Бельгийская революция 1830 года

В первые часы революции в Брюсселе среди властей царили растерянность и страх. В 2 часа ночи офицеры Вотье (комендант Королевской площади) и Аберсон (начальник жандармерии) собрались у военного губернатора Южного Брабанта Биландта. Они не получили еще никакого приказа, но сведения о восстании уже докатились до казарм, и войска были вооружены. Гренадеры и стрелки, эскадрон драгун и жандармерия вместе составляли около 2 тыс. человек. Они разделились на три крупных отряда и патрулировали по городу, усиленно охраняя городскую ратушу. В письме Голицына Ливену имеются некоторые новые детали в описании первого дня восстания. К утру войска открыли огонь по мятежникам, которые пытались проникнуть в королевский дворец и дворец принца Оранского, завладеть банком и взять с бою тюрьму. Около 20 человек были убиты и несколько ранены. Это охладило пыл восставших. Голицын писал: «Страх охватил большую часть жителей Брюсселя и иностранцев, которые спешно покидали город и находили убежище в провинциях; все лавки были закрыты, не было хлеба и другой провизии, которую крестьяне предместий привозили в город»[209]. Подобное описание встречается и в прессе: бельгийской — «Courrier des Pays-Bas», «Journal d'Anvers et de la province», французской — «Journal des debats» и русской — «Московские ведомости».

26 августа в 5 часов утра члены регентского совета и другие представители властей собрались в ратуше. Положение становилось серьезным. Правительственные войска не могли устоять перед вооруженным народом. В ратушу приходили все новые вести о том, что многие отряды разоружены, а некоторые обращались в бегство. На улицах появились первые убитые и множество раненых.

Представители буржуазии Эдуар Дюкпесьо, Жозеф Вандер-линдер, Макс Дельфосс, Шарль Плетинкс явились в ратушу и потребовали от правительства немедленного созыва буржуазной гвардии под руководством человека, имя которого было бы популярно среди рабочего класса. Предлагали кандидатуры герцога Аренберга, барона Огворста и промышленника Васса. Однако в это время в Брюсселе не было ни Аренберга, ни Огворста, пост командира буржуазной гвардии предложили генерал-лейтенанту Шарлю Плетинксу[210].

Теперь необходимо было вооружить народ. С негласного разрешения Шарля Плетинкса и Флери-Дюре восставшие завладели складом оружия, находившимся в казарме Анонсиад. Отряды коммунальной гвардии вооружались и распределялись по отрядам.

Позднее, почти к вечеру, к этой же казарме прибыли представители буржуазии с той же целью — вооружаться. Обе стороны обменялись несколькими ружейными залпами.

Первый отряд буржуазной гвардии появился в городе 26 августа к 10 часам утра. В нем было 40 человек, решивших установить порядок любой ценой. Отряды народных повстанцев, которых они встретили близ церкви св. Гудулы, приблизились к буржуа с возгласами: «Да здравствуют брюссельцы! Да здравствуют буржуа!». При этом они протягивали руки и приветствовали членов буржуазной гвардии. Такое поведение несколько обескуражило буржуазию и опрокинуло ее планы подавления народного бунта. Поэтому члены буржуазной гвардии приняли благоразумное решение не стрелять в народ до тех пор, пока на них не нападут. Между тем правительственные войска получили приказ выйти из казарм и собраться на дворцовой площади.

Восставшие брюссельцы в 11 часов 30 минут собрались во дворе городской ратуши. Представился удобный случай расправиться с ними, однако буржуа не решились на это, боясь новых вспышек народного гнева.

К полудню 26 августа буржуазная гвардия насчитывала в своих рядах около 400 человек. Однако этого числа было явно недостаточно, чтобы противостоять разъяренной толпе, собравшейся на Гранд Пляс. Эта толпа несколько раз пыталась ворваться в ратушу и захватить ее, требовала от Плетинкса и Флери-Дюре разоружить буржуазную гвардию и, объединившись с народом, пойти к королевскому дворцу, прогнать правительственные войска и захватить резиденцию короля.

К 11 часам утра 26 августа была опубликована первая прокламация членов магистрата к гражданам Брюсселя. В ней говорилось о мерах, принятых в городе для восстановления порядка. Войскам было предложено удалиться в казармы. В прокламации было обещано уничтожение особо ненавистного налога на помол. Эта мера имела целью успокоить в основном беднейшие слои населения, так как увеличение цен на хлеб в первую очередь отражалось на положении трудящихся Бельгии. Прокламации, выходившие в эти дни в Брюсселе, всячески старались успокоить жителей. Волнения в Брюсселе приписывались кучке бродяг-иностранцев, которые стремятся поджечь фабрики и уничтожить станки[211]. В прокламации от 27 августа, обращенной к народу Брюсселя, прямо говорилось: «Не вам должны быть приписаны беспорядки, происшедшие вчера в этом городе, они произведены пришельцами, которые чужды вашему прекрасному городу, а может быть, и всей Бельгии… Что касается вас, рабочих Брюсселя, везде известных своей любовью к порядку и деятельностью, то вы достаточно посвящены и знаете, что поджоги и разрушения общественных зданий возбудят во всех мирных жителях, особенно в купцах и фабрикантах, беспокойство, которое вашим интересам принесет вред… Бросьте оружие и вернитесь к своим занятиям»[212].

Нидерландский король был напуган всем происходившим. В эти дни Голицын писал Ливену из Гааги: «Впечатление, которое эта новость произвела на его величество, было глубоким и печальным. На следующий день, 27 августа, король отбыл в Гаагу и немедленно собрал государственный совет для обсуждения мер, способных предотвратить угрожающую королевству катастрофу»[213]. Государственный совет решил, что следует немедленно привести армию в боевую готовность, призвать всех ополченцев (это должно было составить 100 тыс. человек), а также сформировать корпус в 20 тыс. человек, часть его сконцентрировать в Антверпене, часть в Маастрихте[214].

Нескрываемой тревогой проникнуто письмо нидерландского министра иностранных дел барона Верстольк де Селен поверенному в делах в Петербурге О'Сюлливан де Грассу. Вот что он писал 26 августа (8 сентября) 1830 г.: «Можно считать, что последние события во Франции послужили если не причиной, то поводом как к восстанию, охватившему Брюссель, Люттих[215] и некоторые другие местности, так и к всеобщему возбуждению в соседних провинциях. Каков бы ни был действительный характер событий, тем не менее серьезность положения не допускает применения обыкновенных мер. При данном положении вещей, По-видимому, придется решиться на пересмотр и существенные изменения основного закона и ослабить некоторые узы, связывающие в настоящее время нидерландские провинции»[216].

Из этого документа явствует, что, хотя голландское правительство и было обеспокоено событиями в Бельгии, оно надеялось уладить конфликт с помощью некоторых уступок требованиям восставших бельгийцев. Однако последующие события опрокинули эти первоначальные расчеты.

Между тем в Брюсселе 27 августа повсюду были сорваны королевские гербы, а на ратуше было вывешено трехцветное (черно-желто-красное) брабантское знамя вместо королевского штандарта[217].

