Литературная Газета 6298 ( № 43 2010)

Русский язык и русская культура служат естественным гуманитарным объединителем суперэтноса, разделённого государственными границами. Дают нам возможность сохранять на фоне политической суверенности культурную конфедерацию. Обязанность наша – как руководителей, так и граждан наших государств – сохранить и использовать эту возможность.

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 4,0 Проголосовало: 1 чел. 12345

Комментарии:

Комплекс полноценности

Литература

Комплекс полноценности

КРУПНЫМ ПЛАНОМ

23 ноября у знаменитой поэтессы, прозаика, критика и драматурга Ларисы ВАСИЛЬЕВОЙ – юбилей. Её поэтическая биография началась в 1960-е годы в журналах «Юность», «Молодая гвардия». С тех пор она выпустила в свет более тридцати поэтических сборников, среди них «Льняная луна» (1966), «Огневица» (1969), «Синий сумрак» (1970). Живя в Лондоне, она создала книгу очерков об Англии «Альбион и тайны времени» (1978), затем в России – роман-воспоминание «Книга об отце» и роман «Сказки о любви». Глубоко исследуя тему женщины в русской истории, Васильева написала документально-исторические произведения «Кремлёвские жёны» (1993) и «Дети Кремля» (1997), ставшие мировыми бестселлерами. Лариса Васильева – автор-составитель книг-альбомов «Душа Москвы», «Христос на Руси», «Встречи на все времена», книг особого рода – «Правда о танке Т-34» и «Николай Кучеренко. 50 лет битвы за танки СССР». Родившись в семье танкостроителя Николая Кучеренко, Лариса Васильева со товарищи организовала музей «История танка Т-34». Она активно занимается общественной деятельностью, пишет статьи, поднимающие проблемы самовыражения женщины в современном мире. Скоро должны увидеть свет её книги «Любовь», «Жизнь и житие Евдокии Московской», «Весть Василисы, или Тайна, открытая всем».

– Лариса Николаевна, вы, наверное, заметили, что с некоторых пор стало популярным отмечать не только круглые даты. Вот и вы празднуете, если так можно выразиться, «полукруглый» юбилей. Почему так происходит, вы не задумывались?

– Эта тенденция укрепилась в начале нового века. У меня есть объяснение. Кончается эпоха. В ней отзвуки прошлого и признаки будущего. У Ахматовой есть строки:

Как в прошедшем грядущее зреет,

Так в грядущем прошлое тлеет.

Очень много народу ушло Туда, в том числе в литературном мире. Ушли гиганты-старики, среднее поколение, уходят мои сверстники. Стараемся задержать имена, заново утвердить прошлое. Свой час пик не за горами. Это вызывает стремление к юбилействованию. Раньше я думала – никаких средних дат. Вот ещё – через каждые пять лет буду напоминать о своём возрасте! Теперь приходит мысль – а если это последний юбилей? Причём я думаю и говорю так без сожаления, без грусти, без страха. Смерть естественна, как жизнь. Вступая в «полукруглое» существование, оглядываюсь назад и вижу – в этой «пятилетке» уложилась схема всей жизни.

– И что же, если говорить конкретно, в ней уложилось?

– Прежде всего вновь много, как раньше, писала стихи. Испытывала сильные чувства, возвращавшие меня в молодость. Три дня была платонически влюблена в актёра, певца, своего сверстника. Как в восемнадцать лет. Написала ему стихи. Легко писались. Любовь была идеальная. Бесконечно благодарна её предмету – он ни о чём не подозревает. Ещё в восьмидесятых, когда «сдавило горло», вспомнилось пушкинское «Лета шалунью рифму гонят». Теперь опять явилась шалунья рифма. Другие стихи связаны и с историей, и с сегодняшним днём. Когда задумалась над тем, что в юбилейном году нужно издать «Избранное», решила: у первого тома будет «редкое» название. Так, по-моему, не называлась ни одна книга: «Любовь». Производных было бесчисленное множество. Поискала – нигде не нашла книги с таким названием. В ней – три раздела. Первый «Лирика» – стихи, написанные в разные годы. Выбор всегда сложен, но я умею и люблю составлять книги. Вторая часть – «Своевольные строфы». Этот жанр родился у меня давно. Критики считали его странным. Цензура ставила вопросы «Что это?». Не очень-то могла объяснить. В стихах оживали яблони, вишни, являлся образ ветра как живого существа, Луна и Поэт страстно любили друг друга, оживала история про старушку в сторожке. Она показывала мои цвета жизни:

Вишь, лепесточек цвета неба,

К нему душа твоя лежит,

А стебелёчек цвета хлеба,

О нём душа твоя болит.

Это и сказка, и быль, и сон, и явь. Просыпаюсь, а в моей руке – синий цветок. Книга «Любовь» заканчивается «Сказками о любви». Романом, состоящим из тринадцати новелл.

