КРЕСТ

— Молчи, дура! Наслушалась бабьих сказок…

— Сказки?! — взвизгнула мать. — Да какие сказки, сама я, собственными своими глазыньками все видала! Все-все видала! У меня оттого молоко и пропало, что Устаан прям надо мной пролетел, когда за душой младенчика и княгини явился! Княгиню-то забрал, а младенчика не стал, упросил его старый черт, князь-то наш, повременить пока! Оттого и родился Эрик, уж когда Ева-то померла! Да как она родить могла, она ж старуха уже была! А все потому, что старый князь обещался младенчика пожертвовать Устаану, вот почему! Только своего пожалел, нашего отдал! И Оттончика порчей в могилку свел, не иначе! Уж такой крепенький был Оттончик, такой хорошенький… — мать заплакала. — А как приехала я из Найнора, так в одночасье и помер… Не иначе — его душой старый князь откупился. А теперь до Оттара добирается! — завопила она. Вскочила с места, подбежала к Оттару, обвила руками, навалилась душной грудью, облила слезами. — Не отдам сыночка, довольно князь нашей кровушки попил… Уж не иначе Хиросом мы обласканы, коли все из моих сыночков князь жертву выбирает…

Оттар морщился, но терпел. Отец обмолвился как-то, что мать не в себе стала, когда Оттон помер. Агнесс появилась первой, за ней Оттар. А на следующий год мать родила мертвечика. Кто-то сказал ей, что порча на ней, что детей у нее больше не будет. А она возьми и роди Оттона. И так к нему душой прикипела! Тут княгиня рожать собралась, и мать к ней кормилицей позвали. Она и поехала. Что там было, доподлинно неизвестно, только княгиня и в самом деле померла, а мать привезли домой ночью в закрытой карете. Она в припадке билась, про чертей что-то несла. А Оттон на следующий день помер.

Отец никогда не слушал ее. Мало ли баб мрет родами? Да каждая третья. И что ж, всех младенцев, которые своих матерей убили, нечистыми считать? Да и то, что Оттон помер… Дети часто мрут. Почти всякой бабе приходилось мертвечиков хоронить. Дело ли — так из-за младенца убиваться? Еще родит. А и не родит, так что с того? Девка растет, и наследник есть. Меньше денег на детей потратят, коли больше никто не родится. Мать после того и в самом деле четыре года не беременела, зато потом родила Карла. Здорового, живучего. Но про проклятье говорить не перестала.

Выплакавшись и напричитавшись, мать ушла к себе. В зале у камина остались только Оттар, отец и Карл. Младший братишка робко спросил:

— Бать, а что — в самом деле молодой князь от нечистого?

— Хватит бабье слушать! — рявкнул отец. — Дура твоя мать! Где это видано, чтоб на расстоянии в жертву приносить?! Оттон здесь уже помер, и голова у него в крови была! Не иначе как твоя припадочная матушка его и приложила… А не будь она такой дурой, вы б с Оттаром сейчас оба в Найноре при княжеском дворе воспитывались, и кормились бы от княжеского стола, и одевались бы, чай, не в рванину! А все твоя дура-мать! Послал мне Хирос супругу… Один шанс выпал — и тот она упустила! Кормилица Эрикова, которую вместо вашей матери взяли, Фросинья, была кем? Солдаткой из Заплетенки. А стала кем? То-то. Домоправительница она теперь в Найноре. И дочка ее как княжна растет, вместо того, чтоб навоз выгребать на скотном дворе. А ведь простолюдинка! Но ума у нее Хирос не отнял, не отнял. У вашей матери его и не было никогда, а у нее — есть. Фроська еще и старого князя окрутит. Родилась простолюдинкой, а помрет княгиней. Вот как надо!

Оттар надеялся, что отец расчувствуется, как часто бывало после его ссор с матерью, и плащик все-таки даст. Не дал. Пришлось ехать в дорожном. Он, может, и добротный, только уж больно скромный с виду.

В Найноре Оттар первой встретил Верею, дочь домоправительницы. Она его и предупредила, что Эрик с отцом в кабинете, а Оттара просил обождать.

Оттар знал, что нравится Верее, девчонка строила ему глазки. Конечно, будь она хоть бы дочерью помещика, пусть без титула, женился бы не думая. А что? Хорошенькая, да и матушка наверняка скопила ей на приданое. Шутка ли — столько лет Найнором править? Даже жаль, что Верея по рождению крестьянка.