Первыми на революционные выступления жителей Брюсселя откликнулись жители Вервье, одного из наиболее промышленных городов Бельгии. 27-го здесь стало известно о событиях в Брюсселе, а 28-го утром огромная масса народа собралась перед ратушей, послышались возгласы: «Уничтожим машины! Долой правительственных служащих!». На улицах появилось французское трехцветное знамя, в толпе народа кричали: «Да здравствует Наполеон! Долой Вильгельма!». После того как была разоружена коммунальная гвардия, толпа ворвалась в ратушу, завладела оружием, затем направилась к домам налоговых агентов и разрушила их.

В Лувене брюссельское восстание также вызвало всеобщий энтузиазм[218]. Народ, собравшийся на большой площади перед ратушей, заставил комиссаров полиции снять оранжевые кокарды, солдатам предлагали брататься.

В Льеже народ собрался на площади св. Ламбера[219], оттуда двинулся по центральным улицам города, требуя оружия. Гербы Оранского дома повсюду срывали и бросали в грязь, а на их место водружали гербы Льежа. Административная комиссия и магистрат высказались за отделение от Голландии и послали людей и оружие в Брюссель. Во главе этого отряда льежских волонтеров встал один из лидеров либералов — Шарль Рожье. В теперешнем Льеже на стене внутреннего дворика провинциального дворца (Palais provincial) можно увидеть мемориальную доску, надпись которой гласит о том, что 4 сентября 1830 г. от этого дворца отправился в Брюссель отряд волонтеров во главе с Шарлем Рожье.

При известиях о событиях в Брюсселе, Льеже, Лувене волнения начали быстро разрастаться и охватили всю страну. В Монсе была создана гражданская гвардия, которая отправила делегатов в Брюссель в помощь восставшим. В Антверпене народ также восстал[220]. Подобные же выступления происходили в Шарлеруа, Турне, Намюре, Динане. Повсюду требовали освобождения от ненавистного голландского ига и установления независимости страны.

Начавшаяся в Брюсселе революция постепенно охватила таким образом почти все крупные города Бельгии. Однако вначале цели революции понимались ее участниками различно. Одни вовсе и не думали об отделении от Голландии, желая лишь добиться известной административной автономии; другие, наоборот, стремились к превращению Бельгии в самостоятельное монархическое или республиканское государство; третьи полагали, что наилучшим решением вопроса было бы объединение с Францией. На первых порах ни одна из этих группировок не имела достаточного перевеса над другими, и многие рассчитывали уладить конфликт мирно, путем соглашения с королем. Совещание бельгийских нотаблей, собравшихся 28 августа в брюссельской ратуше, решило отправить к королю в Гаагу депутацию с просьбой выслушать требования бельгийского народа: установить принцип ответственности министров перед парламентом, немедленно удалить ненавистного Ван Маанена, более равномерно и справедливо распределять общественные должности между голландцами и бельгийцами[221]. В Гаагу отправились барон Эмманюэль Огворст, граф Феликс де Мерод, Александр Жандебьен, Фредерик де Секюс и Пальмер[222].

Одной из наиболее интересных фигур из числа посланных в Гаагу делегатов был Александр Жандебьен — выходец из семьи видных потомственных адвокатов. Александр начал свое образование в коллеже Турне и закончил его в брюссельском лицее в 1808 г. Став в 1811 г. по примеру своих предков адвокатом, Жандебьен женился на единственной дочери Бартелеми, также одного из знаменитых членов брюссельской адвокатуры. В 1828 г. Жандебьен, вслед за Луи де Поттером, стал сторонником союза католиков и либералов. Горячий противник голландского господства, Жандебьен мечтал использовать Июльскую французскую революцию, чтобы уничтожить голландское иго. «Я вижу в Июльской революции, — говорил он, — зарю нашего освобождения. 2 или 3 августа я желал союза Бельгии с Францией как единственного способа освободиться от ига короля Вильгельма… Я желал этого союза до момента Вашей победы — 26 сентября. Эта победа позволила нам надеяться на национальную независимость и свободу».

После первых волнений в Брюсселе Александр Жандебьен предложил 28 августа послать делегацию в Гаагу, чтобы добиться уступок от короля. Делегация бельгийских нотаблей была принята голландским королем Вильгельмом. «Наша миссия, — писал Жанденбьен де Поттеру, — была безрезультатна. Король дал нам неясные обещания и только мельком рассмотрел решение об отставке Ван Маанена. После аудиенции у короля нас принял министр внутренних дел де Ла Кост. Он нам сказал, что правительство находится в таком положении, что если оно уступит нашим жалобам, то это вызовет восстание в Голландии. Это высказывание министра озарило меня, и с этого момента я согласился с проектом отделения северных провинций от южных»[223].

Вечером 1 сентября делегаты вернулись в Брюссель. Здесь состоялась встреча с принцем Оранским, который не решился утром въехать в город, покрытый баррикадами. Жандебьен имел с наследником престола 4-х часовую беседу. В качестве единственного средства спасения Жандебьен предложил принцу провозгласить его королем бельгийцев. «Нет, — ответил принц, — потомки не смогут сказать, что представитель рода Нассау сорвал корону с головы отца, чтобы одеть ее на свою голову»[224].

18 сентября Жандебьен, к тому времени член Комиссии общественной безопасности, спешно покинул Брюссель под удобным предлогом встречи с де Поттером в Лилле, где тот назначил ему свидание. К сожалению, мы не располагаем документом, раскрывающим подробности встречи Жандебьена с де Поттером. Но совершенно очевидно, что Луи де Поттер осудил Жандебьена за его нерешительное поведение накануне решающего сражения восставших бельгийцев с голландскими войсками. Не найдя поддержки у де Поттера, Жандебьен присоединился в Валянсьенне к Ван де Вейеру. Как только эти малодушные буржуа узнали о том, что голландские войска, вошедшие в Брюссель, встретили там смелое сопротивление, Жандебьен и Ван де Вейер решили вернуться и присоединиться к защитникам бельгийской революции.

25 сентября в Брюсселе было учреждено Временное правительство, в которое вошел и Жандебьен.

Другой крупной фигурой из числа посланных в Гаагу делегатов был граф Феликс де Мерод — выходец из старинной аристократической семьи. Он родился в Маастрихте в 1791 г. Его детские годы прошли в Германии, куда отец его эмигрировал после французской оккупации Нидерландов. Семья вернулась на родину только в 1800 г., в период Консульства. В 1809 г. Феликс де Мерод женился на Розали де Граммон, дочери маркиза де Грам-мона и племяннице Лафайета. До 1830 г. Феликс де Мерод жил во Франции. В связи с последовавшей 18 февраля 1830 г. смертью отца он прибыл в Брюссель, где его застала революция, в которой он принял активное участие.

Вернувшись 1 сентября в составе делегации из Гааги в Брюссель, де Мерод 8 сентября был избран членом Комиссии общественной безопасности. В первые сентябрьские дни богатый граф де Мерод сделал широкий жест — пожертвовал значительную сумму денег рабочим, оставшимся без работы в результате революционных событий. Однако после 20 сентября, когда народные массы разоружили и изгнали из ратуши буржуазную гвардию, вопреки увещеваниям Феликса де Мерода и Комиссии общественной безопасности, отношение графа к рабочим резко изменилось. Так же как и ряд других представителей господствующих классов, напуганных волной народного гнева, Феликс де Мерод покинул Брюссель под благовидным предлогом встречи с матерью в своем родовом замке. Здесь де Мерод узнал подробности сентябрьской битвы, восхищался смелостью народа, оставшегося без руководителей, и решил немедленно вернуться в Брюссель. 26 сентября Феликс де Мерод вошел в состав Временного правительства.

Итак, миссия делегатов, посланных в Гаагу, не увенчалась успехом: король ответил им, что установление ответственности министров перед парламентом противоречит конституции и что он не хотел бы, чтобы на него оказывали давление и требовали отставки того или иного министра. Соглашаясь уступить в вопросе о созыве Генеральных штатов, Вильгельм с особой силой подчеркнул, что он оказался бы в смешном положении в глазах Европы, если бы отступил перед бунтовщиками, все жалобы которых, по его мнению, ни на чем не основаны.

Голицын в очередном донесении из Гааги от 7 сентября с тревогой сообщал Ливену: «События, разыгрывающиеся в Бельгии, с каждым днем приобретают все более серьезный характер. Мятежный дух не только проник во все южные провинции, но даже перешел через прусские границы. Серьезные беспорядки имели место в Аахене и Кельне. К счастью, прусское правительство энергичными мерами сумело подавить зло в самом зародыше. Требования мятежников возрастают вследствие мягкости и снисходительности, которые были проявлены к ним… Для разработки необходимых мер по восстановлению порядка и спокойствия принцем создана комиссия, которая как выразительница желаний подавляющего большинства жителей настаивает на полном отделении южных провинций от северных, не допуская никакой связи между ними, кроме царствующей династии»[225]. Члены Генеральных штатов, находившиеся в Брюсселе, открыто заявили, что они не явятся на очередную сессию в Гаагу. «Таким образом, — с горечью добавляет Голицын, — чтобы выполнить требования жителей Брюсселя, пришлось бы изменить основной закон, пришлось бы создать две совершенно раздельные администрации, которые, не будучи руководимы одной и той же властью, в конце концов привели бы королевство к крушению и распаду»[226]. «Теперь уже нет сомнений в том, — писал в заключении Голицын, — что толчок был дан из Парижа не французским правительством, но той же якобинской партией, которая только что произвела революцию во Франции»[227].

В действительности же правительство Луи-Филиппа, верное провозглашенному им принципу невмешательства во внутренние дела других государств, оставалось совершенно чуждым бельгийской революции. Об этом свидетельствует письмо доверенного лица нидерландскому министру иностранных дел барону Верстольк де Селен от 29 августа 1830 г.: «Командующий Северной дивизией, генерал-лейтенант Корбино высказал мне свои сожаления по поводу событий в Брюсселе и свои опасения, что у его величества короля Нидерландов может возникнуть мысль, что французское правительство причастно к мятежному движению. Он меня уверял, что король Франции и его министры огорчены этими событиями, и при этом сообщил мне только что полученную им телеграфную депешу, составленную в следующих выражениях: „Я вам приказываю оставаться совершенно в стороне от бельгийских событий и не допускать какой-либо связи с виновниками этих беспорядков. Правительство не желает вмешиваться ни в какие дела других государств"»[228].

В очередной депеше Ливену от 1 сентября Голицын также подчеркивал, что французское правительство с большим огорчением узнало о взрыве, который только что произошел в Бельгии. Граф Моле, министр иностранных дел Франции, заявил, что Франция не намерена поощрять восстание, напротив, «отдан приказ по телеграфу всем властям пограничных городов со стороны Бельгии, что каждый француз, который захочет вмешаться в дела своих соседей, будет сурово наказан»[229].

Тем временем события в Бельгии, как отмечал Гурьев в одном из своих донесений, развивались с «ужасающей быстротой». 27 августа произошло кровавое столкновение между восставшими брюссельцами, желавшими немедленно добиться провозглашения независимости Бельгии, и буржуазной гвардией. А 28 августа начались репрессии. Буржуазная гвардия произвела более 100 арестов, которые были разрешены голландскими властями[230]. Адвокат Плэзаи занял пост директора полиции и приказал арестовать руководителей рабочих, которые разрушали заводы. Один из них, Фонтан, был осужден на 20 лет тюрьмы[231].

Для подавления мятежа Вильгельм I решил послать в Брюссель небольшую армию в 6 тыс. человек во главе со своими сыновьями — принцем Вильгельмом Оранским и принцем Фридрихом. Штаб-квартира этой армии находилась в Вильворде. Письмо нидерландского министра иностранных дел Верстольк де Сёлена русскому министру иностранных дел К.В. Нессельроде от З августа 1830 г. полно радужных надежд, что в ближайшие дни беспорядки в южных провинциях прекратятся, что принцу Фридриху удастся подавить мятеж. «За последние дни положение вещей в южных провинциях не ухудшилось, — писал Верстольк де Селен. — В Брюсселе гарнизон по-прежнему расположен перед дворцом короля и принцев, а гражданская гвардия занимает другие части города и охраняет их от грабителей и поджигателей. Значительные вооруженные силы двигаются из северных провинций к Антверпену и Маастрихту. Принц Оранский и принц Фридрих находятся в Антверпене. Перед их прибытием гражданская гвардия вынуждена была открыть огонь против напавшей на нее толпы. В результате этого столкновения двое или трое были убиты, а несколько человек ранены. После этого в Антверпене установилось полное спокойствие. Крепость находится в оборонительном состоянии. В Брюгге мятежники сожгли дом господина Санделина, члена Генеральных Штатов, но порядок в городе был восстановлен. В Генте, несмотря на некоторое возбуждение в народе, порядок также поддерживался. Так же обстоит дейо в Монсе и Намюре. В Маастрихте — полное спокойствие. В Люттихе — сильное брожение, однако организовавшаяся там гражданская гвардия поддерживает спокойствие. Создана комиссия, в состав которой входят члены оппозиционной партии. В равнинных местностях спокойно. В Вервье спокойствие, по-видимому, еще не восстановлено. В Лувене сформирована также гражданская гвардия. В этом городе, так же как и в Брюсселе, носят городские и брабантские цвета. Две комиссии, одна из Брюсселя, а другая из Люттиха, находятся в Гааге, они направлены в качестве депутатов к королю. Вполне можно надеяться, что войска, посланные из Антверпена в Брюссель, смогут беспрепятственно занять город»[232].

Однако тон депеши Ф.Голицына Ливену от 1 сентября совсем иной. Голицын утверждал, что эти события «нельзя больше рассматривать как народное возмущение, но как настоящую революцию». Далее Голицын пишет, что, хотя в войсках царит еще бравый дух, «их действия полностью парализованы в Брюсселе буржуазной гвардией, которая одна хочет занять все посты и поддерживать порядок и спокойствие. Народ почти весь вооружен… Пока невозможно в первый момент волнений узнать в действительности, какие движущие силы вызвали это движение, но, без сомнения, оно произошло по наущению партии, которая хочет только свержения трона и которая всеми возможными способами разжигает волнения, подрывает уважение к принцам и к королевской семье и проповедует доктрины, пагубные для всякого порядка. Народ, привлеченный приманкой грабежа, — орудие этой партии»[233].

31 августа утром адъютант принца Оранского Крюкенбург (Cruquenbourg) пригласил коменданта буржуазной гвардии прибыть к нему в Лекен. Барон Огворст прибыл в сопровождении Вандерсмиссена, Оттона, Ван дер Бурха, Руппа и Ван де Вейера. Это была первая депутация. Они высказали принцам пожелание, чтобы те прибыли в город в сопровождении бельгийских депутатов, и это убедило бы всех в их добрых намерениях.

Однако через три часа делегация вернулась с малоутешительным ответом. Сыновья короля, обозленные тем, что увидели на членах делегации брабантские цвета, хотели их сорвать, а делегатов арестовать.

Несмотря на то, что бельгийцы уговаривали принцев не входить в город с войсками, Вильгельм Оранский и Фридрих обнародовали прокламацию, в которой сообщали, что войдут в город в сопровождении вооруженных сил. Как только об этой прокламации узнали брюссельцы, в городе начались волнения. Повсюду раздавались крики: «Войска входят в город, к оружию! Построим баррикады, к оружию!» Эти волнения были подобны электрической искре: мужчины, женщины, дети — все брались за оружие. Около 8 тыс. граждан собрались на центральных улицах Брюсселя и готовы были вступить в бой. К 12 часам ночи более 50 баррикад были воздвигнуты на главных улицах города.

В 7 часов вечера в штаб-квартиру принцев отправилась вторая за этот день делегация брюссельцев, в которую вошли барон де Секюс-отец, Оттон, Вандерсмиссен, герцог Аренберг, принц де Линь, граф Дюваль, Макс Дельфосс и Тейхман. Эту делегацию встретили весьма сдержанно. Делегаты нарисовали яркую картину бедствий, которым подверглись Брюссель, Бельгия и все королевство в целом. Делегаты объявили принцам, что на них падет ответственность за пролитую кровь, а принц де Линь добавил, что, если их королевские высочества силой вступят в город, они вынуждены будут идти по трупам. После разговора с делегатами принц Оранский, посоветовавшись с братом, заявил, что завтра он войдет в Брюссель один, без войска, лишь со штабом.

Действительно, 1 сентября принц Оранский вступил в Брюссель лишь в сопровождении шести генералов, адъютантов и двух слуг. Его крайне удивило обилие трехцветных знамен, развевавшихся на арках и крышах домов. Более того, офицеры, гвардия, весь народ, вплоть до детей и женщин, носили брабантские цвета. Он ожидал, что его встретят с большим энтузиазмом, возгласами: «Да здравствует король!». Но ничего этого не было, народ безмолвствовал.

При виде первых баррикад принц побледнел: бесчисленные брабантские знамена, мрачное молчание огромной толпы — все это произвело тягостное впечатление на наследника престола. На Антверпенской площади его окружила еще более внушительная толпа, раздались одиночные возгласы: «Да здравствует принц! Да здравствует свобода!». Принц оживился: «Да здравствует свобода, но также и да здравствует король!». Принц Оранский обратился к жителям с речью и заявил, что он почитает себя счастливым, находясь среди бельгийцев, которых он всегда любил. Вильгельм напомнил также, что при Ватерлоо он проливал кровь за национальную независимость, и добавил, что и ныне готов к этому[234]. Принц сказал также, что войска, стоявшие у стен Брюсселя, должны быть направлены против врага, но не против подданных короля. Король любит своих подданных и не хочет, чтобы пролилась кровь бельгийцев. Слова эти не получили никакого отклика, все молчали. Принц со свитой вынужден был поспешно удалиться в свой дворец.

В этот же день состоялось заседание Генеральной ассамблеи буржуазной гвардии, которая потребовала отделения Бельгии от Голландии без каких бы то ни было контактов с царствующей династией. Принц вынужден был обещать, что, возвратившись в Гаагу, он представит на рассмотрение королю мнение ассамблеи[235].

Как только принц прибыл в Гаагу, собрался министерский совет, который на трех заседаниях обсуждал ответ жителям бельгийских провинций. 6 сентября ответ стал известен: король Нидерландов обратился к южным провинциям с прокламацией, в которой соглашался созвать Генеральные штаты: «В данный момент не верят, что эта прокламация сможет успокоить возбуждение умов в Брюсселе, и опасаются, наоборот, еще больших беспорядков, — писал по этому поводу Голицын. — Желая подражать до конца революции в Париже, восставшие в Брюсселе, вероятно, приступят немедленно к формированию временного правительства и палаты, составленной из членов Генеральных штатов»[236]. Как показали дальнейшие события, прогноз Голицына оказался верным.

В правительственных кругах царила полная растерянность, король не мог решиться на какой-либо определенный шаг. В донесении Ливену от 6(18) сентября Голицын так охарактеризовал обстановку в бельгийских провинциях: «…революционная фракция в данный момент разделена на две партии, одна из которых хочет полного и окончательного разделения двух частей королевства, другая настаивает на образовании Временного правительства. Большинство желало бы видеть прежний порядок вещей, но все охвачены страхом перед вооруженным народом, который ждет только предлога, чтобы начать грабеж. До настоящего времени правительство еще ничего не решило относительно партии, сторону которой она примет, чтобы положить конец таким бедствиям. Многие депутаты настаивают, чтобы король провозгласил общую амнистию, но государственный совет хочет, напротив, применить вооруженную силу, чтобы подчинить мятежников»[237].

Из Гааги в Брюссель тем временем вернулась делегация бельгийских нотаблей и дала отчет о своем свидании с королем. Ответ короля вызвал общее возмущение. Если раньше выдвигалось лишь требование отдельной администрации для Бельгии, то теперь восставший народ все настойчивее и решительнее требовал полной политической независимости.

В очередном письме Ливену от 26 августа (7 сентября) 1830 г. Ф. Голицын писал, что бельгийцам вряд ли удастся добиться политической независимости без согласия великих держав, подписавших соглашение, которое гарантирует Оранскому дому владение Бельгией[238].

Между тем в связи с возрастанием народных требований изменилась и политика правительства. В одной из официальных правительственных газет появилась заметка о решении «вырвать зло с корнем и силой ответить на силу». Газета Арнгема, комментируя эти слова, писала: «Повстанцы требуют отделения одной части от другой. На это необходимо ответить словами: К оружию! Смерть мятежникам! Будем помнить, что кровь повстанцев не есть братская кровь!». Не менее резко писал в те дни один амстердамский журнал: «Кто позволил бельгийцам иметь свою волю? Если застрелить принца де Линь и других разбойников той же породы, то восстанию был бы положен конец».

15 сентября в Гааге открылась чрезвычайная сессия Генеральных штатов. Вильгельм произнес речь, в которой дал понять, что намерен принять самые энергичные меры для восстановления порядка. Король подчеркнул также, что он ни в коем случае не намерен делать каких-либо уступок мятежникам и никогда не согласится «жертвовать интересами нации духу сопротивления и революции».

Однако под натиском восставшего народа король вынужден был пойти на некоторые уступки и внести в Генеральные штаты предложение об изменении конституции 1815 г., зная, конечно, заранее, что голландские депутаты никогда не согласятся пойти навстречу бельгийским требованиям. И действительно, как только 16 сентября после выборов президиума Генеральных штатов был поднят вопрос об удовлетворении народных требований, голландские депутаты заявили, что прежде всего следует наказать виновных и что с «громилами и поджигателями» они не намерены вступать в переговоры.

Посылая в Петербург очередное подробное донесение о бельгийских событиях, Гурьев пытается нарисовать довольно утешительную картину происходящего: «Позиция, занятая правительством, весьма выгодна, так как оно опирается на свое право. Руководствуясь основным законом, оно отклонило требования мятежников и этим привлекло на свою сторону Генеральные штаты, проявляющие умеренные настроения.

Выдвинутая необузданными страстями, неосуществимая на практике мысль о полном разделении двух великих частей королевства теряет постепенно своих сторонников по мере того, как рассудок одерживает верх. Политический характер, который старались придать восстанию некоторые мятежники из дворян и адвокатов, к счастью, изменил свой вид. Эти лица остались позади и должны были отстраниться. Восстание приобрело свое первоначальное значение народного бунта, возникшего вследствие заразительного примера и вследствие иностранного влияния, бунта, руководимого сумасбродными и преступными элементами, имеющимися в стране.

Если к мудрости, руководившей действиями правительства в этих тяжелых обстоятельствах, оно прибавит еще энергичные меры, то имеется полная надежда, что порядок и спокойствие будут вскоре восстановлены. Таким образом, были бы предотвращены неисчислимые последствия, которые могут произойти от малейшего ошибочного мероприятия, от проявленной слабости, колебания и был бы дан спасительный пример правительствам, которым грозят те же опасности, а может быть, и всеобщая война с Европой, правда пока еще отдаленная»[239].

В этом донесении Гурьев делал довольно поспешные выводы о том, что революционная волна спадает, что в скором времени порядок будет восстановлен благодаря правительственным войскам, в которых царит бравый дух. Но Гурьев явно недооценивал значение народных масс в этих событиях. Уже после беседы с принцем Оранским и министром иностранных дел Верстольк де Селен он понял, что мысль о разделении двух частей королевства не является столь уж неосуществимой. В депеше от 12(24) сентября 1830 г. русский дипломат сообщал, что, «если изменения в отношениях двух частей королевства будут признаны необходимыми, они будут применены только к чисто административной части, а первоначальные условия, установленные трактатами в целях порядка и европейской безопасности, останутся неизменными»[240].

В это время голландский король Вильгельм I отдал приказ своему младшему сыну — принцу Фридриху занять все крепости и города вокруг Брюсселя. 14-ти тысячное войско готовилось нанести решительный удар бельгийской революции. В депеше от 11(23) сентября 1830 г. М.Д. Гурьев сообщал в Министерство иностранных дел России, что в войсках короля в Бельгии насчитывается около 50 тыс. человек, причем половина их приходится на гарнизоны крепостей. Другая половина разделена на два армейских корпуса, из которых один имеет поддержку в Антверпене, а другой — в крепости Маастрихт. Один из этих корпусов во главе с принцем Фридрихом полным маршем двигается к Брюсселю[241].

Перед тем как войти в Брюссель, 21 сентября принц обнародовал прокламацию, надеясь, что она «внушит спасительный страх виновным и что она создаст ему поддержку со стороны тех жителей, которые страдают под тяжестью неисчислимых бедствий»[242]. В этой прокламации принц обещал полную амнистию бельгийцам, поднявшим оружие против королевской власти, если они прекратят борьбу. Однако в конце прокламации принц добавил: «Всякое сопротивление будет отражено силой оружия, виновные же в сопротивлении, которые попадутся в руки военной силы, будут преданы уголовному суду»[243].

Как же вели себя в это время представители официальной власти в Брюсселе? Магистрат, утратив всякое влияние среди восставших, решил устраниться от какого бы то ни было вмешательства в дела брюссельцев. Голландский губернатор выехал из Брюсселя в Гаагу, вслед за ним туда же отправились и другие чиновники магистрата.

21 сентября в Брюсселе буржуазная гвардия приступила к выборам Комиссии общественной безопасности (Comission de surete publique), названной вначале Комиссией защиты (Commission de defense). В Комиссию вошли Феликс де Мерод, Жандебьен, Рупп, Мееюс и Ван де Вейер, которые группировались также с умеренными и демократами. Комиссия выпустила прокламацию, в которой многообещающе заявила, что примет все зависящие от нее меры для обеспечения безопасности жителей. В ответ на стенах Брюсселя появилась контрпрокламация. «Бельгийцы, — так она начиналась, — будущность страны в ваших руках, она зависит от вашего мужества. Пусть на нашем знамени будут слова: Отделение и слава нашей Родины! В них наше спасение, в них обеспечение наших верховных прав и нашей свободы, которые оставались столь долго непризнанными»[244].

Комиссия общественной безопасности бездействовала, не желая скомпрометировать себя в глазах народа, который мог победить, и в глазах голландского правительства, которое также могло восторжествовать.

Находясь в курсе происходивших в Брюсселе событий, де Поттер посылал из Парижа письма, в которых осудил умеренность и нерешительность буржуазии. Он поставил на повестку дня вопрос об образовании независимой федеративной республики. Это слово, которое отражало чаяния народа, вызвало беспокойство в Комиссии безопасности. Тогда более радикально настроенные элементы 28 сентября отделились от нее, чтобы основать le Club de la Salle Saint-Georges, или Центральное собрание (Reunion Centrale)[245], противопоставив его Комиссии. Это был раскол в рядах буржуазии между правыми и левыми элементами под давлением демократических слоев и пролетариата.

Комиссия безопасности оставалась верна режиму и опиралась на крупную буржуазию. Центральное собрание, хотя и не имело вполне определенной и законченной программы, опиралось на народ: многие представители рабочего класса присутствовали на его заседаниях.

Бельгийские депутаты, вернувшиеся из Гааги, 19 сентября вечером сделали доклад перед членами Комиссии безопасности о заседании Генеральных штатов. Они говорили о неясных обещаниях правительства мятежным бельгийцам. Большинство Комиссии выразило удовлетворение этим докладом и предложило подождать, однако более дальновидные из числа умеренно настроенной буржуазии — Ван де Вейер, Плетинкс, Пальмер — высказали мысль о разделении и присоединились к Центральному собранию.

Тем временем голландские войска окружили Брюссель. Накануне, 17 сентября, на помощь восставшим прибыли добровольцы из Вавра, Боринажа, Шарлеруа, Льежа, Лимбурга и обеих Фландрии. Ночью 18 сентября несколько отважных льежцев-волонтеров отправились на разведку позиций, занятых врагом. Одна группа отправилась в Вильворде, другая — в Тервюрен. Первая группа возвратилась, не добившись успеха, а второй удалось обезоружить 30 кавалеристов и привести их в Брюссель.

Такая смелость напугала Комиссию безопасности, и она тотчас выпустила прокламацию, в которой осуждала поступок волонтеров, приказывала возвратить немедленно отнятых лошадей и объявляла, что принцу Фридриху послано письмо с обещанием дать должное удовлетворение за нарушение порядка.

В эти дни на улицах Брюсселя появились многочисленные группы вооруженных рабочих. К 10-ти часам вечера 22 сентября Большая площадь Брюсселя была черна от народа. Повсюду раздавались крики: «Оружия! Вперед! Нас предали и продали! Долой комиссию! Долой буржуазную гвардию!» Группы рабочих разошлись в разных направлениях, чтобы обезоружить буржуазную гвардию. К часу ночи атаковали патруль буржуазной гвардии, в результате этой стычки убиты были четыре человека. К 6 часам утра рабочие, большей частью вооруженные, сформировали отряды. Целью рабочих было разоружение буржуазии, которая к этому времени покинула свои посты. 20 сентября Комиссия безопасности и штаб буржуазной гвардии собрались в 8 часов утра в ратуше, чтобы обсудить создавшееся положение.

На следующий день более 1500 человек, в основном из рабочих, в 10 часов утра ворвались в ратушу, взломали двери с криками: «Да здравствует свобода! Долой изменников и подкупленных!» — и выгнали руководителей буржуазии из ратуши.

После взятия ратуши народ собрался на Большой площади. По данным М.Болонь, в разоружении буржуазии приняли участие около 10 тыс. рабочих[246]. Нотабли, крупные буржуа, офицеры гвардии и члены Комиссии безопасности бежали, большей частью во Францию. Власть перешла в руки Центрального собрания и руководителей волонтеров.

Брюссельцы, вооруженные палками, пиками, пистолетами, саблями и ружьями, организовались по отрядам и распределили посты. Бывший начальник буржуазной гвардии барон Эмманюэль Огворст, не теряя присутствия духа, уже на следующий день, 21 сентября, попытался реорганизовать свою гвардию, войдя в контакт с буржуазными демократами Центрального собрания — Плетинксом, Вандермиреном, Меллине, Ниелоном, Грегуаром, Роденбахом[247]. Эта часть демократически настроенной буржуазии решила сформировать правительство, заменив распущенную Комиссию безопасности. В состав Временного правительства вошли Рей-кем из Льеже, Феликс де Мерод, Ван де Вейер, де Поттер, Ультремон из Льежа, Стассар, Жандебьен[248].

На следующий день появилась другая афиша, извещавшая об ином составе Временного правительства: де Поттер, Ультремон из Льежа, Жандебьен. Но и второе Временное правительство, как и первое, не начало своей деятельности.

Между тем рабочие Брюсселя активно готовились к встрече с голландцами, стоявшими у ворот города. Повсюду возводились баррикады, группы вооруженных рабочих направлялись к воротам города. Вожди буржуазии оставили город на произвол судьбы. Жандебьен, Влеминкс, Ван де Вейер, Ниелон, Ван дер Бурхт, Муайяр бежали в Валянсьенн, Пьер Роденбах — в Лилль, граф де Мерод — в свой замок Грелон[249].

Сражение в Брюсселе 23–26 сентября.

Победа восставшего народа. Образование Временного правительства

23 сентября положение в стране обострилось. На улицах Гента, Намюра, Брюгге начались кровопролитные бои. В этот же день, 23 сентября, утром голландские войска выступили пз Гента, Лекена, Шарбека и Лувена по направлению к Брюсселю. На рассвете несколько крестьян и конный патруль известили брюссельцев о движении войска. В 7 часов утра ударили в набат, а в 8 раздался первый пушечный выстрел.

Подробное описание битвы находим в донесении Гурьева от 24 сентября. Он сообщал Нессельроде, что прокламация принца не произвела желаемого действия, и принц приказал своим войскам двинуться на Брюссель. «21 и 22 сентября, — пишет Гурьев, — аванпосты его королевского высочества опрокинули наблюдательный пункт мятежников, который был расположен перед городом. Атака началась у Шарбекских ворот. Несмотря на упорное сопротивление, войска, пробиваясь через Королевскую улицу под градом пуль, сыпавшихся на них из окон домов, завладели верхней частью города вплоть до Королевской площади»[250]. На следующий день голландские войска получили подкрепление из Брен-Алеу, Нивеля и Ватерлоо.

К этому времени в Брюсселе было организовано третье Временное правительство, в состав которого вошли: барон Вандерлинден Огворст из Брюсселя, Ш. Рожье, адвокат из Льежа, Жолли, бывший офицер. Секретарями при них состояли Копэн и Вандергинден из Брюсселя[251].

Прокламация об образовании Временного правительства была восторженно встречена народом, который рассчитывал, что оно будет руководить революционным движением. Однако и это третье правительство, действовавшее под названием административной комиссии, просуществовало только 48 часов[252].

Между тем наступление голландцев принимало все более ожесточенный характер. 24-го, вечером, батареи, закрепленные за дворцом принца Оранского, открыли пальбу ядрами и гранатами. Во многих кварталах города начался пожар.

Ночь с 24-го на 25-е прошла у восставших в приготовлениях к решительному бою. Прокламации расклеивались и читались прямо на улицах, они призывали жителей к мужественной обороне. Одна из прокламаций была издана Временным правительством и заканчивалась словами: «Брюссельцы! Удвойте вашу бдительность и отвагу. К вашим баррикадам и к вашим окопам прибавляйте новые баррикады, новые окопы. Помните, что парижской революции помогло одержать победу огромное количество камней и мебели, бросаемых из окон. Наполняйте же ваши дома этими страшными снарядами, и пусть враг ваш, раздавленный и побежденный, узнает, как опасно и гибельно вступать в битву с народом, который добивается свободы и независимости»[253].

Весь день 25 сентября шло ожесточенное сражение. Число убитых голландцев достигло 520 человек, было много раненых. Восставшие потеряли более 400 человек[254].

Но самым знаменательным днем было воскресенье 26 сентября. Восставшие решили вести главную атаку на парк, где засел неприятель. Отряды генералов Вандермирена и Меллине должны были напасть на голландцев с одной стороны, отряды горожан под предводительством Шарлье (получившего в народе прозвище «деревянная нога») — продолжать битву, начатую накануне. Однако ночью голландцы, оставив свои позиции, отступили, и, таким образом, победа революции стала очевидной.

В своем очередном донесении от 28 (16) сентября Гурьев отмечал, что «масса жителей Брюсселя остается нейтральной в этой борьбе и думает только о своем спасении и сохранении своей собственности». Здесь царский дипломат, конечно, имел в виду представителей буржуазии. Далее Гурьев описывал ход борьбы: «Некоторые местные экзальтированные граждане, большое количество льежцев и французов захватили в свои руки город, решившись, по-видимому, похоронить себя под его развалинами. С криком «Свобода!» и с чувством ненависти против голландцев толпы бандитов предаются грабежу и насилиям под руководством главарей. Среди них упоминаются французский генерал Меллине, бывший бонапартист, высланный из Франции, и испанец Ван Гален, который служил в России и известен своими мемуарами… Множество атак было предпринято войсками короля, но, видя невозможность сохранить далее свое преимущественное положение и чтобы избежать напрасных потерь людей, принц принял решение удалиться со своей первой позиции, которую он занимал»[255].

Таким образом, королевские войска под натиском восставшего народа вынуждены были отступить. Когда стало известно о поражении войск Фридриха, правительство решило скрыть от короля Вильгельма I эту печальную новость до утра 27 сентября. Для восставших бельгийцев весть об отступлении королевских войск из Брюсселя послужила сигналом к новым выступлениям. В очередной депеше Нессельроде Гурьев сообщал, что революционные волнения охватывают все новые и новые города. «Брюгге восстал и заставил гарнизон в количестве 1100 человек покинуть город и укрыться в Остенде. Самому же Остенде, сотласно донесению английского консула, ежеминутно угрожает восстание простонародья. Остенде не в состоянии обороняться, и войска будут вынуждены броситься в Нью-Порт, находящийся на военном положении и снабженный продовольствием. Не меньше тревоги внушает и мануфактурный город Гент, фабриканты которого скоро будут не в состоянии предоставить работу своим рабочим»[256].

В отступавших из Брюсселя голландских войсках принца Фридриха начали появляться первые признаки дезорганизации, о чем должен был сообщить и Гурьев: «Гарнизон одной из важных крепостей Мопса дал себя обезоружить народу, который завладел фортом и арсеналом. Гарнизон Остенде капитулировал: вместе с буржуазией… Выражают беспокойство о судьбе цитадели Льежа, в которой отсутствуют съестные припасы. Чувствуя невозможность оккупировать всю линию крепостей, правительство сконцентрировало силы, которыми оно еще располагает, на тех крепостях, которые ведут из Антверпена, через Бреду до Маастрихта, чтобы сохранить оборонительное положение, которое оно может противопоставить инсургентам»[257].

Центром революционных выступлений широких народных масс по-прежнему оставался Брюссель. Здесь 26 сентября было создано пятое по счету Временное правительство, которое в тот же день издало свою первую прокламацию, напечатанную в «Catholique des Pays-Bas». В ней говорилось: «Мужественные бельгийцы! Вот уже давно вы принесены в жертву зависти голландцев, которые завладели всеми должностями и используют все возможности, чтобы унижать вас, помыкать вами. Ненавистный режим пристрастий и несправедливостей всякого рода слишком долго вас угнетал. Бравые солдаты! Настал час освободить наш народ от гнета, которым давила нас эта вырождающаяся нация… имя бельгийца не будет больше поводом для несправедливости, оно будет символом славы». В таких же патриотических тонах было написано и воззвание Временного правительства, которое призывало бельгийский народ победить врага не только в Брюсселе, но и в других городах, мобилизуя для этого все средства.

В состав Временного правительства вошли: Эмманюэль Вандерлинден Огворст, Шарль Рожье, Феликс де Мерод, Александр Жандебьен, Сильвен Ван де Вейер, Жозеф Вандерлиндер (казначей), Ф. де Копэн (секретарь)[258], а 28-го в этот комитет вступил де Поттер, вернувшийся из Франции. Большинство членов Временного правительства составляли умеренные. Им предстояло решать вопросы о независимости Бельгии и о форме ее правления.

Временное правительство учредило Центральный комитет, на который была возложена функция исполнительной власти. В него вошли де Поттер, которому принадлежала инициатива учреждения Центрального комитета, Рожье, де Мерод, Ван де Вейер и несколько позднее Жандебьен. На первых порах в Центральном комитете царило согласие. Только де Мерод выступал против взглядов де Поттера. После вступления Жандебьена в состав Временного правительства согласие между его членами уже не было столь полным. Жандебьен часто оспаривал мнение де Поттера и являлся главным его противником. По вопросу о необходимости создания республиканской организации де Поттер и Жандебьен в принципе договорились. Но когда речь заходила о том, какую форму следует придать новому бельгийскому правительству, Жандебьен высказывался за монархию, причем прямо заявлял, что не желает видеть своего соперника в качестве президента бельгийской республики[259].

Хотя все важные вопросы (об отделении Бельгии от Голландии, о независимости и форме правления) Временное правительство, вышедшее из революции, могло решить самостоятельно, оно отложило их окончательное рассмотрение до Национального конгресса, созыв которого был назначен на 4 октября.

Однако, для того чтобы успокоить общественное мнение, Временное правительство объявило, что отделившиеся от Голландии бельгийские провинции составят независимое государство. Но с этим решением были согласны, однако, не все члены Временного правительства. Де Поттер, например, настаивал на немедленном провозглашении республики. Следует отметить в этой связи некоторое влияние на де Поттера идей Ф.Буонарроти, с которым он был знаком уже в 1824 г., со времени своего пребывания в Италии. Де Поттер восхищался старым тосканским революционером и помогал ему публиковать «Conspiration». Об этом свидетельствуют письма де Поттера к Николини, хранящиеся в национальной библиотеке Флоренции, которые частично опубликовал в своей монографии итальянский историк Галанте Гарроне[260]. В одном из писем де Поттер писал: «Среди немногих лиц, почти совершенно посторонних, которых я вижу иногда, имеются несколько итальянцев и особенно два флорентийца — один, по-моему, самой благородной твердости характера — Буонарроти. Надеюсь способствовать выходу в свет его работы, в которой еще больше засверкает его прекрасная душа и светлейший ум»[261].

Из этого письма явствует личная симпатия де Поттера к Буонарроти.

Надо сказать, правда, что бельгийский республиканец вовсе не был бабувистом и был весьма далек от эгалитаристских идей. Тем не менее во время нашумевшего процесса 1830 г., о котором упоминалось выше, прокурор короля в своей обвинительной речи приписывал де Поттеру ниспровергательские идеи, содержавшиеся в книге Буонарроти. Сам же де Поттер незадолго до выхода в свет книги великого революционера писал: «Шум, который она произведет, мне будет приятен для слуха. Если добрый старик выйдет, то я могу сказать, что я способствовал выходу в свет этой книги». При этом де Поттер добавил: «Я от этого не жду ничего, и не потому, что считаю ее слишком ранней или слишком поздней, а потому, что я не вижу, что вообще она когда-либо была бы кстати… и после нее все останется, как и прежде»[262].

Высланный по приговору суда Южного Брабанта, де Поттер в Париже неоднократно встречался с Буонарроти, который внимательно следил за революционными событиями в Бельгии и возлагал большие надежды на бельгийскую революцию. Скорее всего именно Буонарроти подсказал де Поттеру мысль основать в Париже бельгийский патриотический клуб, члены которого оказывали бы посильную помощь бельгийским повстанцам.

Начиная с 16 сентября со страниц парижской «Tribune» летели республиканские призывы де Поттера. Однако в самой Бельгии последователей де Поттера было мало, республиканские идеи были чужды подавляющему большинству членов Временного правительства и Национального конгресса. Среди членов Временного правительства господствовали иные мнения по поводу будущего государственного устройства Бельгии. Так, Жандебьен настойчиво добивался присоединения Бельгии к Франции, а Ван де Вейер — сторонник ограниченной монархии — заявлял, что если бы принц Оранский выразил желание занять бельгийский престол, то он охотно принял бы его предложение. В конце концов после долгих споров члены Временного правительства решили назначить комиссию для выработки проекта конституции и отложили все спорные вопросы до созыва Национального конгресса.

Тем не менее, Временное правительство начало постепенно осуществлять свою программу: оно уничтожило все ограничения в области просвещения, восстановило гласный суд, отменило наказание солдат палками, провозгласило свободу веры, печати, театра, политических собраний, религиозных, политических и торговых обществ. Эти мероприятия означали по существу установление в Бельгии буржуазного строя. Победу южных провинций не могли не признать Генеральные штаты, которые 29 сентября торжественно провозгласили отделение Бельгии от Голландии.

Тем не менее борьба между северными и южными провинциями не прекратилась. Она сделалась, пожалуй, еще более ожесточенной. Военные действия продолжались. 30 сентября генерал-лейтенант Корт-Эилигерс с 12-тысячным войском прибыл из Маастрихта[263], чтобы соединиться с потерпевшими поражение в Брюсселе войсками принца Фридриха. Утром вооруженные брюссельцы направились к Вильворде, где была расположена штаб-квартира принца Фридриха. Однако их отряды были отброшены намного превосходившими их силами голландских войск.

В Лувене народ также продолжал борьбу. Трудящиеся Гента не сложили оружия. Следует отметить, что среди гентской буржуазии были сильны настроения вернуть бельгийцев под власть голландского короля. Бельгийская революция нанесла огромный ущерб прибылям суконных фабрикантов, которые пользовались поддержкой голландского короля. Фабриканты и купцы Гента не раз обращались в эти месяцы к голландскому королю и просили его восстановить прежний порядок любыми средствами. К тому же в это время, естественно, прекратилась торговля гентских буржуа с обширными колониями. Рабочие и ремесленники Гента продолжали, однако, сопротивляться голландским войскам. 30 сентября на совещании, в котором принимали участие генерал-лейтенант Угиньи, генерал-майор Ван Ольдензель, комендант барон Ван Доорн, губернатор и бургомистр Ван Кромбруг, было решено, что голландскому гарнизону следует укрыться в цитадели, так как ему угрожали восставшие жители Гента.

В ночь на 3 октября голландцами была сделана попытка прорваться в Льежскую крепость, чтобы доставить оружие и боеприпасы осажденным. Однако эта попытка не увенчалась успехом. Восставшие льежцы, атаковав батальон пехоты и эскадрон конницы, вынудили их отступить.

Тем временем войска принца Фридриха отошли к Антверпену, им не удалось соединиться с войсками Корт-Эйлигерса. По мере того как восставшие бельгийцы одерживали одну победу за другой над королевскими войсками, некоторые богатые и знатные жители стали переходить на сторону народа. Так, газета «Московские ведомости» с возмущением писала, что барон Стассар, возвратившись из Намюра в Брюссель, отказался от «данной своему королю присяги в верности и перешел к мятежникам, умножив их число изменнической своей особой, а в вознаграждение за такой гнусный поступок крамольническим правлением назначен он министром внутренних дел и губернатором Намюрской провинции»[264].

Хотя Генеральные штаты 29 сентября официально признали отделение Бельгии от Голландии, Вильгельм I все еще не терял надежды вернуть потерянные провинции. 5 октября[265] голландский король назначил своего старшего сына принца Вильгельма Оранского правителем Бельгии и издал прокламацию, в которой призывал жителей верных провинций ко всеобщему вооружению. В этой прокламации говорилось: «Мы возлагаем на городские и земские управления приступить немедленно к мерам всеобщего вооружения с помощью наискорейшего набора волонтеров». Призыв короля вызвал среди голландцев широкий отклик. Во многих городах северных провинций стали собирать пожертвования в пользу добровольцев. В небольшом городке Дельфсгафене в самое короткое время жители собрали 2500 гульденов, в Гаагу и Амстердам отовсюду прибывало множество волонтеров. Голландцы тщательно готовились нанести удар восставшему бельгийскому народу. На помощь бельгийцам спешили соотечественники из других стран: прибыли бельгийцы из Парижа, предводительствуемые Зегерсом, и около 300 бельгийцев из Лондона.

Созданное в дни Июльской революции французскими республиканцами «Общество друзей народа» еще в начале сентября решило послать батальон добровольцев для поддержки бельгийской революции. С этой целью был организован бельгийский комитет, энергично приступивший к делу. К 15 сентября первый отряд был скомплектован и отправлен в Бельгию. В числе добровольцев был молодой сын О.Кона — французского республиканца, горячего поклонника Робеспьера. Сын Огюста Кона погиб в одной из жарких стычек, сражаясь под знаменем «Общества друзей народа», за дело бельгийской революции. На основе этого первого отряда Общество создало целый батальон, который сражался под руководством трех членов Общества[266]. В Бельгию были посланы также эмиссары «Общества друзей народа», одним из них был Шарль Тэст. По возвращении из Бельгии Тэст выступил с докладом о бельгийских делах[267].

В апреле 1831 г. в Париже проходил суд над участниками антиправительственного заговора. Парижская «Gazette des tribunaux» в двух номерах поместила отчет о его заседаниях. Одним из обвиняемых был Дюэ-старший, член «Общества друзей народа», который принимал активное участие в подготовке экспедиции отряда волонтеров в Бельгию. Показания Дюэ подтверждают, что первый отряд волонтеров отбыл из Парижа в Бельгию 25 сентября 1830 г.[268] Дюэ сказал также, что он был в это время в Бельгии и видел там Луи де Поттера. Шарль Тэст, выступавший в качестве свидетеля на этом процессе, заявил, что он был послан «Обществом друзей народа» в Бельгию с дипломатической миссией. Тэст подчеркнул, что одной из задач его поездки было предостеречь смельчаков из Парижа и не дать им погибнуть от пуль поджидавших их в засаде оранжистов[269]. По показаниям свидетеля Байеля (Bailleul), командирами батальонов добровольцев были Гехтер (Gechter), Корбьо (Corbiot) и Дюэ-старший[270].

Шарль Тэст активно сотрудничал во французской республиканской газете «L'Emancipation». Здесь была опубликована серия статей о бельгийской революции: «Необходимость бельгийской республики», «О федеративном правительстве», «О республике в Бельгии»[271] и др. В письме от 11 октября 1830 г. к Шарлю Рожье Тэст писал: «Ваша революция совершена народом: она должна быть завершена только им и для него. Поторопитесь сделать окончательным то, что вы провозгласили как временную меру. Не старайтесь быть похожими ни на нас, ни на других, будьте самими собой. Не обольщайтесь обещаниями, которые никогда не выполняются, и твердо помните, что нет ничего более опасного для независимости страны, чем дипломатические сделки»[272].

Интересно отметить также, что в бельгийской революции наряду с французами активное участие принимал и итальянец Франчинетти[273] (Francinetti).

Прокламация от 5 октября, с которой обратился к бельгийцам принц Оранский, была одной из попыток сохранить за Оранской династией обе части Нидерландского королевства — Бельгию и Голландию. В то же время прокламация свидетельствовала о значительных уступках требованиям бельгийцев. В этой прокламации принц Оранский заявлял: «Его Величество предварительно учреждает для южных областей правительство, назначив меня его главой и набрав всех его членов из бельгийцев. Все дела в присутственных местах должны вестись на том языке, который они сами изберут себе. Все общественные должности, зависящие от этого правительства, могут быть заняты жителями тех областей, к которым они относятся. Полная свобода будет допущена при надзоре за воспитанием юношества, чтобы соответствовать желаниям народа и потребностям времени. Будут осуществлены и другие преобразования»[274]. В заключение этой прокламации принц обещал забыть «все политические проступки, совершенные до издания этой прокламации». Однако прокламация не произвела особого впечатления на восставший народ, который с успехом продолжал теснить голландские войска и твердо решил добиться независимости своей страны. Маастрихт все еще находился на осадном положении, несмотря на присоединение к голландскому гарнизону отряда генерал-лейтенанта Корт-Эйлигерса. Цитадель Турне капитулировала перед повстанцами, крепость Филиппвиль также сдалась 30 сентября.

19 октября Государственный совет принял постановление, по которому в восставшие провинции запрещалось ввозить хлеб, соль и другие продукты, а также порох, селитру, дробь, пули, железо, свинец, ружья, пистолеты, сабли, шпаги и другое военное снаряжение. Одновременно, согласно этому постановлению, все товары, вывозившиеся из южных провинций, облагались высокими пошлинами, как заграничные товары[275]. Эта экономическая мера была еще одной попыткой усмирить восставшие бельгийские провинции.