– Выходит, книга будет действовать по принципу сообщающихся сосудов, в одном из которых проза, а в другом – поэзия…

– Уверена, понятие «проза поэта» существует равновелико с понятием «поэзия прозаика». Глядя на творчество молодых поэтов, приходивших ко мне в Литинституте, когда я вела там семинар, я с самого начала видела, из кого может вырасти прозаик. По моим стихам, когда пришла в литературу, некоторые поэты, например, Виктор Фёдорович Боков, тоже видели, что я буду писать прозу. Проза и поэзия дополняют друг друга. То, чего не скажешь в прозе, афористично выражается четырьмя строками. Можно написать огромный том, а можно сказать, как Ахматова:

Течёт река неспешно по долине,

Многооконный на пригорке дом.

А мы живём как при Екатерине:

Молебны служим, урожая ждём.

Перенеся двухдневную разлуку,

К нам едет гость вдоль нивы золотой,

Целует бабушке в гостиной руку

И губы мне на лестнице крутой.

И, напротив, стихами не выразишь широты повествования романа, насыщенного драматизмом и юмором. Поэтому и решила я в одной книге объединить оба жанра. Серьёзным событием в моей жизни стала вышедшая недавно в свет книга «Николай Кучеренко. 50 лет битвы за танки СССР». Это документально-мемориальное отражение того, что было заложено в романе-воспоминании «Книга об отце». Она написана мной в соавторстве с полковником Игорем Желтовым, заместителем директора музея «История танка-34» по научной работе. Книга тоже сплав жанров. С одной стороны, «Листая летопись» – редчайшие факты из жизни и архивов танкостроителей, куда вкраплены события жизни моего отца. Автор Желтов. С другой стороны, главы «Память сердца» – воспоминания и мои, и других людей. Документ соединяется с воспоминанием. Своего рода стереоскопия. Возможно, будущий типичный жанр нового века?

– А мне кажется, это элемент кинематографии. Кстати, раз речь зашла о реалиях нового века, скажите, дружите ли вы с Интернетом?

– В компьютер не хожу. Не знаю, как с ним обращаться. Это меня, конечно, не обогащает, но от чего-то освобождает. Недавно решила, когда отдам в набор свою «Василису», начну изучать Интернет. Кажется мне, что, когда туда приду, совершу там какие-то перемены. Именно там, а не в себе. Иллюзия?

Если продолжать разговор о моих работах в этой «пятилетке», то у меня было два больших телевизионных проекта. Один на НТВ по моей книге «Кремлёвские жёны». Его делала группа «Новое кино». Благодарна замечательному продюсеру Александру Эмир-Шаху, он достойно претерпел мои капризы. На ТВЦ в прошлом году с высоким рейтингом прошёл цикл «Москва Первопрестольная», мой двадцатитрёхсерийный рассказ о венчаниях и коронациях, проходивших в Кремле, в Успенском соборе перед иконой «Владимирская Богоматерь». Величайшая икона. Ею на Руси венчали властителей на царство с XII века. Сегодня далеко не все об этом знают, а знать нужно. Ею недавно благословлял президента Медведева Патриарх Кирилл. Икона не раз спасала Москву.

– Лариса Николаевна, вы человек творчески многогранный. Вспоминая рассказ про Ирэн Адлер из цикла про Шерлока Холмса, хочу спросить: если бы в доме, где хранятся ваши интеллектуальные ценности, случился пожар, что бы вы бросились спасать?

– Спасла бы маленькую Библию, Евангелие. Она прожила у меня много лет. Прятала её на животе от таможенников в наших аэропортах и международных поездах – нельзя было иметь у себя такую книжку. Спасла бы семейный архив. Если, конечно, не надо было бы спасать живое существо. Знаете, есть даже такой тест: «Когда горит ваш дом, в котором картина Рембрандта и кошка, кого вы спасёте?» Вопрос серьёзный.

– Да, однозначно не ответишь. Я бы, наверно, спасла кошку.

– И я. Потому, что мы женщины и по себе знаем, как живое существо рождается. Мне было бы стыдно, что не спасла Рембрандта. Очень стыдно. Совершила бы культурное преступление, зато не совершила преступления против Природы живого существа.

– Как мы уже говорили, главный повод встречи – ваш юбилей. Но есть и другой: вручение вам Большой Бунинской премии в номинации «Поэзия». Меня здесь интересует имя классика в названии. Скажите, ощущаете ли вы родственность вашей поэтики с поэтикой Бунина?

– Я уже сказала, что в этой своей «пятилетке» писала стихи. Некоторые включёны в поэтическую книжку «Холм». Она стала поводом для выдвижения меня на Бунинскую премию. Услыхала об этом – в сердце словно ударило. Получала много премий: и Пушкинскую, и Лермонтовскую, и Дельвиговскую. Была милая итальянская премия «Роза Петрарки». Почему же при имени «Бунин» словно в сердце ударило? У меня с его именем связь через небеса. Бунину проникновенно небезразлично всё, касающееся женщины. Женщина в истории, женщина в доме, женщина во власти – важные темы моей жизни. Говорили и ныне говорят, что женщина – декоративный пол, всерьёз мало кому интересный в цивилизации. Однако жизнь сегодня опровергает такую чепуху. Когда-то мужчина «пригнул» женщину, сочинив сказку про ребро. Сказка была ему нужна, чтобы женская точка зрения не оказалась на вершине власти. Она «умиряла» бы бунтующий мир. Ныне женщина нередко приходит к порогу власти. В XX веке было, а сегодня ещё больше. Образованные и воспитанные, мы работаем по мужским схемам. Женского мироощущения, её точки зрения на вершинах власти нет. Там – жёны-помощники, о них предупреждает вторая глава Библии.

– Какая же тут взаимосвязь с Буниным?

– Бунин, как никто, чувствовал женщину. Ни один великий писатель XIX–XX вв. не понимал её так тонко. Иван Алексеевич видел в женщине равновеликую фигуру и хотел её понять. Есть у меня с Буниным и другая взаимосвязь. Бунин писал стихи, прозу, переводил. Я тоже занималась переводами. Не хочу сравнивать себя с ним, но замечу: когда он занимался переводами, то любил дерзкие опыты. Позволил себе перевести «Песнь о Гайавате» Лонгфелло. Я в переводах малоформистка, никогда не взялась бы за перевод этой поэмы. Переводила «Мерани» Николоза Бараташвили, «Пьяный корабль» Рембо, «Тьму» Байрона, шестьдесят шестой сонет Шекспира – всё это у меня не опубликовано. Не видела необходимости. Работала для себя. Перевела недавно с украинского «Два цвета» Дмитра Павлычко. Он близкий и дорогой сердцу поэт. Сам он считает это стихотворение непереводимым. Хочу показать ему свой дерзкий перевод. Скажу ещё об одном качестве Бунина. У него было очень развито ощущение Богоприсутствия во всём. Точно о таком состоянии написал когда-то Алексей Константинович Толстой: «Натянутые струны между небом и землёй». Если такие струны есть в стихах, то человек – поэт. Говорю здесь не о мере таланта, а о способности соединять собою Землю и Небо. Смолоду мечтала я составить книгу «Христос на Руси», где два века нашей поэзии показать сквозь призму двунадесятых праздников. Хотелось, чтобы через литературу XIX–XX веков современные люди увидели, как «обрусел» Христос. Помните, у Тютчева:

Удручённый ношей крестной,

Всю тебя, земля родная,

В рабском виде царь небесный

Исходил, благословляя.

Шестнадцать стихотворений из огромного сборника, куда вошли все от Гавриила Державина до Александра Ерёменко, были от Ивана Бунина. Ни у кого не было больше. Специально не старалась – само вышло.

– Это действительно интересное наблюдение. Вы пытались его проанализировать?

– Бунин родился в один год с Лениным (1870), умер в один год со Сталиным (1953). Этот отрезок времени вместил в себя мощный исторический взрыв, спровоцированный двумя этими фигурами. Взрыв коснулся двух других несравненно величайших метаисторических фигур: Иисуса Христа и Богородицы. Повредив Их плоть – разрушение храмов, сожжение икон, надругательство над мощами, – этот взрыв никак не смог затронуть сути, отчего так мощно сегодня возрождение святынь. Иван Алексеевич Бунин, органически не принявший этих взрывов, уклонившийся от них в эмиграцию, стал средоточием духовно-душевной сущности, составляющей нравственную основу православного писателя, стал примером того, как сохранить Бога в себе, сохранив себя в Боге. Добровольное изгнание дало ему свободу самовыражения, возможность не заслоняться неопровержимо прекрасными, но производными ореолами веры, надежды, любви, являющимися порождениями Божественного в нашей жизни.

– Кстати, о свободе самовыражения. Вы начинали печататься в конце 50-х. Приходилось ли сталкиваться с советской цензурой?

– Конечно. Часто. В советской поэзии вообще глубоко проходят темы Евангелия. Приходилось вуалировать. Не любила бороться с цензурой, ибо это бессмысленно, как и сама она. Вот пример. Пишу стихотворение «Мать», в нём прозрачно говорится о пришествии на Русь Богородицы с Младенцем. Цензура подчёркивает: «Что это?». Я – конформистка. Понимаю, бороться бессмысленно – надо выходить из положения. Рядом с названием «Мать» ставлю звёздочку и в сноске пишу, что в X веке княгиня Ольга приняла христианство. Для работников цензуры текст превращается в исторический. Они снимают вопрос.