— Я на галерею пойду, — промолвил Оттар в тайной надежде, что Верея увяжется за ним. Хоть и крестьянка, а смазливенькая…

Верея улыбнулась:

— Конечно. А чаю захочешь — так спускайся в желтую гостиную.

И ускакала, оставив Оттара разочарованным. Ну и ладно, подумал он, все равно эта крестьяночка чересчур строгих правил. И направился на галерею.

Он любил это место. Витало здесь нечто древнее, загадочное и неземное, какой-то дух то ли запретного, то ли забытого знания… Порой Оттар удивлялся: Валенсары по всей стране были заклеймены, их считали чародеями и колдунами. Эстивары, нынешние короли, изгнали Валенсаров. Те ушли, скрывшись в Хаосе, но пообещали вернуться. И с тех пор уже двести лет люди жили в страхе перед их возвращением.

А Хайрегарды не боялись. Ни Валенсаров, ни королевских эдиктов. Оттар сперва онемел, узнав, что в Найноре хранятся многие священные книги прежних королей. И никто их не прячет, стоят себе в библиотеке открыто, можно взять и полистать. Написаны на понятном языке, только уж больно заумно. Эрик любил их читать. И отец Франциск любил. А над народными страхами священник смеялся:

— Колдовство?! Мальчик мой, королям нет нужды колдовать. Да, многие из Валенсаров были магами. И среди Эстиваров есть маги. Только для управления страной важна не магия.

Оттар как-то набрался смелости и прочел книгу магических предметов. Под конец едва не уснул со скуки: всего лишь скрупулезное описание всяких камней. Будто отцовская хозяйственная книга. Нет, настоящие чародеи не станут писать так зевотно.

Кроме того, какие ж они колдуны, если их прародитель, Юлай Валенсар, дрался на поединке с Устааном и погиб от руки его, чтобы выиграть время, потребное для подхода других светлых сил? Вот то-то, что против Устаана они. Значит, магией не занимались. Может, только один их прародитель и был волшебником, а остальные Валенсары — нет. Так верил Оттар.

Лишь на галерее начинал сомневаться. Здесь висели картины и портреты, здесь стояли скульптуры и мебель из Клайхора, бывшей королевской резиденции Валенсаров. Вроде бы все такое обыкновенное, но не совсем. Можно посидеть на стуле, воображая себя древним рыцарем, только едва сядешь — покалывать тебя в зад начинает. Недостоин, значит. Портреты — и те будто следят за тобой, подмечают греховные мысли. Порой Оттар думал: хорошо, что Валенсары не догадались создать портрет Хироса. Если они людей так рисовали, что мурашки по коже, то как бы они изобразили Господа?!

И все-таки он любил галерею. Наверное, именно потому, что здесь хорошо мечталось о чудесных подвигах — но совсем не оставалось пространства для скучных пересудов княжества. И даже когда Оттара знобило от легкого страха, он чувствовал: это не враги. Если придется тяжко, сила этого места окажется с ним, станет его крылами, острием его меча, латами на его груди.

Он медленно шагал по галерее, мысленно здороваясь с людьми на портретах. Они все походили друг на друга, как братья и сестры. Впрочем, Оттар слышал, что у Валенсаров бытовал ужасный обычай: братья могли брать в жены родных сестер. Оттого они и выродились. И это уже не сплетни, Эрик сам сказал. У всех были прямые черные волосы и миндалевидные серые глаза. Эрик лицо от них унаследовал. Хайрегарды приходились близкой родней Валенсарам, все о том знали. Неудивительно, что Эрик оказался похож на какую-нибудь из прапрабабушек. Совсем не удивительно.

Оттар добрался до самого конца зала и застыл в недоумении, узрев дверцу. Странно, он же десять раз, или больше, ходил здесь — никакой дверцы не было! А стояла кушетка, современная. Она казалась сиротой на фоне голой стены, замыкавшей галерею. Эрик часто говорил, что надо бы повесить там гобелен, но не вешал. И вот теперь кушетку убрали, а за ней обнаружилась дверца. Невысокая, Оттару едва-едва в рост, обитая латунью, ненатертой, без блеска. Только ручка — большая, вычурная, громоздкая — сияла ярко и зовуще.

В Найноре разрешалось входить в любое помещение, если дверь в него не заперта на ключ. Так что если эта дверца открыта, можно глянуть, что за ней, и никто не заругается. Только Оттар долго не мог решиться толкнуть ее. Как будто святотатство. Собравшись с силами, переставил ватные ноги.

Ручка сама повернулась, едва он коснулся ее. Дверца подалась легко, без скрипа. И тут же Оттар понял, что находится в маленькой круглой комнате, залитой сверху ярким светом. Плясали пылинки в солнечных лучах. И тихо было так, словно звуки умерли.

Оттар неуверенно огляделся. Стены голые, только по левую руку стоит что-то плоское и большое, закрытое ветошью. Присел на корточки, потянул тряпку. Она прямо в пальцах рассыпалась на ниточки, а он отпрянул с криком.

Он попятился, потом запутался в ногах и грохнулся, но, даже сидя на заду, все отползал, пока не уперся лопатками в стену. Там Оттар и замер, всхлипывая и позорно скуля.

Напрасно он думал, что Валенсары не догадались создать портрет Хироса… Нет, на том портрете запечатлели не Хироса, нет. Оттару никто не говорил, кто это, и ни в одной книге не встречал он гравюр с изображением этого человека. Если, конечно, то был человек. Сейчас Оттару казалось, что никак он не мог быть человеком.

Седые волосы, серые глаза. И в этих серых глазах — боль вечная, бессловесная. Он не был воином, он не был святым. Он был тем, кого нынешние пастыри подвергают суровым наказаниям, — магом. Но все же именно он, никогда не державший в руках оружия, выступил против Устаана. Он не мог победить, все, что оказалось ему доступно — задержать черного бога. Он отдал свою жизнь за единственный миг, приняв на себя смертельный удар. Но раньше, чем прервалось его дыхание, свершилось то, ради чего он умер: на Устаана обрушился Свет. И властелин Тьмы отступил.

А Юлай Валенсар, грешник и волшебник, обрел прощение в смерти.

И вот сейчас этот мертвец смотрел в глаза Оттару. Смотрел так, как ни один живой не смог бы. Оттар обливался ледяным потом, чувствовал: еще немного, и он постыднейшим образом испачкает штаны. И еще ему было совестно. Он даже сам не мог бы сказать, что хуже — страх или муки совести. Муки, что Юлай Валенсар, вовсе не солдат, а маг и ученый, ненавидевший кровопролитие, — погиб в бою. За всех, за весь мир. А сегодня его имя покрыто забвением, его день запрещено праздновать, он уже не герой, но жалкий колдун… А ведь он спас мир. Он и Хирос. Сначала умер Хирос, потом — Юлай. А Оттар среди тех, кто живет и радуется… и тоже считает его колдуном.

— Он родится в полночь Юлаева дня, если на нее придется переход Луны, а на рассвете расцветут розы цвета крови…

Слова стучали звонко, как молоточки по серебряному щиту. Оттар скосил глаза и обомлел. В комнате он был уже не один.

Рядом с ним из ниоткуда появился человек. Высокий, немолодой уже, лет тридцати или больше. Рыцарь, верно, — уж больно хороша осанка. Только одет как браконьер: кожаные штаны, заправленные в высокие сапоги с плоскими подошвами, куртка из оленьей шкуры с короткими рукавами и капюшоном. Такую одежду носили гиты, Эрик показывал Оттару на картинке в одной книжке. Только думалось, что никакой он не гит.

У него были длинные, почти по пояс, светлые волосы, небрежно схваченные шнурком. Несколько прядей выбивалось, падая на уши и плечи. Талию его стягивал широкий пояс с серебряным шитьем. На плечо, будто моток веревки, он повесил свернутый кольцом кнут. Замечательный кнут. Оттар немало повидал всяких диковин, так что сразу догадался: то не погоняло для скота, а боевое оружие. Наверное, страшное оружие. Кнутовище отделано костью, и отчего-то не оставалось сомнений, что кость эта — человеческая. Наверное, незнакомец пустил на украшение череп какого-нибудь мага. У них, в древности, такое за подвиг считалось — съесть печень врага, скажем, или выточить серьги для любимой девушки из лопаток поверженного демона… А в том, что гость явился из глубокой древности, Оттар не сомневался.

— Кто? — едва шевельнул он пересохшими губами.

Незнакомец повернулся — спокойно, будто присутствие Оттара его нисколько не удивляло.

— Юлай, — пояснил он. — Кто ж еще-то? Да он уже родился.

Оттар не мог отвести взора от его глаз. Жуткие они какие! Синие, как небо на закате, яркие, и из них будто глядела Вечность — равнодушная, видавшая смех и слезы сотен тысяч людей, и не изменившаяся от того ни на йоту.

Это Альтар Тарнисский, озарило Оттара. Конечно, кому еще это быть, как не Альтару Тарнисскому? Странно только, ведь его же вроде как казнили Валенсары. Наверное, обманули. Потому что вот он — живой и невредимый.

— Когда наступят сумерки, начнется страшная буря, — декламировал Альтар Тарнисский. В руках он держал старинную пергаментную рукопись, неторопливо перелистывал страницы, но читал ровно, словно бы наизусть. Оттар еще обратил внимание, что на обеих руках тот носил черные перчатки — на правой с обрезанными пальцами, а на левой полную. — Ибо Устаан приложит все силы, дабы помешать его рождению. Ну, у нас с этим чертом, с Устааном в смысле, старые счеты, он мне всюду поперек дороги норовит встать, — фамильярно сообщил Альтар Оттару, чем поверг того в изумление. — Мать будет уже слишком стара для родов, но Хирос даст ей дитя. Он увидит свет в другом клане, но люди забудут уже клан его потомков, а оттого не признают сразу. Последней же приметой станет Печать на левом его плече — белая роза с бордовой каймой. И от того дня до смыкания времен останется…

Кнут зашевелился. Оказалось, что не кнут то был, а зеленая змея. Свернулась кольцом на плече прорицателя, и гипнотизировала Оттара холодными глазами, красивыми, золотыми с вертикальными щелями зрачков. Змея раскрыла пасть, высунула раздвоенный язычок и с шипением потянулась к нему, разматывая кольца прекрасного и ужасного тела.

Она приближалась, и уже положила голову на грудь Оттару. Его затрясло, будто кто-то схватил за плечи и принялся раскачивать. Потом из пасти гадины брызнул яд, но отчего-то совсем не жгучий, а чистый, как ключевая вода. Оттар кричал и отбивался, но змея была сильней…

Открыв глаза, он еще некоторое время вопил, и дергался, и извивался в крепких худых руках отца Франциска. Лишь когда Эрик второй раз плеснул ему в лицо водой из кувшина, Оттар проснулся окончательно.

Он лежал на кушетке, той, что в конце зала, из-за длины своей и узости прозванного галереей. Над ним с озабоченными лицами стояли Эрик и отец Франциск.

— Здесь нельзя спать, — запоздало предупредил Эрик. — Может всякое примерещиться.

Оттар согласно закивал. Он не чувствовал облегчения от того, что тайная комната ему только привиделась. И в глаза Эрику он теперь боялся заглядывать. Мало ли, что в них примерещится?

***

Эрик за зиму вытянулся, из мальчишки превратившись в юношу, правда, не очень высокого. Но это только по сравнению с Оттаром, который для своего возраста был крупным. А так никому б в голову не пришло назвать Эрика низкорослым, особенно когда он двигался, держа спину прямой, а голову — высоко поднятой.

Он начал часто выезжать из Найнора, посещая отдаленные вассальные имения. Оттар всегда держался рядом, внимательно слушая, и частенько мечтал: а хорошо бы со временем стать правой рукой князя, управляющим! Понимал, что для того нужно много знать, и еще старательней исполнял уроки отца Франциска.

В год, когда Эрику исполнилось четырнадцать, а Оттару шестнадцать, отец Франциск возглавил кафедру в Сарграде. И молодой князь поехал сопровождать любимого в княжестве священника в его прощальный обход. Оттар, разумеется, не остался дома.

Два года назад он счел бы недостойным златирина путешествовать так — почти налегке, останавливаясь в деревенских избах вместо замков и особняков. Но за два года хорошо усвоил, что не внешний блеск отличает человека благородного от простолюдина. Рыцарю вообще не пристало требовать для себя удобств.

В это лето он еще сильней привязался к Эрику. Как-то вечером, когда отец Франциск, по обыкновению, собрал вокруг себя деревенских детей, Эрик и Оттар сидели позади священника и молча внимали нехитрой проповеди.

— В начале времен, — негромко и ласково говорил отец Франциск, — миром правил Изначальный Отец. У него много имен, и всякое из них — верное. Потому, чтоб не возникало споров, принято называть его Изначальным Отцом. Он создал все, что мы видим вокруг — и землю, и горы, и реки, и траву, и деревья, и всех птиц, животных и гадов земных и водных. Мир был богат и красив. Создал Изначальный Отец и людей. Люди тогда были юны и неопытны, и потому Изначальный Отец назначил им учителей из числа своих верных слуг. А сам отправился в странствие, создавать миры иные. Вернулся и видит: слуги его возомнили себя богами, а люди построили капища и поклоняются им. Разгневался Изначальный Отец, молниями сжег все капища, а бывших слуг своих проклял и низверг в преисподнюю. Но возроптали люди, оставшиеся без высшей власти. Дай нам другого бога, сказали они, коль эти не милы тебе. И дал им Изначальный Отец в цари земные собственного сына, названного Хиросом. Был Хирос светел и чист, и сразу возлюбили его люди. Даже многие слуги наказанные — их теперь называли демонами — поклонились ему искренне, и пожелали служить ему. Из них Хирос выбрал себе наперсника по имени Устаан. Был он бывшим верховным демоном, но уверил Хироса, что станет ему лучшим другом.

Дети молчали. За ними стояли взрослые, чутко прислушиваясь: уж больно понятно и гладко проповедовал отец Франциск.

— Так возлюбил Хирос Устаана, что ни в чем ему не отказывал. Возвысил его пуще прежнего, когда Устаан был лишь языческим божком, кумиром да демоном. Во всем Хирос полагался на мудрые советы Устаана, давал ему поручения. Даже разделил Царство Земное, данное ему Изначальным Отцом, поровну: в одной половине правил сам, другую подарил Устаану. Был тогда трон Хироса в Румале, а Устаана — в пустыне Юграж, только была она не пустыней, а цветущей землей. Так они и правили, и не знал того Хирос, что Устаан, обязанный ему величием своим, за спиной его гадости людям нашептывает. Говорит Устаан: не слушайте Хироса, без меня он ничто. Не посредник его я, но Мастер. Зачем нам Хирос, если есть я? Поклонитесь мне, люди, ибо буду я вам лучшим хозяином.

Оттар потихоньку наблюдал за Эриком. Тот сидел, не двигаясь, глядя перед собой чуть мерцавшими глазами. Губы его тронула легкая улыбка, и даже выбившуюся из пучка прядь волос, шевелимую ветром, он не замечал. Так красив он был в этот миг, таким внутренним светом полнился его облик, что защемило сердце у Оттара. "Да, — подумал он, — ты тоже вознес меня, недостойного, как некогда Хирос Устаана. Кто я такой, сын мелкопоместного барона, твоего вассала, чтобы ты называл меня другом и сажал за свой стол по левую руку? Нищ духом и разумом я рядом с тобой, но ты говоришь со мной, как с равным. И я никогда не совершу такой подлости, какую совершил Устаан. Никогда я не предам тебя, твоей любви и твоего доверия". И почувствовал себя Оттар от этой мысли просветленным и таким могучим, будто крылья у него за плечами выросли.

***

Наступил самый важный для всякого молодого человека год: Оттару исполнялось восемнадцать, и он достиг возраста, в котором посвящают в рыцари.

Ему пришлось отказаться от постоянных встреч с Эриком: перед посвящением требовалось четыре месяца прослужить оруженосцем у старшего рыцаря, и таковым Оттар выбрал Эйнара, своего зятя.

Впервые ему показалось, что в Травискаре может быть скучно. Да, Эйнар устраивал лучшие охоты во всем княжестве. Да, в доме его всегда веселилось множество гостей. Да, Оттар теперь выходил на ристалище не в общей куче подростков. Как оруженосец, он сопровождал почетных гостей Эйнара (сам-то хозяин в турнирах участие принимал лишь в качестве судьи), и получил право выступать в поединке с такими же оруженосцами. Конечно, Оттар всегда побеждал.

Он безумно тосковал по Эрику. Не хватало площадки, разбитой для игры в мяч. Не хватало большой, отделанной перламутром доски для шахмат — странной медлительной игры, завезенной в Арабию откуда-то из-за края моря. Эрик говорил, как называется та страна, только Оттар запамятовал. В той стране, да и в Арабии тоже, шахматы считались единственной игрой, приличествующей мудрецам и священнослужителям. А из Арабии игру завезли и в Аллантиду, вместе с дивными исцеляющими лекарствами и благовониями, расползавшимися по миру со странствующими арабами. Эрика шахматам научил Махмуд айн-Шал ибн-Хаман, сарградский врач. Наверное, он же научил молодого князя правильно выбирать благовонные притирания для тела — златирину неприлично пахнуть потом, как крестьянину.

Даже Агнесс изумленно качала головой, видя брата, ежедневно принимавшего ванну, носившего только чистую одежду и старательно подрезавшего ногти. Появиться на людях небритым Оттару казалось немыслимым. Эйнар, кряхтя, признавал, что шурин весьма, весьма культурен, и манеры его за четыре последних года стали почти безупречными. Это что, думал Оттар, у Эрика ногти полированными серебряными накладками украшены, на них — ни царапинки, ни пятнышка. Сияют, как свежевыпавший снег. И четыре зуба — клыки — у него серебром покрыты, а остальные белей жемчуга. На шее у него Оттар ни разу не видел пятен от торопливого, наспех, мытья. И платье было неброским, но безупречно чистым. Оттару же никогда не удавалось сыграть четыре партии в мяч, чтоб притом не выпачкаться.

Казалось бы, Оттару было, чем гордиться в этом обществе, на фоне которого он выглядел выгодно. Но он скучал. От нудных разговоров про хозяйство, от вида перебравших вина гостей. А грубые слова и поступки его шокировали. Дошло до того, что Оттар обрадовался отцу Сигизмунду, который приехал крестить второго сына Эйнара. Все ж духовное лицо, поинтересней, чем эти помещики.

Отец Сигизмунд отметил перемену, произошедшую с Оттаром. Исповедовал его, отпустил грехи и посоветовал:

— Молись почаще, сын мой. Если тебе скучно с людьми, побольше говори с Богом. Тем более, тебе предстоит посвящение в рыцари. И следи за собой: ты можешь впасть в грех гордыни, видя свое преимущество перед другими людьми. Смирись и не проявляй нетерпения.

Но, как бы ни был прав отец Сигизмунд, Оттару приходилось тяжело. Особенно в последние дни. Посвящение назначили на день Властителя, в третью неделю августа. На этот праздник Эйнар всегда устраивал турнир, и Оттар впервые собирался выступать на нем в звании рыцаря.

За неделю до посвящения Оттар перешел на хлеб и воду, чтоб не осквернять дух сытостью, а последний день и вовсе ничего не ел, только пил. Ночь он простоял в часовне, и никогда еще не молился так искренне. Просил ниспослать ему испытания, в которых закалилась бы его вера, молил дать ему шанс отвергнуть нечистого не на словах, но на деле… И к утру вышел счастливым и просветленным, хоть и шатаясь от голода и усталости.

В главной зале его уже ждали. Оттар не поверил своим глазам, увидав Эрика.

— Разве я мог не приехать? — засмеялся тот. — Это же твой праздник.

Посвящение прошло, как в тумане. Эйнар опоясал Оттара, прицепил золоченые шпоры, слегка ударил по плечу мечом, который затем и пристегнул ему к поясу. Меч был подарком Эйнара. Кольчугу преподнесла Агнесс. От отца Оттар получил коня — и внутренне расслабился, ибо ожидал, что скупой отец подсунет ему какую-нибудь клячу. Впрочем, тут же понял Оттар, отец наверняка станет водить к этому жеребцу кобыл, для того и купил хорошего. Копье и щит у Оттара были семейными, старыми, только это не страшно: даже на турнирах копьями уже лет сто как никто не дрался. Но иметь их нужно — такова рыцарская традиция.

А Эрик подарил шпагу, чему Оттар обрадовался. Все-таки шпоры, тяжелый меч, щит и копье устарели. Конница давно бьется шпагами да саблями. Такое современное оружие, годное и для боя, и для ношения в городе, Эрик ему и вручил. И стоила та шпага одна как все, что подарили ему остальные.

Потом сразу начался праздничный пир. Оттар, как именинник, сидел во главе стола, с Эйнаром, Эриком и отцом Сигизмундом. И за столом узнал много нового. Эрик-то, оказывается, рыцарем был давно! Оттар полагал, что Эрик не участвует в турнирах потому, что драться просто так, или драться в качестве оруженосца ему гордость не позволяет. Но его посвятили в рыцари в одиннадцатилетнем возрасте.

— Тогда мне пришлось уехать из Найнора на целых два года, — рассказывал Эрик. — Отец сказал, что нынешние традиции не соответствуют духу нашей семьи. Раньше же как было? Перед посвящением молодой человек должен был отслужить пятнадцать лет в гвардии. Правда, начинали служить с пяти лет… Первые пять лет — обучение грамоте, наукам, всяким нужным вещам. Следующие пять лет — слуга. Причем хозяин был одновременно и наставником. К пятнадцати годам юноша уже владел всеми видами оружия, и следующие пять лет служил солдатом. Только потом лучших из тех, кто вытерпел службу, посвящали в рыцари. Сейчас, конечно, не так, да и смысла нет в ранешних жестокостях. Воинскому искусству меня учили с рождения, но дома, и еще два года я провел в одной обители далеко отсюда. А опоясали меня в Тырянском монастыре.

— А почему никогда не выступаешь на турнирах? — спросил Оттар, любовно поглаживая гарду подаренной шпаги.

— Зачем? — пожал плечами Эрик.

Не выступал он и на этом, праздничном турнире. Зато взялся судить. И показал такое блестящее знание всех правил и их нюансов, что даже Эйнар, знаток, признал его неоспоримое превосходство.

***

Став рыцарем, Оттар счел зазорным для себя водить дружбу с прежней компанией. Немногие из старых приятелей могли рассчитывать хотя бы на то, что какой-нибудь рыцарь возьмет их в оруженосцы. Потому Оттар стал появляться там, где собирались лучшие люди княжества.

Он в простоте своей думал, что его легко примут в братство: ведь у них общие обеты, общие цели и общие идеи. Но ошибся. Старшие рыцари, к удивлению и разочарованию Оттара, вовсе не поговаривали о войнах и блистательных победах. Они вели долгие беседы про то же хозяйство, изредка вспоминая, как пришлось отловить какую-нибудь банду залетных разбойников: в княжестве своих воров было мало, сказывалось отсутствие голодных лет, а вот из Мертии преступники заезжали частенько.

А молодые рыцари, немногим старше Оттара, задиристые и вспыльчивые, восприняли новичка едва ли не как врага. Они видели в нем помеху и всячески насмехались над ним. По их представлениям, Оттар был слишком беден. О заповеди Хироса, велевшего рыцарю не заботиться о богатствах земных, а заботиться о защите мира от Устаана, здесь никто не вспоминал. Здесь хвалились оружием и конями.

Особенно доставалось Оттару от младшего сына косолапого Вальтера — того, с простолюдинскими ногами. Вальтер-младший выглядел вовсе уж крестьянином, но зато его отец был богат. Вражда между Оттаром и Вальтером вспыхнула, словно любовь, с первого взгляда, однако первый год оба, не сговариваясь, еще скрывали ее. На следующий год Вальтер открыто злословил, а Оттар перешел к угрозам. На третий год всем стало ясно, что этим двоим тесно в одном мире.

Словом, в один прекрасный день Оттар и младший Вальтер встретились в укромном уголке. Обнажили шпаги. Им не требовался повод для поединка — они так ненавидели друг друга, что оба презрели и законы, и правила чести.

Схватка оказалась короткой. Вальтер долго стоял, глядя поверх головы соперника, что-то шептал. Потом неловко взмахнул шпагой, Оттар легко парировал, пошел напролом, почувствовал, как клинок погрузился во что-то плотное. В запале показалось, что погрузился совсем чуть-чуть, Оттар тут же подался назад. Вальтер выронил оружие и зажал рукой рану на груди. Потекла кровь. А потом он упал. И не шевелился. Оттар подождал, размышляя, с чего бы. Он уже понял, что его противник, хоть и назывался рыцарем, оружием не владел нисколько. Может, он еще и вида крови боится? В обморок упал? Или же это хитрость? Оттар подойдет, а тот снизу пырнет его кинжалом, или до выроненной шпаги дотянется…

Он потоптался на месте еще несколько времени. Потом решился. Ногой отбросив шпагу Вальтера подальше, а свою зажав покрепче, зашел к нему с левой руки, чтоб тому кинжалом бить неудобно оказалось. Осторожно позвал. Вальтер не откликнулся. Странно он выглядел — лицо страдальческое, глаза открыты: не иначе, чтоб за Оттаром следить удобней было. Точно притворяется. Тогда Оттар назвал его самыми ужасными словами, надеясь, что Вальтер не выдержит оскорблений и вскочит. Тот не шевельнулся. И кровь уже не текла. "Я так и думал, — отметил он, — рана пустяковая". Но на всякий случай проверил, бьется ли сердце.

Одежда на Вальтере была толстой. Оттар, ругаясь, расстегнул ее, поелозил ладонью по голой груди. Его прошиб пот: куда бы ни клал руку, нигде не стучало. Да и не дышал Вальтер… Оттар вскочил, попятился в ужасе. Спиной наткнулся на дерево, вскрикнул от неожиданности и кинулся прочь со всех ног.

Однако вскоре остановился. Пот прошиб его вторично. Ведь это же убийство! Златирин может убить златирина на поединке, но только в том случае его не повесят, если были соблюдены все правила и условия "Дуэльного кодекса". А они гласят, что должны присутствовать свидетели и священник. Хорошо бы, еще и лекарь. И дуэлянты обязаны объявить причины своего желания убить соперника, а свидетели уж решают, позволить им драться, или нет.

У этого поединка не было свидетелей. И видимых причин — тоже. Убийство, точно. Теперь его непременно повесят. Он заметался: что делать? Вальтер-старший намного богаче Зигмунда, не позволит оправдать убийцу своего сына. Конечно, Оттар мог бы попросить защиты у Эрика… только он не очень-то надеялся, что молодой князь примет его сторону. Тот соблюдал букву и дух закона даже в мелочах. Да и как он посмотрит на Оттара после такого?! Лучший друг — преступник… Опять же, Эрик в последнее время охладел к былой дружбе, его и в Найноре-то почти не застать. Говорили, мертийскую банду где-то за Сарградом отлавливал.

Нет, понял Оттар, за помощью обращаться ни к чему. Надо сделать вид, что ничего не знаешь. Да мало ли с кем мог подраться Вальтер-младший? Он парень заносчивый… был. И только тут Оттар обнаружил, что потерял шпагу. Ту самую, которую три года назад ему подарил Эрик. Оттар кинулся обратно по своим следам.

Темнело, он порой терял ориентиры, но страх увеличивал силы. Спустя час Оттар вышел на ту полянку, где случилась трагедия, и опешил: над телом Вальтера трудились двое каких-то голодранцев. В стороне уже лежало богато отделанное оружие убитого, там же Оттар углядел и свою шпагу, а оборванцы снимали с трупа одежду.

Не помня себя от гнева, Оттар выскочил из кустов, успел подхватить шпагу раньше, чем в левое плечо ему вонзился арбалетный болт: третьего грабителя, стоявшего на страже, он не заметил.

Оттар не посрамил своих учителей. Тех двоих, что раздевали труп, он убил сразу, двумя ударами. А за третьим пришлось погоняться. Тот бросил арбалет, как лишнюю тяжесть, зато его подобрал Оттар. И из него же подранил разбойника. Подошел к упавшему. Тот полулежал, снизу глядя в лицо Оттару испуганными глазами.

— Мы не убивали этого парня, — сказал вор. Говорил он с неприятным акцентом. — Мы таким его нашли.

Наверное, он думал, что Оттар потащит его в тюрьму. Но у того были совсем другие планы. Ничего не объясняя, выстрелил грабителю в лицо, утешая себя тем, что те, кто грабит трупы, ничем не лучше разорителей могил. А эти, в свою очередь, ничуть не невиннее убийц.

Затем вернулся на поляну. У одного из грабителей нашелся, по счастью, нож — добротный крестьянский нож. Его Оттар выпачкал кровью, несколько раз погрузил в рану на груди Вальтера, а затем положил рядом. Теперь всякий подумает, что Вальтера убили разбойники.

До жилья он добрался уже глубокой ночью. Его непритворно шатало — от усталости и раны в плече. На стук открыли не сразу. Оттар дождался, когда к нему побегут люди, вымолвил с трудом:

— В лесу… банда. Вальтер… ранен… посылайте за помощью…

И рухнул наземь, делая вид, что лишился чувств от потери крови.

Измученного Оттара взял к себе домой староста деревни, его жена перевязала рану. Он испытывал такую боль от прикосновений грубых рук крестьянки, что едва не потерял сознание в самом деле.

Утром приехал Вальтер-старший со своими людьми. Вломился в избу, большой и неуклюжий, простолюдински топая и выворачивая ступни при ходьбе. Лицо у него было серым и грубым, будто топором тесанным, брови топорщились кустами, рыжая щетина отросла на ноготь. Вальтер-старший уселся подле скамьи, куда уложили Оттара, уставился тяжело. Под глазами у него залегли черные тени, не тени даже, а мазки черной краски.