики, такие как на ВДНХ, ты сидишь, упираясь коленками в желтую деревянную перегородку, и тебе снова десять лет, а вокруг синь, лазурь, зелень, яхты, паруса, все как бы камерное, уменьшенное, включая жилые дома, разноцветные нереальной чистоты авто, ставни на окнах, каменные стены. Венецианский стиль застройки городков, и вообще — здесь много Италии и итальянской речи, и торговцы с официантами говорят мне "чао!" а не "привьет, как дела?"
Еще несколько дней отдыха впереди, и я уже съела мороженое величиной с дом, а продавец, видя, как я не могу выбрать: лимонное ли, фисташковое, дынное, и киваю, а он все утрамбовывает эти шарики друг на друге, и окликает уходящую меня, чтобы бесплатно воодрузить сверху этой волшебной конструкции в хрустящем рожке еще и клубничное… Я ем его на площади у ратуши, глядя сначала на часы на башне — четыре, значит шесть в Москве — да что мне до того? — затем на каменные выбоины в стене, они старые, здесь все настоящее, здесь Европа — а значит дух заменен историей, дух истории, что — тоже дух, затем на море, затем на чайку, практически гипнотизирующую меня взглядом в полете, кругами, низко-низко, пикирует и передумывает, оставляя меня, я думаю: "мне хорошо… ведь мне же хорошо? Мне хорошо."
Мы не выясняли отношений, мы были аккуратны и устало-осторожны, потому что понимали, что к любому нечаянному слову может быть привязана растяжка от мины, поэтому мы много молчали, или болтали ни о чем с друзьями… Лучше покупать вино с осликом на этикетке, нырять в ледяной бассейн. Или вот так — смотреть вокруг, и видеть только красоту, и ни о чем не думать. Выбирать за кого болеть: за итальянцев или испанцев, есть персик, и ни одного облака на невероятно синем небе, на очень высоком небе, ни единого перышка…
И я все время чувствовала себя очень древней, а это значит — иное свойство печали.
И уже на второй-третий день стало ясно, что обойти все мины нам не удастся.
Мы отдыхали вчетвером, в соседнем номере разместились Руслан с Антоном. Их роман начался несколько месяцев назад, и это была их первая совместная романтическая поездка. Более красивую пару было трудно себе представить. Одного роста, высокие, стройные, темноволосые, Руслан короткостриженый, Антон — с полудлинными волосами, с креативной стрижкой, создающей впечатление шикарной небрежности, которую способен создать только настоящий профессионал.
— У нас сосед справа — латентный гей, точно, — сообщает Руслан по пути к лифту. Длинный коридор отеля гасит наши шаги мягким ковром, мы болтаем полушепотом, чтобы не будить заспавшихся отдыхающих.
— Почему ты так решил? — Женька рассовывает по карманам карточки и ключи.
— Он за нами следил, подслушивал, точнее. — Антон не выспался, поэтому говорит сквозь протяжный зевок, потягиваясь и делая несколько махов руками.
— Картины со стен сейчас посшибаешь, спортсмен.
— От спортсмена и слышу.
— Ну, расскажите лучше про соседа, — вмешиваюсь я. Мы входим в лифт, пожилая пара рассматривает нашу великолепную четверку. Интересно, в нас что-то выдает гей-компанию? Или они думают, что мы — гетеросексуальные пары. Кого бы из ребят я бы выбрала себе в таком случае? Наверное, все-таки, Руслана. Он выглядит немного посолидней. Мне становится смешно, когда я думаю, какая из нас могла бы получиться супружеская пара. Никакая. А вот дети были бы красивые. И от Антона тоже.
— Каждый раз, когда кто-то из нас выходит курить, он тут как тут, кашляет за перегородкой. Как будто он там все время сидит.
— Ну и пусть, на балконе не только геи могут покашливать, — резонно замечает Женька.
— Да не в этом дело, мы же себя иногда ведем. Ну… не совсем тихо.
— Не совсем прилично, ты хотел сказать, — Антон хохочет, приобнимая Руслана за плечо. Мы рассаживаемся за столиком, в ресторане практически никого, по-видимому, большинство гостей просыпаются несколько позже.
— Да, дорогой. Именно это. Точнее — совсем неприлично. А сегодня, представьте, выходим мы из номера, и он навстречу. И подмигивает Антону.
— Да не подмигивал он мне! У тебя паранойя! Тебе кофе налить? — Антон невозмутимо удаляется.
— Ты ревнуешь что ли? А сосед симпатичный? — одновременно спрашиваем мы с Женькой у Руслана.
— Нет, я не ревную, вот еще! Просто — обращаю внимание.
— Правильно, бди! А то они такие. Только отвернись, сразу же начинают перемигиваться с соседями. — Женька имеет в виду нас с Антоном под словом "они". Все-таки, их дружбе с Русланом уже несколько лет, а мы — я и Антон — относительно новые люди.
— Глупости какие! — мне сразу же хочется встать на защиту Антона, раз уж нас с ним так объединили. — Мало ли подмигивающих соседей. Он же в тебя влюблен по-настоящему. Это же видно! А ты?
— Я тоже. Он мне сразу понравился. С первого взгляда. И… — Тише, он идет сюда.
— Хорош! — отмечаю я. — Аполлон просто.
— А, по-моему, он чем-то похож на верблюжонка. Такого мультяшного.
Мы втроем прыскаем хохотом.
— Над кем смеетесь? — грозно вопрошает Антон. — Над собой смеетесь?
У Антона интересная профессия, он пишет песни. Музыку. Его подруга — тексты. И еще один друг — создает аранжировки и занимается продвижением их группового творчества в многочисленные ряды поп-артистов российской эстрады. Руслан иногда сетует на то, что Антон слишком много времени проводит со своим трудовым коллективом в ущерб их личному времени. Неделю назад они приняли серьезное решение жить вместе. И они прекрасно смотрятся. И редко ссорятся. На их фоне мы с Женькой выглядим заевшими друг друга супругами, которым бы, положа руку на сердце, рекомендован отдых в противоположных частях света. Длительный, причем.
Мы постукиваем вилками по тарелкам: пара напротив пары. Они передают друг другу соль, сахар, приносят фрукты и пирожные. Пинаются под столом. Деланно обижаются, отодвигаясь подальше друг от друга. Им хорошо вместе, и понятно, что это — не кратковременная связь, а отношения, у которых есть шанс продолжаться и дальше. Женька мрачнеет на глазах. Я слышу ее мысли, переплетающиеся с такими же невеселыми моими.
— Я за блинчиками, тебе принести?
— Будь добра.
Как гвозди вбили. Нет, мы старались перемещаться с нормальными выражениями лиц, не загружать своими проблемами Руслана с Антоном, скрывать напряжение и взаимное недовольство. После очередной послеобеденной игры в карты, пара на пару, проигравшие мальчики удалились в свой номер, подтверждать известную закономерность, следующую за невезением в картах. Женька, совсем скисшая во время сиесты, болезненно реагировавшая на каждый жест близости между ребятами, успела выпить несколько бутылочек пива и согнать своих мозговых тараканов на плац, выстроить их шеренгами и скомандовать: "Смирно!"
После ухода мальчиков в нашем номере воцарилось молчание. Полчаса. Час. Я шуршала страницами журнала, она валялась перед телевизором, не глядя в экран.
— Мы вернемся в Москву и расстанемся, — спокойно произнесла она.
— Почему? — самый, наверное, нелепый вопрос, который мог родиться в моей голове, но и самый честный. Ее слова материализовались сильным уколом в сердце, потом оно сжалось и медленно застучало под влиянием успокаивающих, дующих на больное, увещеваний разума: ну и правильно, и хорошо, я сама же этого хочу.
— Я так больше не могу! — Женька перешла в атаку, как обычно, что моментально вывело меня из состояния сожаления и даже ужаса в привычную уже отстраненность, выдрессированную многомесячным отчаянием. — Ты мне не улыбнулась ни разу за все это время (Неправда!) Ты обнимаешь и целуешь меня только в ответ, ты никогда не подходишь ко мне сама (Не так это! Я воспроизвела в памяти минимум десять моих инициатив за сегодняшний день). Ты холодная и жесткая со мной. Я устала биться лбом о стену. Тебе совершенно безразлично, что я чувствую! Ну что тебе еще надо? — Женька развела руками в обе стороны, тыча в пространство. По-видимому, оно и было тем самым "все для тебя".
— Я из сил выбилась делать для тебя все это! Но ты же даже "спасибо" не можешь сказать! (Неправда, я говорила и не раз). Ты не любишь меня! Может быть, тебе было удобно со мной, — тут она, по-видимому, все же поняла, что удобной такую жизнь назвать сложно. — Или не очень удобно, но не знаю что! Если бы ты любила меня, ты бы так себя не вела! Ты вечно недовольна мной, ты постоянно устаешь от меня! Я знаю, что, если бы мы не были сейчас в Хорватии, то все эти выходные я бы провела в постоянных звонках тебе, может быть, раз на пятнадцатый мне бы надоело слышать "нет"! Короче, я все поняла. Это, действительно, тупик, как ты и говорила.
И еще полчаса непрерывного обвинительного монолога.
— Думаю, возражать тебе сейчас бесполезно? — ну а что я еще могла сказать, услышав себя со стороны. Текст мой, от первого и до последнего слова. Именно это я и чувствовала в последние месяцы нашей совместной жизни. Только говорила об этом мягче, не обвиняя. Только, кроме констатации ее промахов и нежеланий, старалась вставлять равноценную речь о своих недостатках. Только вместо ее "постоянно" и "всегда" в моих монологах часто звучало: "Ты, конечно, очень многое делаешь для наших отношений", "Ты бываешь такой любящей и внимательной иногда". Я видела ситуацию с двух, трех, четырех сторон, во всяком случае, пыталась, а она нет. И что это меняло? Ровным счетом — ничего.
Она боролась за наши отношения, когда я уходила. Она, действительно, прикладывала усилия, реально пробивала стены моей защиты. Но не было главного — действий после битвы. Я слышала одно и то же, одни и те же слова о понимании, об изменениях, но, возвращаясь, видела, уже несколько дней спустя, что все остается по-прежнему. Ее мир, покачнувшись, оставался неизменным, в нем совершенно не было место для меня. И сейчас во мне рождалась океанская волна бессилия такой высоты, что слова застряли намертво у меня в горле соленым жестким комком.
— Ну, прости меня, — это все, на что я была способна. Еще подойти и обнять. Женька расплакалась. От жалости к себе, наверное. В ее голове сложилась совершенно законченная картина тотальной мировой несправедливости, состоявшая из нескольких крупных мазков последних дней, и совершенно не проявлявшая ничего из того критического времени, когда холодной, жесткой и безразличной была она.
Мой порыв не был продиктован жалостью, или сочувствием. Просто, сделала то, чего сама ждала от нее все то время, когда подобные монологи висели у меня на кончике языка. Она редко говорила "прости", она агрессивно доказывала мне свое право вести себя тем или иным образом, любая попытка сказать ей, что я чувствую себя абсолютно одинокой рядом с ней, что в моменты, когда мне нужна ее поддержка, я вижу только ее спину, что мне просто ее не хватает, заканчивались только одним: тупиком. Теперь в нем оказалась и Женька. И тот факт, что в схожей ситуации она приняла решение, за которое она все это время так несгибаемо осуждала меня, расставляло все по своим местам.
Я не понимала, зачем, расставаясь, топить друг друга в обвинениях. Зачем доказывать свою правоту, если решение уже принято? Несмотря на такое желание, взращенное обидой, неужели сложно понять, что все обвинения, все злые слова летят в лучшем случае в пустоту, а обычно — бумерангом возвращаются к самому же обвинителю.
Это, действительно, было похоже на конец. То, что я чувствовала все это время… Ты копаешь небольшой совковой лопатой огромную яму, день, другой, восемнадцатый… Сделанная тобою работа практически отняла у тебя силы, ладони в кровавых мозолях, несмотря на защитные рукавицы. И вот, одним прекрасным утром, когда ты понимаешь, что этот котлован десятиметровой глубины и пятидесяти шагов в длину и ширину закончен, ты выходишь полюбоваться делом рук своих. И видишь, что он засыпан глиной, песком и камнями. Пьяный сосед по ошибке завез стройматериалы не туда, куда нужно. Вот это, примерно, то самое чувство, которое возникало у меня после очередного Женькиного "ты постоянно" или "ты ни разу, а я…". В общем-то, это — желание задушить соседа. Расплакаться. Взорвать все к чертовой матери! Разбежаться и — лбом об стену.
Так и я. И, теперь уже, она.
На следующий день мы продолжили "отдыхать", мы старались вести себя по-человечески, большую часть времени вообще не разговаривая друг с другом. На фоне изумительной природы, уникальной красоты пейзажей, наше лето закончилось в самом разгаре. Я прерывала свои внутренние монологи: бесполезно, бесполезно, нет никакого смысла. Все закончилось, и все, что мы можем, это не отравлять еще больше и без того ядовитую смесь, осевшую плотным осадком в наших сердцах.
Руслан с Антоном, конечно же, видели, что с нами происходит.
— Я знаю, что вы решили расстаться, — Руслан позвал меня поболтать в баре, уютном и совершенно пустующем в полдень. — Но, мне кажется, что вы обе не правы.
— Знаю, тут уж не до правоты, поверь мне.
— Я слышал, как вы кричали вчера друг на друга.
— Сквозь стену? Ужас. Мне стыдно.
— Да брось, разве это важно? Может быть, тебе, все-таки, сделать сейчас какой-то шаг навстречу? Ей же трудно. Нет, я понимаю, что и тебе нелегко, — отреагировал он на мой моментально вспыхнувший взгляд. — Вы обе запутались. Обе устали. Может быть вам нужно немного отдохнуть? Или, наоборот, простить друг друга и все начать заново. Ведь вы же любите. Неужели так все и закончится? Если не вы, то кто? Я видел Женькиных бывших, они, ну ты же понимаешь, ни в какое сравнение…
— Спасибо.
— Я просто констатирую факт. И тебе с ней тоже очень повезло. Она же хороший человек, умная, интересная, она любит тебя. Ну, пусть у нее иногда несносный характер. Да, она любит, чтобы все было так, как она хочет. Но и ты же не сахар.
— Да, понятно, — протянула я. — Мне тоже очень жаль. Но я совсем не могу сейчас ни разговаривать, ни простить, ни сделать шага навстречу. Ты не представляешь, как мне не хочется принимать, что это — все.
— Ну, мне кажется, что вы должны это пережить. Только терпением, пусть иногда и в ущерб себе. Отношения того стоят, понимаешь? Взаимных уступок, компромиссов. Знаешь, как я устал от одиночества. И мне не всегда и не все нравится в Антоне, и мы тоже ссоримся и устаем друг от друга. Но все это лучше, чем никого не любить и быть одиноким.
— Думаешь? А мне иногда уже так не кажется.
— Не спеши с выводами, я тебя прошу. Ломать легче, чем строить. Все неприятности и ссоры пройдут. А вы останетесь. Я в вас верю.
Мы чокнулись стаканами с томатным соком, думая каждый о своем.
* * *
Я стала просыпаться ночами от несказанных слов, казалось, что огромный ком обиды не дает дышать, давит на сердце. Женька спала рядом. Я смотрела на нее, и мне хотелось плакать. Еще — ударить ее. Встряхнуть. Связать, заклеить ей рот скотчем и заставить услышать себя. Вместо этого я пыталась выровнять сбившееся, быстрое и поверхностное дыхание, потом уходила курить, потом ворочалась, ворочалась в темноте, пытаясь простить, простить ее и себя.
Усталость. От совершеннейшей бессмысленности всей этой гонки непонятно за чем, по большому счету. От всех незнакомых девушек, которых я могла бы любить, или спать с ними, и от мужчин, с которыми у меня уже не может быть ничего: ни любви, ни секса. Я никого не хотела. От того, что мне до чертиков, до озверения, до пьяной бы (но не помогает алкоголь, точно не помогает) истерики нужна семья, моя семья, мой дом, мое место, где вокруг будет все — мое, не чужое, не взятое напрокат под залог кратковременной любви и неоправданных надежд. От воспоминаний о Кире, так некстати лезущих мне в голову в самые неподходящие моменты, когда я наиболее уязвима.
Я хочу остановиться! Стоп-машина! — повторяла я самой себе, стоя босиком на балконе маленького уютного отеля. Теплая летняя ночь была так несправедливо, так несвоевременно хороша. Звездное небо над головой и моральный закон во мне не уставали удивлять меня, как и Канта несколько столетий назад. Тишина. В воздухе, наполненном сотней чудесных запахов, пением птиц, редкими звуками проезжающих где-то далеко автомобилей, разливалась беспечность. Так жестко контрастирующая с давящей бетонной тяжестью на моем сердце.
Прозрачная белая занавеска, отделяющая меня, переминающуюся с ноги на ногу с сигаретой в руке, от спящей Женьки, едва заметно шевелилась от теплого ветра. Я перегнулась через перила балкона, потом резко выпрямилась. Сжатая пружина внутри требовала действий, действий… Но — смысл?
Поделиться книгой: