Помоги проекту - поделись книгой:
Прокламация принца Оранского от 16 октября 1830 г.[276] была еще одной попыткой сохранить за Оранской династией бельгийские провинции. В этой прокламации он, идя на дальнейшие уступки, признавал независимость Бельгии и выражал готовность стать во главе бельгийского национального движения и подчиниться решению свободно избранного конгресса. Король Вильгельм не одобрил этой прокламации и объявил ее недействительной. В донесении из Гааги от 26(14) октября 1830 г. Гурьев, анализируя последствия и влияние этой прокламации на внутреннее положение Бельгии, писал: «Надежды, которые его высочество принц Оранский возлагал на впечатление от этой прокламации, далеко не оправдались… мы не видим никаких признаков того, что его прокламация вызвала в Бельгии хотя бы малейшее благоприятное для него движение, которым он мог бы гордиться. Напротив, его прокламация увеличила дерзость Временного правительства… Пока революция продолжает развиваться среди смятения идей и прискорбнейших эксцессов. В некоторых провинциях установилась система грабежей, целью которых является не только личная месть, но и бессмысленное разрушение наиболее прекрасных мануфактурных и промышленных заведений… Революционеры твердо придерживаются плана дойти до берегов Мааса, который они называют своей естественной границей; а пути к его осуществлению тайно подготовляются их эмиссарами, которые уже широко проникают по направлению к северу и, разжигая преимущественно религиозную вражду, стараются вызвать волнение умов и восстание»[277]. Эта депеша свидетельствует о страхе и панике, которыми были охвачены правящие круги Нидерландского королевства в октябре 1830 г.
В другой депеше, датированной 21(9) октября 1830 г., Гурьев сообщал о послании короля, с которым он обратился к Генеральным штатам по поводу прокламации принца Оранского от 16 октября. В этом послании король «устанавливает факт разделения королевства на две части». Однако революция продолжалась, и это с горечью вынужден был признать царский дипломат: «Все возрастающее возбуждение населения в Антверпене заставило коменданта крепости генерала Шассе объявить осадное положение. Тем более критическим становится положение его королевского высочества, который в настоящее время не может выбрать себе для резиденции другого места. Он не может ни вернуться в Голландию, не возбуждая там резкого неудовольствия, вызванного его прокламацией, ни обосноваться без риска в каком-либо городе восставших провинций»[278].
Этой прокламацией принца от 16 октября был недоволен и русский император Николай I. В письме министра иностранных дел России К.В. Нессельроде от 5 ноября (24 октября) 1830 г., адресованном Гурьеву, говорится: «Та депеша, которая дает отчет о решении его высочества принца Оранского признать независимость и стать во главе движения, волнующего эту провинцию, должна была, конечно, произвести на нашего государя глубокое и тягостное впечатление»[279].
25 октября голландский король признал недействительной прокламацию принца Оранского и отстранил его от должности генерал-губернатора бельгийских провинций. Принц покинул Антверпен, которому угрожала опасность со стороны восставших, и получил предписание короля немедленно покинуть страну и уехать в Англию. Вскоре после отъезда принца Антверпен пал, голландские войска снова потерпели поражение. Подробное изложение этих событий находим в донесении Гурьева Нессельроде от 28 (16) октября: «Вчера, в то время, когда часть гарнизона сделала вылазку из города против инсургентов, пал город Антверпен вследствие предпринятой народом атаки на внутренние ворота крепости. Гражданская гвардия, не будучи в силах сдерживать натиск простонародья, сдала оружие. После этого голландские войска, подвергавшиеся со всех сторон отдельным нападениям и державшиеся в течение всего утра, были принуждены оставить свои позиции и укрыться в крепости. Немедленно, воспользовавшись внутренним переворотом, восставшие под началом генерала Меллине, вступив через Малинские ворота, овладели городом… Падение этого города открывает Северный Брабант для вторжения восставших. Следует опасаться, что за Антверпеном последует Маастрихт, который еще более ненадежен по своему положению и характеру гарнизона, состоящему на треть из бельгийцев»[280]. В заключение Гурьев с нескрываемым опасением писал о том, что революция продвигается гигантскими шагами дальше к северу с такой смелостью, обилием средств и искусством, что попытки слабого и беспомощного правительства бороться с ней будут напрасны. Пока державы придут между собой к соглашению и выберут Париж или Лондон как место, где можно было бы созвать конференцию для умиротворения Нидерландов, другие события, развиваясь с ужасающей быстротой, вероятно, опять опередят их[281].
Положение в бельгийских провинциях продолжало оставаться напряженным. После Антверпена 6 ноября пал Ардепбург, в городе Слуйсе повстанцы сняли с колокольни брабантское знамя и отправили его королю[282]. Маастрихт по-прежнему был осажден. В этой сложной обстановке должен был начать свою работу Национальный конгресс.
Прежде всего необходимо было провести выборы депутатов в конгресс, но каким образом? Действовавший с 24 августа 1815 г. закон о выборах в Генеральные штаты был законом цензитарным, причем ценз был неодинаковый для различных округов. Так, в некоторых округах Люксембурга ценз равнялся 13 флоринам уплачиваемого налога, в департаменте Эно, в обеих Фландриях и в Брюсселе он доходил до 150 флоринов.
Временное правительство, чтобы не затягивать выборы, решило провести их на основании установленного ценза для выбора депутатов в Генеральные штаты. Во введении к постановлению от 10 октября Временное правительство оговаривало, что в данных условиях необходимо немедленно ввести новый порядок выборов, который стали называть «капасситарным», т. е. право голоса предоставлялось не на основании одного имущественного ценза. Седьмая статья резолюции гласит: «Избирателями могут быть без всякого имущественного ценза все лица, удовлетворяющие первым двум требованиям третьей статьи (лица, родившиеся в Бельгии или принявшие бельгийское подданство, а также лица, прожившие не менее 6 лет в Бельгии), имеющие 25 лет от роду»[283].
На основании этого постановления и были проведены выборы в Национальный конгресс. Большинство Национального конгресса состояло из католиков и дворян. Все члены Временного правительства вошли в его состав, за исключением де Поттера, который отказался быть избранным, хотя его кандидатуру предложила группа из 19 духовных лиц провинции Эно.
27 октября Национальному конгрессу был представлен проект конституции. В комиссию, занимавшуюся выработкой этого проекта, вошли Ван Менен, Герлах, Бгос старший, Лебо, Бларньи, Зюд, Матье, Поль Дево и Нотомб. Одним из наиболее дискутируемых вопросов был вопрос о форме правления. Комиссия высказалась в пользу монархической системы, а также за двухпалатную систему и предложила две системы назначения сенаторов. По одной системе назначение сенаторов исходило от главы государства, по другой — сенаторы должны были избираться. Их избирателями могли быть только лица, платившие не менее 1000 флоринов налога с недвижимого имущества, находившегося в пределах Бельгии.
Когда на заседании Временного правительства был зачитан проект конституции, де Поттер с грустью и нескрываемым разочарованием воскликнул: «Стоило проливать столько крови из-за таких пустяков!»[284]
19 октября 1830 г. де Поттер писал: «Мои принципы, принципы простого гражданина, хорошо известны: они демократические; по убеждениям, которых я никогда не скрывал, я республиканец… Я не подчинюсь даже заранее тому, что решит Национальный конгресс, воля народа для меня высший закон. Если принятая форма правления мне не подойдет или избранный глава не таков, каким бы я желал его видеть, я встану в оппозицию, как я это всегда делаю, а если я не нравлюсь, я во второй раз подвергнусь изгнанию!»[285]
31 октября де Поттер издал манифест под названием «Политическое кредо» («Profession de foi politique»). Этот документ — свидетельство политических воззрений бельгийского демократа и заслуживает того, чтобы остановиться на нем подробнее. «Республика, как бы ее ни назвали, хотя бы, например, Бельгийский союз, — заявил здесь де Поттер, — по-моему, самая подходящая форма для бельгийцев. Простые, работящие и расчетливые, они обойдутся без придворной пышности… я уже сказал, что революция, совершенная народом, должна обернуться всецело в пользу народа: а это будет и может быть только тогда, когда ему предоставят право самому назначать своих магистратов и установят поистине народное обложение налогами и когда действительное уменьшение налогов явится прямым следствием уменьшения государственных расходов»[286].
Ратуя за установление республики, де Поттер успокаивал колеблющихся: «Тем, то боится этой формы правления, и тем, кому мерещится, что на Бельгию уже наступают армии прежних членов Священного союза, чтобы водворить в ней конституционную монархию, я без колебания отвечу: "Вы уже сделали довольно: вы даже сделали слишком много, чтобы навлечь на себя весь их гнев и всю их месть. Выгнать голландского короля, которого они вам поставили; отделить Бельгию от Голландии, которые они соединили, — это такие преступления, которые они вам никогда не простят. И если они вас не накажут, то только потому, что политика и внутреннее положение этих государств не позволят им сделать это. Если вы сможете основать республику, сильную своей свободой, своим благосостоянием и национальным духом, это будет, конечно, одним преступлением больше, которое не сделает вас более виновными в глазах королей, но которое поставит вас во главе народов"»[287].
Де Поттер наивно полагал, что Франция и Англия поддержат образование бельгийской республики, нужно только самим бельгийцам приложить немного усилий и учредить республику. Вот что писал де Поттер в манифесте по этому поводу: «Бельгийцы! Все соседи зорко смотрят на нас: Франция и Англия уже приветствуют республику, которая должна установиться при их поддержке. Не будем же делать себя посмешищем Европы и нашего потомства, ответив на эти благородные чаяния составлением сухих и бесцветных хартий, этих обманчивых конституций, которые до сих пор служили только для того, чтобы временно ослаблять благородные порывы революционных движений народов, после чего появляется необходимость в новых революциях»[288]. В заключение своего манифеста де Поттер, обращаясь к народу, призывал: «Народ! Будь бдителен! Положение, которое ты займешь в тот момент, когда твои депутаты будут обсуждать образ правления, решит твою судьбу. Будь тверд и хладнокровен. Не давай салонным интригам ссылаться ни на твое равнодушие, чтобы доказать, что тебя легко обмануть, ни на насильственные действия, чтобы доказать необходимость посадить тебя на цепь. Добиваясь только прав, ты их, конечно, получишь, потому что истинная воля народа всегда является верховным законом: при королях этот закон выполняется путем революций, при республике он заполняет собой революционные бездны. Единение, настойчивость и благо народа — вот наша цель; справедливость, сила, общественный порядок — вот средства для ее достижения»[289].
Эти призывы де Поттера оказались гласом вопиющего в пустыне. В Национальный конгресс не был избран ни один человек из народа, хотя решающую роль в революции сыграли беднейшие слои населения. Рабочий класс Бельгии не имел еще своей политической организации, массовое пролетарское движение только зарождалось, поэтому плодами победы революции воспользовалась буржуазия, захватив власть в свои руки.
По данным Варньи, очевидца событий, в дни революции с 25 августа по 29 сентября было убито 456 и ранено 1226 человек (эти данные приведены в приложении к книге воспоминаний Варньи)[290]. Из этого числа жертв было несколько десятков представителей буржуазии: 2 бумагопромышленника, 1 ювелир, 4 рантье, 22 торговца[291]. Среди убитых и раненых было много интеллигентов: 25 художников, 1 музыкант, 1 скульптор, 13 адвокатов[292]. Основную массу погибших и раненых составляли рабочие (среди которых было больше всего ткачей, печатников, токарей, каменщиков) и ремесленники различных профессий (кожевники, краснодеревщики, бондари, шляпники, корзинщики и т. д.). И донесения царских дипломатов Гурьева и Голицына, и пресса того времени убедительно свидетельствуют о решающей роли народных масс в бельгийской революции. Правда, Гурьев и Голицын называют в своих депешах народ «чернью», «толпами бандитов», «разбойниками» и «негодяями». В устах царских дипломатов, смертельно напуганных французской Июльской, а теперь еще и бельгийской революциями, такие эпитеты вполне объяснимы. Почти в таком же духе отзывалась о бельгийских народных массах голландская и бельгийская пресса, парижская «Journal des debats» и русская газета «Московские ведомости».
Созыв Национального конгресса был назначен на 10 ноября.
Когда конгресс приступил к работе, Временное правительство сложило с себя возложенную на него революционным народом власть, но конгресс продлил его полномочия. Один только де Поттер вышел из состава Временного правительства, заявив, что уходит, так как не видит возможности убедить конгресс в превосходстве республиканского образа правления.
18 ноября конгресс единогласно признал независимость Бельгии с сохранением связи между Люксембургом и Германским союзом[293]. 22 ноября 174 голосами против 13 конгресс высказался за конституционную наследственную монархию. 23 ноября Константин Роденбах внес предложение, чтобы Оранский дом навсегда был исключен из числа претендентов на бельгийский престол. Обсуждение этого вопроса затянулось на два дня, и в результате предложение было принято 161 голосом против 28[294].
Хотя Национальный конгресс высказался за конституционную монархию, сторонники республики все еще не теряли надежды. В Брюсселе была создана Ассоциация независимости, имевшая отделения в ряде городов страны. Ассоциация повела пропаганду в пользу республиканской формы правления. Президент брюссельской Ассоциации де Поттер, вице-президенты Лебруссар и Феньо 15 февраля 1831 г. послали конгрессу петицию в пользу республики. Петиция заканчивалась словами: «Да здравствует независимость! Да здравствует республика!»[295] Однако эту петицию конгресс оставил без внимания.
24 февраля[296] на должность регента временно, до избрания короля Бельгии, был назначен барон Сюрле де Шокье. С этого момента Ассоциация независимости прекратила свои заседания. В последнее время члены Ассоциации заметили, что на их заседаниях, проходивших в кафе на улице Бержер, стали появляться подозрительные личности специально для того, чтобы учинять скандалы и срывать собрания. На одном из таких собраний де Поттеру была подстроена настоящая засада, и он избежал ее только потому, что не пришел на это собрание[297]. Несколько дней спустя после описанного происшествия де Поттер уехал в Париж. Объясняя причины своего добровольного изгнания, он прямо говорил об умышленном бездействии властей в связи с инцидентом. В одном из писем в газету «Le Belge» от 24 февраля де Поттер с горечью писал: «Когда утрачивается всякая мысль о порядке; когда честным людям приходится иметь дело с гнусными противниками; когда народ позволяет обманывать и водить себя за нос до такой степени, что идет заодно со своими злейшими врагами и против тех лиц, которые готовы отдать все свои силы, чтобы отстоять хоть частичку народного счастья, — тогда всякому уважающему себя человеку приходится, как это ни больно, оставить арену интриганам и, сожалея об обманутых, удалиться — что я и делаю»[298].
Поведение де Поттера во время революции 1830 г. было довольно противоречивым. В сущности он не был достаточно активным человеком, не обладал и качествами государственного деятеля. Бесспорно, де Поттер пользовался огромной популярностью. Именно благодаря этой популярности Временное правительство постаралось привлечь его на свою сторону. Непонятно, почему де Поттер отказался от участия в Национальном конгрессе, где он мог бы свободно защищать свои идеи. Будучи прежде всего теоретиком и кабинетным ученым, де Поттер при первых же трудностях падал духом. Но как бы то ни было, фигура де Поттера представляется очень интересной, и вопрос о его взглядах и его роли в истории Бельгии еще ждет своего исследователя.
Заседания Национального конгресса, обсуждавшего вопрос о будущем короле Бельгии, не успокоили бельгийские провинции. Во многих городах продолжались волнения. В Малине, Ипре и Монсе была разрушена часть домов богатых буржуа, в Намюре группа волонтеров пыталась провозгласить республику, в Генте были опустошены фабрики[299]. В депеше от 24(12) ноября царский дипломат Гурьев сетовал на опасное соседство с Францией.
«… К несчастью, нет возможности изолировать эту страну от коварного соседства французских революционеров, действующих против бельгийской нации и даже против самого Временного правительства. Они, очевидно, намерены всеми имеющимися в их распоряжении средствами воспрепятствовать установлению какого бы то ни было порядка в Бельгии, для того чтобы смутой и беспорядками заставить ее быть заодно с ними. Вопреки повторным распоряжениям Временного правительства не допускать больше помощи людьми и вооружением, поступающими со стороны Франции, толпы французов, после предварительной посылки ружей, продолжают переходить границы и насильно становятся в ряды инсургентов»[300].
Конституция, принятая конгрессом, была опубликована 7 февраля 1831 г. С формальной точки зрения эта конституция была самой либеральной хартией на континенте и в дальнейшем послужила образцом для конституций Италии, Румынии, Греции, Испании и Португалии. «Все власти исходят от народа», — гласил § 25, но далее этот «народ» ограничивался лишь небольшим кругом собственников, так что под нацией бельгийская конституция подразумевала буржуазию, и положение о равенстве всех бельгийцев перед законом следовало понимать лишь в условном смысле. Законодательная власть принадлежала королю, палате депутатов и сенату коллективно (§ 26), причем право инициативы имеет каждый из трех источников законодательной власти (§ 27). Но чтобы придать больше авторитета и силы национальному представительству, был введен пункт английского происхождения, гласивший, что «всякий закон относительно контингента армии должен быть сначала вотирован палатой депутатов. Законодательной власти принадлежит право контроля над политическими действиями, финансовой и административной политикой правительства». Один депутат приходился на 40000 жителей и один сенатор — на 80000, срок депутатских полномочий определен был в 4 года, а сенатских — в 8 лет[301]. Каждая палата обновлялась по истечении половины этого срока по группам провинций: в одну входили Антверпен, Брабант, Западная Фландрия, Люксембург и Намюр, в другую — Эно, Льеж, Лимбург и Восточная Фландрия. Основная борьба разгорелась по пунктам, устанавливавшим условия участия в выборах и условия избираемости. Несмотря на свободы, предоставленные личности и обществу бельгийской конституцией, в этих пунктах особенно ясно сказался ее узкоклассовый характер. Депутаты и сенаторы выбирались посредством прямых выборов из лиц, удовлетворявших условиям ценза, дававшего право участвовать в выборах. Ценз не должен превышать 100 флоринов прямых налогов и быть не ниже 20 флоринов. Сенаторы выбирались теми же избирателями, что и депутаты, но кандидаты в сенат должны были быть не моложе 40 лет и платить не менее 1000 флоринов прямых налогов.
Каковы же были гарантии личной свободы согласно бельгийской конституции? § 7 конституции гласил: «Никто не может быть преследуем, кроме как в случаях, предусмотренных законом». Далее: «За исключением ареста на месте преступления никто не может быть арестован без мотивированного приказа судьи, приказа, который должен быть подписан в момент ареста или не позже, чем через 24 часа». § 10 провозглашал неприкосновенность жилища: «Обыск не может быть произведен, кроме случаев, предусмотренных законом и предписанных законом»[302]. Один из пунктов конституции декларировал, что все бельгийцы равны перед законом, но это положение, как и многие другие, отнюдь не противоречило тому, что с принятием конституции в Бельгии устанавливалась настоящая буржуазная олигархия. Все эти принципы свободы личности, неприкосновенности жилища, свободы собраний, союза и т. д. не помешали бельгийскому правительству в марте 1848 г., в условиях начавшейся революции в Европе, прибегнуть к репрессиям против демократов и в первую очередь против иностранцев. Как известно, одним из первых этим репрессиям подвергся К. Маркс, живший в это время в Брюсселе. В квартире Маркса был произведен обыск. Сам он был арестован под лживым предлогом отсутствия у него документов. В своих работах: «Преследование иностранцев в Брюсселе»[303], «Бельгийские избиения»[304], «Образцовое государство» Бельгия»[305] и др. — Маркс подверг острой критике и разоблачению установившиеся к тому времени в Бельгии порядки под эгидой опубликованной в 1831 г. конституции.
Принятие Национальным конгрессом бельгийской конституции не означало еще завершения борьбы бельгийцев за свою независимость. Предстояла Лондонская конференция, которая должна была окончательно решить судьбу Бельгии.
Международно-правовому признанию образовавшегося в процессе революции самостоятельного бельгийского государства предшествовала сложная дипломатическая борьба, развернувшаяся на Лондонской конференции держав в 1830–1831 гг. Документы Архива внешней политики России позволяют раскрыть позиции царской дипломатии, а косвенно также позиции Англии, Франции, Австрии и Пруссии в вопросе о признании независимости Бельгии. В депешах русского посланник а в Нидерландах графа Н.Д. Гурьева и русского посла во Франции графа К.А. Поццо ди Борг о русскому послу в Лондоне князю X.А. Ливену и министру иностранных дел России графу К.В. Нессельроде содержится немало ценных сведений, раскрывающих сложную игру европейских дипломатов в бельгийском вопросе[306]. Большой интерес представляют дипломатические документы, касающиеся основ разделения двух государств, заметки о границах между Бельгией и Голландией, депеши Ван де Вейера, исполнявшего обязанности бельгийского министра иностранных дел, лорду Пальмерстону, обращения Временного правительства Бельгии к представителям на Лондонской конференции, секретные «Заметки о положении Бельгии и ее чаяниях»[307], автор которых остался неизвестным. Кроме того, в архиве сохранились номера бельгийских газет, посылавшихся в русское министерство иностранных дел и освещавших наиболее важные события в Бельгии и Голландии в этот период. Интересны также отдельные номера голландской газеты «La Haye»[308], в статьях которой содержались резкие нападки на восставших бельгийцев.
Нидерландский король Вильгельм I, убедившись в том, что он не способен подавить революцию собственными силами, вынужден был обратиться за военной помощью к четырем великим державам Европы — Англии, России, Австрии и Пруссии, которые на Венском конгрессе добились объединения Бельгии с Голландией в единое Нидерландское королевство, отводя ему роль государства-барьера на границе с Францией. В донесении от 2 октября Н.Д. Гурьев писал Нессельроде: «Все меры правосудия, убеждения и силы, которые до сих пор были применены, чтобы успокоить заблуждения умов, подверженных влиянию крамолы, оказались бесплодными. При таком положении вещей правительство считает себя бессильным прекратить восстание. Оно взывает поэтому к державам, чтобы они спасли, если есть еще время, свое создание и подавили заразу революционных учений в одном из его наиболее грозных очагов»[309].
В личном письме Николаю I нидерландский король также писал, что смута в Бельгии далеко еще не достигла своего предела и, несмотря на предпринятые меры, размеры бедствия сделали эти усилия бесплодными. Вильгельм I подчеркивал, что вопрос о военной помощи касается не только его собственных интересов, но и интересов всей Европы. Нидерландский король утверждал, что, предоставленное самому себе, «восстание в королевстве явится …серьезной опасностью, что оно парализует назначение Нидерландов в европейской системе» и что «присутствие союзных войск на территории Нидерландов можно будет согласовать с сохранением общего мира»[310].
Нидерландский поверенный в делах в Петербурге О. Сюлливан де Грасс должен был предложить всем четырем кабинетам «предварительно сговориться о мероприятиях»[311] по подавлению мятежа в Бельгии. Иными словами, речь шла о военной интервенции.
Представляется важным выяснить, какую позицию занял каждый из европейских дворов в вопросе о военной интервенции в Бельгии. Документы АВПР позволяют наиболее полно осветить политику России в бельгийском вопросе.
В ответ на послание нидерландского короля русский император Николай I писал: «Интересы всех правительств и мир всей Европы затрагиваются событиями в Бельгии. Проникнутый этими убеждениями, я готов выполнить в согласии с моими союзниками взятые на себя обязательства во всем их объеме и в части, касающейся меня, я не колеблюсь ответить на призыв Вашего Величества: уже отдан приказ, чтобы были собраны необходимые войска»[312].
Русское правительство сразу же было готово поддержать план интервенции. В донесении из Гааги от 5 октября царский дипломат Гурьев высказывал мысль о неизбежности военной интервенции. Он писал о том, что в этой ситуации, по его мнению, без интервенции в Нидерланды не обойтись, ибо авторитет короля уже не действует в бельгийских провинциях. Гурьев серьезно опасался, что через несколько дней вся линия европейских укреплений городов окажется во власти мятежников и, следовательно, в распоряжении Франции[313].
На докладе вице-канцлера Нессельроде от 8 октября 1830 г. по бельгийскому вопросу царь наложил следующую резолюцию: «Я считаю, что буду там бороться не против Бельгии, а против всеобщей революции, которая все приближается, и скорее, чем это думают, она будет угрожать нам самим, если увидят, что мы дрожим перед ней»[314]. Несколько недель спустя, на докладе Нессельроде от 30 октября по тому же вопросу царь сделал такую пометку: «Нет возможности отступать: взять инициативу — это вопрос нашей чести, следует поэтому, чтобы вы изготовили ноту трем правительствам, настаивающую на необходимости воздвигнуть вооруженный барьер против угрожающей все воспламенить революции, а для этого я, кроме причитающегося с меня контингента, двину 150 тысяч человек, которые перейдут границу, как только хотя один француз вступит в Бельгию»[315].
Царь был убежден, что если на границах Франции появится 20-ти тысячная армия «красных мундиров», то этого будет достаточно для усмирения французов и бельгийцев. Вместе с тем Николай I объявил английскому правительству о своей готовности немедленно выставить армию в 60 тыс. человек для поддержания вместе с союзниками «соединения Бельгии с Голландией» [депеша Нессельроде от 1(13) октября 1830 г.][316]. Таким образом, из этих документов явствует, что Николай I в первый момент готов был предоставить войска голландскому королю для подавления мятежа. В депеше министерства иностранных дел России от 31(19) октября 1830 г., адресованной русскому посланнику в Нидерландах графу Гурьеву, было сказано о том, что русский император приказал сформировать армию, готовую перейти границы империи по первому сигналу при условии, чтобы с его действиями полностью совпадали действия союзных держав.
Однако уже в то время Нессельроде выражал беспокойство в связи с позицией французского правительства, «намеревающегося оказать сопротивление даже силой оружия всякой попытке иностранной державы бороться с бельгийской революцией»[317]. «Таким образом, — продолжал Нессельроде, — посылка помощи королю Нидерландов поставит нас перед выполнением двойной задачи: помочь ему привести к послушанию его восставших подданных и не допустить, чтобы наша интервенция привела к всеобщей войне. Но для достижения этой цели необходимо сотрудничество Англии, так как мы знаем, что это единственное средство воздействовать на французских революционеров, особенно боящихся морской войны и гибельных последствий, которые она может иметь для промышленности и торговли Франции»[318]. Предпринимая практические шаги к осуществлению планов вторжения в Бельгию и во Францию, Николай I решил позондировать точку зрения своих союзников — Пруссии и Австрии. С этой целью 28 (16) августа в Вену отправился чрезвычайный посол русского императора генерал-адъютант граф Орлов. Спустя три дня с подобным же поручением отбыл в Берлин фельдмаршал граф И.И. Дибич-Забалканский, пользовавшийся исключительным доверием Николая I. Реакционер и крепостник, потомок немецких баронов, фельдмаршал И.И. Дибич был решительным сторонником военной интервенции как во Францию, так и в Бельгию.
8 сентября Дибич прибыл в Берлин и сразу же был принят прусским королем. На Фридриха-Вильгельма огромное впечатление произвело недавно полученное известие о восстании бельгийцев против голландского правительства, поэтому в первый момент прусский король заявил, что полностью разделяет взгляды Николая I и считает войну с Францией неизбежной. Правда, Фридрих-Вильгельм добавил, что не хочет быть нападающей стороной. Следует отметить, что к этому времени Англия уже признала новое французское правительство, то же собиралась сделать Австрия. Король Пруссии решил последовать их примеру, и уже через два дня после прибытия Дибича в Берлин Фридрих-Вильгельм признал Луи-Филиппа «королем французов». Однако это не помешало берлинскому правительству приступить к рассмотрению военных планов, привезенных русским фельдмаршалом.
После длительных обсуждений этих планов Дибич 3 октября (21 сентября) отправил в Петербург большой доклад, в котором предлагал ряд конкретных военных мероприятий на случай европейской войны[319]. Дибич сообщал, что Пруссия выступит лишь в том случае, если Россия обеспечит ей поддержку. Русский фельдмаршал излагал в своем донесении составленный им и одобренный прусским командованием план движения русских войск (в составе гвардии, армии Царства Польского и пяти армейских корпусов) в Германию, до р. Одер. «Дальнейшее продвижение войск будет зависеть от хода событий и от того, как сложатся тогда обстоятельства, — писал фельдмаршал. — Первая мысль, которую мы здесь сформулировали, такова: большая часть прусских войск при поддержке одного или двух корпусов нашей армии вступит в Бельгию и во Фландрию, в то время как основная масса наших войск, подкрепленная тремя прусскими корпусами, направится через Шампань, к французской столице. На юге, в районе Верхнего Рейна, австрийцы с тремя корпусами Германского союза опрокинут сначала слабый натиск со стороны Эльзаса, а затем двинутся в центр Франции»[320].
Одобряя и разделяя планы Дибича, Николай I поспешил начать подготовку к их осуществлению. 17(5) октября он писал своему военному министру графу Чернышеву о том, что считает необходимым принять безотлагательные меры для оказания вооруженной помощи голландскому королю. Русский император подчеркивал также, что нетерпение Вильгельма столь велико, что он просит послать часть войск морем. Но так как это невозможно в настоящее время года, пишет Николай I, то следует при вести в состояние боевой готовности 1-й и 2-й корпуса фельдмаршала Сакена, а также сосредоточиться на границе 3-му и 5-му резервным кавалерийским корпусам и 3-й пехотной дивизии[321].
В письме Дибичу от 13 ноября Николай I заявлял о том, что военные приготовления идут хорошо, к 22 декабря русская армия сможет выступить в поход, чтобы проучить «якобинцев всех стран»[322]. Так же воинственно был настроен и военный министр граф Чернышев, который в письме к Дибичу от 21 ноября жаловался на «людей, ослепленных настолько, чтобы верить в возможность предотвратить грозу конференциями и переговорами»[323].
Однако министр финансов граф Е.Ф. Канкрин и министр иностранных дел России не разделяли воинственных настроений военных кругов и самого императора. 22 октября Нессельроде писал Дибичу, что, поскольку Англия противится вооруженному выступлению против Бельгии, Пруссия не может послать туда более 25 тыс. солдат, а русская помощь подоспеет лишь через несколько месяцев, военная интервенция в бельгийские дела становится невозможной. Невозможность ее вице-канцлер обосновывал и тяжелым внутренним положением страны. «В очень многих губерниях, — писал он, — свирепствует холера, их пришлось поэтому освободить от рекрутского набора; внутренняя торговля остановилась в результате мер, которые пришлось принять, чтобы помешать распространению этого бича. Урожай был плох, и налоги поступают слабо. И при таких-то предзнаменованиях мы приступаем к приготовлениям к войне…»[324]
Еще более неприятным для фельдмаршала было письмо Нессельроде от 21(9) ноября, где он писал: «Я провел утро на очень печальном заседании, на котором министр финансов Канкрин развернул перед нами картину нашей финансовой нужды. Не разделяя полностью его мнения насчет нашей несостоятельности, я должен, однако, согласиться с тем, что источники займов и некоторых других чрезвычайных мер совершенно иссякли. Без субсидий от Англии я не знаю, где мы найдем средства на войну, продолжительность которой никто предсказать не может»[325].
В Центральном государственном историческом архиве в Ленинграде хранятся отчеты губернаторов всех губерний России за многие годы. Нами изучены отчеты за 1830–1831 гг., которые свидетельствуют о том, что в России действительно было чрезвычайно тяжелое положение. Вот выдержки из отчета калужского губернатора: «Урожай сего года почитается ограниченным. Урожаю особливо ярового хлеба, не благоприятствовала со времени посева оного засуха… В Калуге открылась эпидемическая болезнь холера, кроме того, нервическая лихорадка… Падеж скота от чумы»[326]. В Архангельской, Владимирской, Нижегородской, Ярославской, Енисейской, Кавказской[327] и в других губерниях империи был неурожай, свирепствовала холера, наблюдался падеж скота от чумы и сибирской язвы.
Военный министр России Чернышев также вынужден был признать тяжелое положение России. Но Николай I продолжал готовиться к войне. В конечном итоге оказалось, что из всех великих держав одна только Россия готова была выступить в роли интервента. Однако этим замыслам русского императора не суждено было осуществиться — поход против бельгийской революции не состоялся. 29 ноября 1830 г. в Польше началось восстание, это заставило Николая I отказаться от предоставления военной помощи Голландии, и царь вынужден был согласиться на открытие в Лондоне конференции, задачей которой было мирное урегулирование бельгийско-голландского конфликта.
Точка зрения правительственных кругов царской России на бельгийские события нам, таким образом, хорошо известна. А как же отнеслась к бельгийской революции передовая Россия? На этот счет мы располагаем, к сожалению, довольно скудными сведениями. За границей, в Англии, находился тогда один из известных русских декабристов — Николай Иванович Тургенев. Его дневники и письма, хранящиеся ныне в Пушкинском доме, служат ценным источником, показывающим отношение автора к европейским событиям того времени. Еще в декабре 1829 г. Тургенев обратил внимание брата на то, что во Франции «ожидают начатия борьбы между двором и народом», что в Бельгии правительство также в раздоре с народом, как и во Франции[328].
Год спустя Н.И. Тургенев отмечал международное значение Июльской революции во Франции. Он подчеркивал ее влияние на события в Бельгии, в результате которых произошло отделение Бельгии от Голландии. «В том, что с июля делается во Франции, свет должен видеть основание общего спасения и благополучия людей», — писал он своему брату Александру Ивановичу 15 июля 1830 г. «Такие происшествия, какие были во Франции и Бельгии, не могут остаться без действия»[329], — сообщал он некоторое время спустя. «Парижские и брюссельские происшествия, — писал Тургенев, — имели решительное действие на дух простого народа в Англии, в которой народ более всех оказал симпатии революции 1830 г.»[330] Он обращал внимание на то, что отзвуки Июльской революции пронеслись по Германии. «Говорят, что и во Франкфурте, и в окрестных землях умы в беспокойстве», — сообщал он 23 сентября 1830 г.
Большой интерес представляет письмо Н.И. Тургенева от 25 октября 1830 г., в котором он кратко излагает сущность событий, происходивших в Ирландии, и говорит о влиянии французской и бельгийской революций на движение за расторжение унии между Англией и Ирландией. «Дублин являет мрачную опустелость, — писал он 12 сентября 1830 г. после своей поездки в Ирландию. — Помочь этому можно не иначе, как последовав прекрасному примеру бельгийцев — отделиться от Англии. Еще лучше было бы совершенно сделать Ирландию независимой. Она все нужное для сего имеет». «Теперь в Ирландии возникает важный вопрос, — повторял Тургенев в письме 16 сентября, — сепарация от Англии на таком же основании, как Бельгия от Голландии»[331].
Особенно потрясли Тургенева известия о начавшемся 29 ноября 1830 г. восстании в Польше. Он разделял мнение брата о том, что «беспокойства в Польше будут почти гарантиею мира в Европе, ибо-де Россия займется поляками и оставит в покое французов и бельгийцев»[332].
В период Июльской революции во Франции находился Сергей Дмитриевич Полторацкий, бывший офицер, известный в России и за границей журналист, библиограф и библиофил. Его хорошо знали не только в революционной среде Франции[333], но и в Бельгии. Сергей Дмитриевич был одним из участников патриотического банкета, устроенного бельгийскими революционерами-эмигрантами в Париже. На банкете обсуждался вопрос о подготовке восстания в Бельгии, проходил он под девизом «Свобода — власть народу». На пригласительном билете на банкет было указано, что банкет состоится в четверг, 2 сентября 1830 г., его организаторы — Луи де Поттер, Ф.Тильманс и Адольф Бартельс, высланные из Бельгии.
Следует остановиться также на личности князя Петра Борисовича Козловского, который в разгар революции находился в Бельгии, в Остенде. В Центральном государственном архиве литературы и искусства в Москве хранится письмо Козловского от 28 августа 1830 г., написанное в Остенде и адресованное Н.И. Тургеневу[334].
Князь Козловский писал о том, что в Брюсселе «сожгли министерские дома, взяли арсенал и шумели целую ночь, по так как правителей давно нет, они в Гааге, толпа ограничилась только шумом и почти не стреляла. Здесь непременно люди хотят быть французскими подданными, кто бы там ни управлял; никогда не скрываются и говорят об этом публично… Я видел многих эмигрантов и какого рода! Почти все Бонапартовы солдаты, которые надеются на возмущение Бордо и уверяют, что… (неразборчивое слово. —
Несомненно, близкие связи с живыми участниками и свидетелями «революционной грозы» конца XVIII в., рассказы о перипетиях революций влияли на формирование оппозиционных настроений бельгийской буржуазии.
Козловский находился в дружеских отношениях с принцем Оранским и генералом Ван Галеном. Он пытался даже помирить сторонников принца Оранского и восставших бельгийцев. Однако эта попытка ни к чему не привела.
П.Б. Козловский был другом П.Я. Чаадаева, В.Ф. Одоевского, П.А. Вяземского, встречался с Н.И. Тургеневым в Лондоне и Чельтенгаме, горячо обсуждал положение дел в России и Европе. За связи с поляками, за симпатии к ним Козловский фактически был лишен средств к существованию. Ему выплачивали половину полагающейся по закону пенсии, стоял вопрос о лишении его и этой половинной доли. Вот почему Н.И. Тургенев из осторожности в своих письмах к брату называл Козловского «Чельтенгамским приятелем» или сокращенно — «Ч.п.»
*
Что касается позиции Англии в бельгийском вопросе, то об этом можно судить по переписке русских представителей в Лондоне с русским министерством иностранных дел. В ту пору Россию представлял в Англии князь Христофор Андреевич Ливен, который был женат на Дарье (Доротее) Христофоровне Бенкендорф. Надо сказать, что княгиня Ливен в силу своего природного ума и редкой наблюдательности играла более заметную роль в сложных дипломатических интригах, чем ее муж. Дарья Христофоровна сумела создать в Лондоне блестящий салон, где собирались все дипломатические деятели. Чрезвычайно наблюдательная и с детских лет хорошо знакомая с внутренней жизнью русского двора[336], княгиня играла крупную роль в дипломатическом мире и оказывала известное влияние на политику английского правительства в интересах России. Муж постоянно советовался с ней по всем вопросам. Княгиня Ливен не раз писала для мужа донесения в Петербург. Нессельроде, минуя Христофора Андреевича, завел с княгиней непосредственную переписку. Александр I неоднократно беседовал с ней о европейской политике, в 1818 и 1822 гг. по его приглашению княгиня Ливен приезжала на конгрессы в Аахен и Верону.
После Д.X. Ливен осталась обширная переписка и ее воспоминания, небольшая часть которых опубликована в различных журналах, в частности в «Русской старине» за 1903 г.[337]
Некоторые суждения княгини Ливен по поводу бельгийских дел содержатся в ее письме к лорду Грею от 25 августа 1830 г. Вот что она пишет: «Король голландский — друг России[338], он находится под защитой трактатов, и это может привести к войне. Царь любит принца Оранского, как брата. Что мне за дело до этих негодяев бельгийцев и до этих прирейнских провинций, которые вместо того, чтобы обожать своего короля, который относится к ним, как отец, обращают свои взоры к Франции. И эти венгерцы, помышляющие о том, чтобы отложиться! И эти итальянцы, которые волнуются! Даже в самой Вене проявляется нечто вроде общественного мнения, разве все это может быть терпимо! И в сему виной Франция!»[339] Здесь княгиня Ливен явно намекает на то, что французская Июльская революция оказала большое влияние на события в Бельгии и вообще в Европе. В этом же письме Д.X. Ливен говорит о позиции Франции и действиях Талейрана: «Талейран способен на все. Франция не хочет, чтобы дела Бельгии уладились, она хочет лавировать, затянуть их до тех пор, пока она не станет ее добычей, и все добродушие Талейрана не имеет иной цели, как отдать Бельгию в руки Франции. Это будет его политическим завещанием; он возвратит ей то, что она потеряла по его вине»[340].
Судя по депешам X.А. Ливена и А. Матушевича, замещавшего русского посла во время его отсутствия, положение правительства герцога Велингтона осенью 1830 г. было сложным и непрочным. Английское правительство настаивало на заключении перемирия между Бельгией и Голландией. Оно заявляло, что не допустит присоединения бельгийских провинций к Франции. Герцог Велингтон не только страшился общеевропейской войны. Он опасался также последствий давления на бельгийцев с целью заставить их умерить свои претензии. Такое давление могло бы вызвать вооруженное вмешательство Франции, которое неизбежно повлекло бы за собой противодействие Англии. В подобном случае Англия была бы втянута в войну, а этого не желало английское правительство. Поэтому Матушевич писал Нессельроде 15(3) ноября 1830 г.: «Вы обвиняете действия герцога Велингтона в бельгийских делах в трусости. Этот упрек справедлив. Однако вооруженное вмешательство с перспективой общей войны не составляет для Англии маловажного вопроса. Общественное мнение Англии против всякого вооруженного вмешательства. С целью ободрить герцога вы меня уполномочиваете объявить ему, что мы собираем большую армию на нашей границе»[341]. Однако в тот момент Матушевич не считал возможным сообщать Велингтону о готовящемся выступлении русской армии, советовал не разглашать этой тайны, полагая, что такая демонстрация была бы равносильна объявлению войны. Заканчивая это частное письмо Нессельроде, Матушевич писал: «Между тем, чем больше я об этом думаю, тем меньше я могу усмотреть пользы, которую нам принесла бы война, нами вызванная».
На другой день после отправления этого письма герцог Велингтон подал в отставку, и лорд Грей был назначен премьер-министром, а Пальмерстон — статс-секретарем по иностранным делам. Несмотря на перемены в английском правительстве, курс его политики в бельгийском вопросе оставался прежним: не допустить военного вмешательства в бельгийские дела.
Серьезные опасения великим державам, в особенности Англии, Австрии и Пруссии, внушала позиция Франции. В случае присоединения Бельгии к Франции последняя, владея Антверпеном, постоянно угрожала бы Англии; владея Маастрихтом и Люксембургом, — Австрии и Пруссии. Для Франции оказание помощи нидерландскому королю означало бы восстановление Нидерландского королевства, создание которого в 1815 г. было направлено против самой Франции, и трудно было ожидать от нее в тот момент, чтобы она приняла участие в восстановлении невыгодного для себя положения только для того, чтобы доказать преданность договорам 1815 г.
Как только было получено известие о бельгийских событиях, французский министр иностранных дел заявил прусскому послу, что Франция не может допустить, чтобы иностранные войска вступили в Бельгию для подавления восстания, и что всякое вооруженное вмешательство заставит Францию объявить войну вмешавшемуся.
Что же касается Пруссии, то она могла свободно распоряжаться своей армией. Однако после такого решительного заявления Франции Пруссия отказалась от первоначального замысла оказать военную помощь Вильгельму I для подавления восставших бельгийцев. Россия пыталась сломить Пруссию. В докладе Нессельроде Николаю I по этому поводу говорилось: «Графу Дибичу не удалось побудить Пруссию к изолированному выступлению, которое она считает слишком запоздавшим, чтобы спасти крепости, и слишком компрометирующим по отношению к Франции, чтобы согласиться подвергнуться риск у подобной комбинации. С другой стороны, она признает необходимость совместного выступления четырех держав и имеет в виду предпринять необходимые шаги, чтобы вызвать мероприятия и декларации, вследствие которых статьи существующих договоров были бы немедленно применены к восстанию в Бельгии»[342].
Австрийский император, ссылаясь на «гемрафическое положение» своей страны, отвечал, что может оказать Голландии только моральную поддержку. Слабость австрийской армии и необходимость держать сильные гарнизоны в верхней Италии, где национально-освободительное движение получило после Июльской революции во Франии новый импульс, исключали всякое участие монархии Габсбургов в войне против Бельгии, а стало быть, и Франции.
Таким образом, интервенцию в Бельгию не поддержала ни одна из великих держав, и обсуждение бельгийского вопроса решено было передать на рассмотрение у частников Лондонской конференции.
Прежде всего европейским дипломатам предстояло решить вопрос о том, в каком составе собраться на Лондонской конференции и как быть с Францией, где революционное движение в июле 1830 г. свергло законную династию. Casus foederis, предусмотренный в союзном договоре четырех государств 20 ноября 1815 г., остался неиспользованным, и правительство Луи-Филиппа, несмотря на свое революционное происхождение, было признано другими великими державами. Обнаруженное коалицией внутреннее бессилие по этому пункту ее программы, естественно, отразилось и на позиции, которую она должна была занять по отношению к Голландии. Было очевидно, что для решения бельгийско-голландского конфликта нужно искать иной форум, чем коалиция и действия вчетвером, так как уже в самом начале октября между Англией и Францией шли переговоры о Бельгии и участие правительства Луи-Филиппа в решении конфликта Лондон считал совершенно необходимым. Николай I, вначале настроенный против участия Франции в конференции, в конце концов вынужден был уступить настояниям остальных держав. Таким образом, бельгийский вопрос был перенесен на более широкую арену переговоров между пятью великими державами.
Лондонская конференция открыла свои заседания 2 ноября 1830 г. Участниками ее были представители пяти держав: от России — Ливен и Матушевич, от Англии — лорд Пальмерстон, от Франции — Талейран, от Австрии — Эстергази и Весенберг, от Пруссии — фон Бюлов.
Первым формальным актом Лондонской конференции был протокол от 4 ноября 1830 г., по которому предлагалось обеим сторонам прекратить военные действия и каждой из них вывести свои войска за пределы той линии, которая разделяла Голландию и Бельгию до 1814 г. Это перемирие должно было дать возможность пяти державам обсудить создавшееся положение и найти компромиссное решение, которое так или иначе учитывало бы противоречивые интересы. До тех пор, пока возможность иностранного вмешательства в целях подавления бельгийской революции не была отвергнута, предметом внимания и забот была Голландия; теперь центром стала Бельгия, вопрос о ее самостоятельном существовании и положении в Европе.
Великие державы не пошли по пути принудительного возвращения Бельгии к повиновению. Самой активной противницей этого плана выступила Франция, провозгласившая принцип невмешательства. Из числа остальных держав первой убедилась в невозможности реставрации в Бельгии старого порядка Австрия, которая готова была при знать независимое существование этой страны. При этом Австрия ставила два условия: чтобы новое государство не разрывало полностью своих связей с Голландией и было поставлено по отношению к ней в такое положение, которое исключало бы возможность присоединения Бельгии к Франции; чтобы от освобождения бельгийцев не пострадала та система укреплений, которая была воздвигнута в Нидерландском королевстве по настоянию России, Австрии, Пруссии, Англии.
Позиция России по данному вопросу была почти так ой же, как и у Австрии. Задачей конференции, по убеждению России, должно быть «умиротворение Нидерландского королевства посредством изменения условия соединения между Бельгией и Голландией, но с сохранением неприкосновенности этого государства под властью Оранского дома и с полной безопасностью крепостей, охраняющих его независимость». Позиция Англии была менее определенной. Английскому министерству трудно было сразу согласиться с отказом от дальнейшего существования объединенного Нидерландского королевства — детища английской дипломатии.
Однако был один пункт, по которому между Англией, Россией, Австрией и Пруссией была полная солидарность, — они всеми силами старались не допустить присоединения Бельгии к Франции. Все четыре державы готовы были пойти на компромисс, весь смысл которого сводился к тому, чтобы относительная независимость Бельгии явилась вместе с тем и независимостью ее от Франции. Заставив последнюю признать эту независимость, они рассчитывали избегнуть французских домогательств, которые иначе пришлось бы устранять войной.
Францией в данном вопросе руководили иные соображения: ее целью было ослабить по возможности или совсем уничтожить направленную против нее и проходившую вдоль ее границ оборонительную линию крепостей Нидерландского королевства: этому способствовали события, совершившиеся в Бельгии. Поэтому первой задачей Франции было добиться от других держав согласия на ликвидацию Нидерландского королевства.
Первый пункт инструкций, данных Талейрану французским правительством, гласил: «…мы полагаем, что единственный возможный базис соглашения при существующих обстоятельствах заключается в том, чтобы Бельгия была отделена от Голландии и сделана независимым государством под властью суверенного государя»[343].
Этот пункт обосновывался тем соображением, что обстоятельства не дают возможности бороться с совершившимся фактом: путем советов нельзя надеяться подействовать на бельгийцев, а принудительные средства исключаются французским принципом невмешательства. Второй пункт инструкции отражал то беспокойство и неудовольствие, которое внушало Франции существование голландской военной линии вдоль ее северо-восточной границы. Он гласил: «Вы должны прежде всего устранить все предложения, которые могли бы быть вам сделаны, о поручении охраны какой-либо из бельгийских крепостей какому бы то ни было иностранному гарнизону»[344]. Эта часть инструкции доказывала, что французское правительство искало выхода из тягостного положения, создавшегося вследствие существования крепостей.
Между тем 10 ноября в Брюсселе открылся Национальный конгресс. Декретом от 18 ноября 1830 г. была торжественно провозглашена независимость страны. Национальному конгрессу предстояло решить два важных вопроса: о выработке конституции и о выборе короля на бельгийский престол. В самой Бельгии на этот счет существовало несколько мнений.
Основная масса бельгийцев была настроена резко враждебно по отношению к династии Нассау Оранской. Но среди богатых коммерсантов и промышленников Гента, Льежа и Антверпена раздавались голоса в пользу Оранского дома, как это явствует, в частности, из «Заметок о положении Бельгии и ее чаяниях», помеченных грифом «Секретно»[345], найденных нами в одном из дел Архива внешней политики России. В этих заметках говорится: «Вся Бельгия любит своего короля и вспомнит еще о его благодеяниях и благополучии, которого она достигла в его царствование. Бельгия любит принца Оранского, которого она рассматривает как одного из своих сыновей»[346]. Здесь же — резкие выпады против Национального конгресса, который осмелился принять декрет о низложении дома Нассау. Основной вывод, который делает неизвестный нам автор «Заметок…», — вывод о необходимости возобновления союза с Голландией: «Бельгия может найти счастье только в восстановлении своих связей с Голландией …чаяния бельгийцев связаны с именем принца Оранского, который управлял бы ими»[347].
Неизвестный нам автор письма из Антверпена, датируемого 28 февраля 1831 г. (Гурьев счел необходимым переправить это письмо в Петербург как документ, свидетельствующий о политических настроениях бельгийцев), писал: «Партия оранжистов очень многочисленна здесь, в Генте, в части обеих Фландрий и даже в Брюсселе: она менее популярна в Льеже и Монсе и насчитывает мало сторонников в других маленьких пограничных городах, которые хотели бы прежде всего присоединиться к Франции… Оранжистская группировка представляет собой класс благонамеренных буржуа, лавочников, ремесленников и даже рабочих, все это люди, среди которых духовенство и аристократия страны имеют наибольшее влияние. Сторонники оранжистов есть также и среди офицеров, которые хотели бы поставить принца Оранского во главе правительства».
Большой интерес представляет также письмо принца Вильгельма Оранского королю Нидерландов от 10 октября (28 сентября) 1830 г., в котором принц, явно преувеличивая свое влияние и авторитет в Бельгии, рассказывает о настроениях восставших бельгийцев. Вильгельм Оранский сообщает своему отцу о том, что члены Генеральных штатов южных провинций желают вручить ему верховную власть. И далее: «В ременное правительство желает добиться той же цели другими средствами. Гент хочет того же самого, а Люттих, по-видимому, тоже стремится к той же цели, что и Антверпен. Таким образом, имеется, кажется, значительное большинство, желающее одного и того же. По мнению всех, как туземцев, так и иностранцев, ожесточение против голландцев в Брюсселе, а под влиянием последнего и в других провинциях, достигло высшего предела»[348]. Принц Оранский пишет, что умы бельгийцев восстановлены против короля, «против Фритца, одним словом, против Оранского дома, ибо против меня было возбуждение также, как и против остальных членов семьи; по отношению ко мне настроение изменилось только с моим приездом сюда. Этот факт в числе других подтвердил мне и г-н Картрайт, указав, что в Брюсселе имеются три преобладающие партии: французская, республиканская и оранская. Французская партия стоит за герцога Немурского… республиканская партия хочет федеративную республику, а оранская желает из нашей фамилии только меня». Заканчивая это письмо, принц Оранский самоуверенно заявляет: «В настоящем письме ставится крупный вопрос, и, по-моему, он имеет европейское значение. Если я овладею властью, мир будет сохранен, если я этого не сделаю, европейская война неминуема»[349].
Однако большинство членов Национального конгресса выступили против кандидатуры принца Оранского. Более того, 23 ноября депутат конгресса от католической партии Роденбах внес предложение об устранении на вечные времена Оранского дома от бельгийского престола. Роденбах говорил: «Вы провозгласили независимость Бельгии; устранение Оранских есть необходимое дополнение вашего декрета. Вильгельм вел себя как король одной лишь Голландии, по отношению к Бельгии он был лишь деспотом и тираном… Те, которые хотят провозгласить нашим королем принца Оранского, должны подумать о следующем: как войдет этот принц через те самые ворота, откуда недавно с позором бежали его брат и трусливые голландские солдаты? Как войдет он в тот дворец, где пушка провозгласила фатальный декрет об устранении короля? Что станет он делать со сломанными, разбитыми и разбросанными статуями своего отца? Как сумеет внушить доверие к себе сын клятвопреступного отца? Какую искупительную жертву возложит он на гроб храбрецов, похороненных на площади Мучеников? Я прошу вотировать за вечное устранение фамилии Оранских»[350].
Роденбаха поддержал депутат Класс, доказывавший на примере Стюартов и Бурбонов необходимость торжественного устранения Оранских. С несколько иной точки зрения высказался в пользу того же предложения умеренный либерал Нотомб: «Мы стоим перед лицом или европейской войны, или междуусобной, или, наконец, войны против одной лишь Голландии. Европейская война теперь маловероятна, с устранением Оранских будет исключена возможность и междуусобной войны, война же с Голландией неизбежна при всяких обстоятельствах, так как при вступлении Оранского на престол он нам скажет: "Я царствую не в силу избрания в 1830 г., но в силу договоров 1815 г. Я не мог отказаться от прав моего дома"».
Предложение об устранении Оранского дома было принято 151 голосом против 38.
Пока Национальный конгресс в Брюсселе обсуж дал проект конституции и вопрос об избрании короля на бельгийский престол, Лондонская конференция добилась временного прекращения военных действий между Голландией и Бельгией и стала рассматривать меры, которые могли бы, при сохранении независимости Бельгии, обеспечить равновесие в Европе.
20 декабря 1830 г. пять великих держав окончательно признали независимость Бельгии и устранение Вильгельма I с бельгийского престола. Однако в протоколе ясно сказано, что проблема тем самым еще не решена. Он, в частности, гласит: «Полномочные представители собрались сюда, чтобы обсудить меры, имеющие целью преодолеть расстройство, внесенное бельгийскими беспорядками в созданную договорами 1814 и 1815 гг. систему. Устанавливая этими договорами соединение Бельгии и Голландии… державы имели в виду укрепить подлинное равновесие в Европе и обеспечить общий мир». Далее в этом протоколе говорится, что так как в результате последних событий смысл соединения Бельгии с Голландией утрачен, то конференция обсудит и выработает новые начала, способные сочетать будущую независимость Бельгии с условиями договоров, с интересами и безопасностью других государств и с сохранением европейского равновесия[351].
Решение Лондонской конференции об устранении Вильгельма с бельгийского престола вызвало протест голландского кабинета. В депеше от 28(16) декабря 1830 г. Н.Д. Гурьев сообщал Нессельроде, что протокол Лондонской конференции от 20 декабря произвел на короля крайне неприятное впечатление. Вильгельм I надеялся, что державы будут настроены по отношению к нему благоприятно, а вместо этого «Голландия оставлена на произвол судьбы»[352]. Фальк, представитель нидерландского правительства на Лондонской конференции, заявляя протест, говорил об административном отделении Бельгии как возможном способе ее умиротворения и сохранения за королем власти над нею. Вскоре протест был получен и от Вильгельма. В резких выражениях король упрекал конференцию, которая вместо успокоения Нидерландов занялась разрушением королевства. Этот королевский протест не был занесен в протокол конференции и оставлен был без всякого ответа.
Признав независимость Бельгии от Голландии, конференция определила границы обоих государств: за Голландией были признаны границы 1790 г. и, следовательно, постлиминиум (т. е. владения, которые ей принадлежали в прошлом); кроме того, за Оранским домом оставался Люксембург. По отношению к Бельгии этот принцип не был соблюден, и она должна была отказаться от права на Восточную Фландрию, часть Лимбурга, Маастрихт и Люксембург. Правда, взамен этого она получила Льеж, 10 французских кантонов и герцогство Бульонское, которым она не владела в 1790 г. и которое было присоединено к ней как к части Нидерландского королевства при образовании государства Вильгельма I.
Что касается государственного долга бывшего Нидерландского королевства, то на долю Бельгии пала почти половина его, точнее 16/31. Это решение Лондонской конференции не могло, естественно, удовлетворить Бельгию, которая должна была заплатить слишком дорого за согласие Европы признать факт совершившегося отделения Бельгии от Голландии.
Неудивительно, что Национальный конгресс 1 февраля 1831 г. выразил протест против решений Лондонской конференции[353]. В этом протесте говорилось: «Принимая во внимание, что миссия Лондонской конференции ограничивалась филантропической ролью и что она имела в виду прекратить пролитие крови, не вмешиваясь в вопросы, касающиеся интересов спорящих сторон; что бельгийский народ не задается завоевательными планами и не стремится к увеличению своей территории в ущерб другой стороне; что в 1795 г. и позднее Голландия уступила левый берег Шельды и свои права на Лимбург взамен земель, которыми она теперь владеет и которые раньше принадлежали Бельгии и добровольно примкнули к бельгийской революции 1830 г.; что бельгийский народ на основании постлиминиума владеет Люксембургом, Лимбургом и левым берегом Шельды, — принимая все это во внимание, конгресс протестует против всякой попытки уменьшить территорию Бельгии и навязать ей без согласия народных представителей какие-либо границы; конгресс ни в коем случае не откажется от своих суверенных прав в пользу иностранных кабинетов, он никогда не подчинится решению, уничтожающему целость территории и права народного представительства, он будет постоянно требовать от иностранных правительств соблюдения принципа о невмешательстве в жизнь бельгийского народа»[354].
В противовес Национальному конгрессу нидерландское правительство официально заявило, что оно признает для себя обязательными постановления Лондонской конференции. Тем самым Вильгельм I оказывался вынужденным пойти на признание независимости Бельгии и отказаться от своих претензий на нее.
Положение Бельгии было в это время очень сложным: страна, независимость которой была признана державами, подписавшими в 1815 г. Парижский мир и косвенно заставлявшими Вильгельма признать эту независимость, протестовала теперь против великих держав и отказывала им в праве вмешиваться в ее спор с Голландией. Маленькая Бельгия бросила вызов не только Вильгельму I, но и Англии, Австрии, России и Пруссии. Подобная смелость в значительной мере объяснялась тем, что Франция тайно поддерживала брожение в Бельгии и, желая сохранить там свою популярность на случай каких-либо новых осложнений, не подписала акта конференции, устанавливавшего точные условия мира между Бельгией и Голландией.
Что касается Австрии, то ей было не до войны — она была занята борьбой с национально-освободительным движением в Италии. Правительство Николая I поглощено было усмирением польского восстания. Англия не хотела брать на себя роль европейского жандарма и навязывать Бельгии неприемлемый для нее мир. Пруссия понимала, что вступление прусской армии в пределы Нидерландов для поддержки Вильгельма I будет встречено не только протестом со стороны Франции, но и переходом ее войск через франко-бельгийскую границу. Противоречие между державами и революционные настроения в Европе придавали бельгийскому Национальному конгрессу смелость и позволяли ему протестовать против их решений. Поведение бельгийского конгресса было доказательством силы революции и шаткости позиций европейских держав.
Между тем Национальный конгресс приступил к избранию короля Бельгии. Число претендентов на престол было довольно значительное[355]: сын Луи-Филиппа герцог Немурский; герцог Лейхтенбергский; эрцгерцог Карл; герцог Рейхштатский; брат неаполитанского короля принц Капуйский; принц Оттон Баварский; герцог Луккский; герцог Иоанн Саксонский; принц Сальмский; принц Кариньянский; принц де Линь; Сюрле де Шокье; Феликс де Мерод, Шарль Рожье, Лафайет, Шатобриан и т. д.
Еще до созыва конгресса Временное правительство отправило Жандебьена в Париж и Ван де Вейера в Лондон, чтобы выяснить отношение французского и английского правительств к кандидатуре сына Луи-Филиппа герцога Немурского. В Лондоне Ван де Вейеру дали понять, что кандидатура герцога не будет одобрена Англией, ибо Англия видит в этом по пытку усилить влияние Франции в Бельгии, чтобы впоследствии присоединить ее к своим владениям. Почти столь же категоричным был и ответ французского правительства Жандебьену. Франция не скрывала возможности общеевропейской войны в случае провозглашения герцога Немурского бельгийским королем, хотя и утверждала, что она не желает войны и что в интересах самой Бельгии сохранение мира.
Кандидатура герцога Немурского, таким образ ом, была устранена двумя влиятельными кабинетами Европы. Тогда была выдвинута новая кандидатура — малолетнего принца Оттона Баварского. Но она вызвала, естественно, недоумение в Бельгии. Бельгийские деятели остановили свое внимание на герцоге Лейхтенбергском, сыне Евгения Богарне. Эта кандидатура, однако, не устраивала Луи-Филиппа, не желавшего создавать у французской границы очаг бонапартизма. 21 января 1831 г. французский министр иностранных дел Себастиани сообщил дипломатическому комитету Бельгии, что французское правительство «видит в избрании герцога Лейхтенбергского комбинацию, способную нарушить спокойствие Франции, и самым категоричным образом заявляет, что оно не признает этого выбора»[356]. Бельгия оказалась, таким образом, в затруднительном положении. Лондонской конференции пришлось считаться с мнением французского короля, и она вынуждена была принять специальный протокол о принце Августе Лейхтенбергском. В этом документе говорится, что ни один из трех дворов (Англии, Франции, России) не признает принца Августа Лейхтенбергского в качестве суверена Бельгии даже в том случае, если он будет признан брюссельским конгрессом[357].
28 января 1831 г. Национальный конгресс приступил к избранию короля. Первым выступил Лебо, один из наиболее влиятельных депутатов: «Перед нами три кандидатуры: принц Оранский[358], герцог Немурский и герцог Лейхтенбергский. Принц Оранский означает гражданскую войну и национальную гибель; принятие кандидатуры герцога Немурского равносильно объявлению немедленной войны всей Европе; герцог Лейхтенбергский может вызвать войну с Францией. Я не могу быть слепым панегиристом предлагаемой мною кандидатуры, и я не скажу, что она безукоризненна во всех отношениях. Бельгия поставлена в такие условия, что она должна изо всех зол выбрать наименьшее, и мы должны избежать войны с Англией, на сторону которой встанут все северные государства. Европа не допустит, чтобы Франция достигла Рейна, так как в этом случае 40-миллионная французская держава явится серьезной опасностью для европейского мира. Избрав герцога Лейхтенбергского, мы заявим Европе, что не хотим быть вассалами Франции и что стоим на почве трактатов 1814 и 1815 гг., и поверьте, что все европейские правительства это признают»[359].
Поделиться книгой: