Помоги проекту - поделись книгой:
— Надо успеть до выходного. После обеда и начинайте. Для того я вам вчера отделение бойцов прислал с комендатуры.
— Днем, на виду у этих? — лейтенант махнул рукой на сопредельную сторону.
— Да пусть пялятся, не до церемоний, — резко сказал комендант и посмотрел на Петренко.
На тропинке, петлявшей среди вишенника, показался старшина Горошкин. На нем была та же выцветшая, много раз стиранная гимнастерка, в какой приезжал в комендатуру. Только на этот раз на нее были нашиты новые, ярко зеленеющие петлицы с четырьмя малиновыми треугольниками. Под туго затянутым ремнем не усматривалось ни единой складочки, на боку висела потертая кожаная кобура с наганом.
Он свернул к командирам, пристукнул каблуками запыленных сапог:
— Товарищ капитан, старшина Горошкин проверял пограничные наряды на правом фланге. Нарушений границы не обнаружено.
«Не доволен, что не обнаружено, — про себя добродушно усмехнулся Ильин. — Тебе хотелось бы заварушки».
Знал он, старшина славился лихостью в службе. Как-то так получалось, что он всегда оказывался в том месте, где накалялась обстановка, где шел нарушитель.
Старшина глядел на коменданта чуть прижмурившись, будто догадывался, о чем тот подумал. Над лихими зеленоватыми глазами трогательно, по-детски топорщились пшеничными колосками выгоревшие брови. На задубелом от солнца и ветра лице светлыми точками обозначились отметинки оспы. От всей его рослой, упругой фигуры веяло силой, основательностью и уверенностью. Привыкший распоряжаться, он и сейчас высекал фразы, словно подавал команды, при том забавно сдваивал сходные по смыслу слова:
— Замечаний к службе пограничников-бойцов тоже нет. Дозоры-секреты начеку.
Ильин поздоровался с ним. Старшина будто клещами жестко сдавил ему ладонь.
— Ночью опять шевелились и грохотали на той стороне? — спросил капитан.
Горошкин потрогал кобуру, чуть сдвинул ее назад. Недоуменно пожал плечами:
— Иду вдоль границы и дивлюсь. У немца тишина-покой, как на кладбище. По правде сказать, с точки зрения, оторопь берет. К его возне-то уж притерпелись. А тут немота, аж в ушах звенит.
Это новое в поведении немцев. К чему бы? Ильин напряженно рассматривал, как солнечный свет заливал лужайки и перелески. На нашей стороне и на сопредельной было тихо, повсюду стоял благостный покой. Но эта безмятежность вдруг вселила в него тревогу, ему казалось, в ней таилась опасность, глубины которой он пока не предполагал. Вернее сказать, ему не хотелось, чтобы случилось то, о чем с тревогой думал. Ответ на его мысли неожиданно и просто сформулировал Горошкин:
— Я в зауральской тайге вырос. Много охотился. Видывал, как зверь добычу караулит-стерегет. Сожмется-замрет, и ни гу-гу. А в какой-то момент зубы оскалит, когти навострит и кинется-бросится. Только пух-перья полетят.
— Ну, и мы когти выпустим, — сердито сказал Ильин.
В разговор вмешался Петренко, заметил старшине:
— По распорядку вам давно полагается отдыхать. День предстоит тяжелый. А вы…
Горошкин усмехнулся, подергал бровями-колосками.
— Дак, товарищ младший политрук, какой там отдых-роздых. Я могу сутками не спать, вы знаете. Тут шел мимо озера, вот… — старшина приподнял левой рукой брезентовое ведро, которое до этой минуты держал позади себя.
В нем кто-то трепыхался, булькал, сыпал брызгами. Старшина запустил руку в воду, вытащил большого карася. Тот пучил глаза на яркий свет, тяжело отдувался.
— Сам ловишь, а ведь обещал меня сводить на рыбалку, — попенял Ильин. — Помню хвалился: не караси — лапти. Теперь вижу — не обманывал.
— Хоть седни, на вечернюю зорю, — выразил готовность Горошкин. — Удочки налажу-настрою, насадку сготовлю-припасу. Карась, он ведь рано поутру да вечерком хватает охотнее.
— Сегодня-то вряд ли, — отозвался капитан, думая совсем о другом, и старшина сразу посерьезнел, опять спрятал ведро за спину.
Скоро и он, и Петренко с бойцами копали новую траншею. Позвякивали, взлетали высветленные до блеска лопаты, терпко пахло свежевырытой землей.
Вечером, как только стемнело, Ильин с отделением пограничников вышел к линии границы, прикрыл пересекающее ее шоссе. Как и в прошлую ночь, по ту сторону было тихо. Звенели в траве цикады, падали звезды, прошивали иссиня-темный небосвод золотистыми строчками. «Притаится-замрет…» — вспомнил Ильин притчу Горошкина и напряженно вглядывался в сопредельную сторону, настороженно слушал. Но ни обычного лязга железа, ни человеческих голосов не доносилось оттуда, ни вспышки огня не виделось там. Глухая беспросветность разлилась над границей.
На фоне темного неба едва угадывалась неровная грива леса. Вспомнилось, именно сюда тянул и где-то недалеко врезался в землю подбитый немецкий самолет. «Вот и надо бы нам почаще выпускать когти, поубавилось бы норову у этих…» — он поглядел в сторону всегда беспокойного, а сейчас немотно притаившегося соседа.
Застывшая на той стороне тишина была непонятной Ильину, казалась зловещей. За последние недели пограничники как будто свыклись с тем, что у немцев постоянно передвигалась техника, оттуда несло густой бензиновой гарью, дым и пыль нередко бугрились над гривой леса. О всех наблюдениях комендант докладывал начальнику отряда, донимал его, что это за учения у немцев, о которых они твердят, а мы верим. Не морочат ли они нам голову, не готовят ли военную провокацию на границе?
— Что ты меня пытаешь, Ильин? — накидывался тот на коменданта. — Не вытряхивай мою душу. Может, она изболелась побольше твоей.
Последняя подобная словесная стычка произошла совсем недавно, неделю назад, четырнадцатого июня, после переданного по радио заявления ТАСС. Ильин, к сожалению, не читал иностранных газет, которые сообщали, будто война между СССР и Германией близка и неминуема, заявление ТАСС опровергало это. Ему хотелось верить, что Германия так же, как и мы, неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении. Но ведь германские-то войска у него рядом, протяни руку и в броню танковую упрешься.
— Ну, убедился, что тебе еще надо? Или продолжаешь сомневаться? — говорил ему по телефону начальник отряда. Чувствовалось по голосу, он даже повеселел. После короткого обоюдного молчания, словно подслушав мысль коменданта, все же предупредил: — Ты там рядом с немцем, нос к носу, он у тебя на виду, не зевай. Вот так, едрена корень.
«Что значит мое «не зевай» перед немецкой военной мощью? — спрашивал Ильин себя. Если завтра приедет начальник отряда, как обещал, он его все-таки вновь попытает. — Только не для того, чтобы заново о немецких военных учениях языками почесать».
Думы, думки… голова трещит. Ильин привстал на колено. Лежавший возле него пограничник встревоженно обернулся. Комендант тронул парня за плечо: наблюдай спокойно. Однако, от наблюдения толку маловато, перед взором громоздились темные и безмолвные лесные кущи.
«Ильин не зевнет, товарищ подполковник, — продолжал он мысленно возражать начальнику отряда. — Да ведь, зевай не зевай, жидковаты мы против немца с его броневой техникой, пушками да минометами, подтянутыми к границе. У нас же только легкое пехотное оружие. Им танк не остановишь и с пушкой не посостязаешься».
Нет, Ильин не испытывал дрожи перед этой силой. Он лишь сожалел, что на заставах слабоваты укрепления. Только окопы, пулеметные огневые точки, блиндажи с деревянными перекрытиями. Как уберечь личный состав от артиллерийского и минометного огня или от танка, если тот двинет на заставу?
От оборонительных сооружений он перекинулся мыслями к армейцам. Те тоже не ахти как укрепились. Войска в иных местах очень скучились, негде даже боевой подготовкой заниматься. Местные жители косились: там червонные солдаты посев вытоптали, там покос потравили, вот она какая свобода пришла с ними. Какие уж тут сооружения? Правда, в тылу летное поле для военных самолетов разровняли, ангар временный построили. Но вскоре строгости на этот счет пошли, приказы посыпались. Упаси Бог, взбудоражить немцев. Ясное дело, строительство укреплений не утаишь. Их самолеты к нам летают запросто, сразу усмотрят. Мы, как приказано, не должны подать даже малейшего повода недружелюбного отношения к ним. Если они задираются, не отвечать.
Вот это, последнее, особенно взвинчивало Ильина. Потому он не стерпел и шарахнул по самолету. Что теперь за это ему будет? Определенно нагорит. Начальник отряда приедет, шкуру спустит. Ну, это-то он стерпит, не случилось бы что похуже…
А укрепления армейские его беспокоят, вернее, то, что их мало. Он встречался с некоторыми командирами. Те сетовали на неустроенность своих подразделений, говорили, что можно было бы какие-то части и соединения отвести на старую границу. Там давно возведены добротные укрепленные рубежи обороны. На них в случае военной опасности можно развернуть большие силы.
И этим он с начальником отряда поделился.
— Оказывается, и тут ты все распланировал. Вот неугомонный, — бурчал подполковник, но при том по-доброму смотрел на коменданта. — Нашему отряду планом командования определено взаимодействовать со стрелковым полком, который левее тебя стоит, за железной дорогой. А мы оба, как на пупке, зацепиться не за что. У него еще и хуже, чем у нас. Свои роты командир полка на наше отрядное стрельбище посылает, чтобы отстрелять упражнения.
Не понимал Ильин, почему пограничный отряд и этот стрелковый полк не хозяева в месте своей дислокации. Если мы пришли помочь здешнему народу, как было сказано, то и соответственно все это надо обеспечить. Если толком не подготовимся, то защитники из нас выйдут непутевые.
А когда он чего-то не понимал, не находил объяснения тревожившим его вопросам, это его мучительно раздражало, вселяло в сознание большую тревогу.
Старший оперуполномоченный особого отдела Курилов приехал на стыковую заставу поздним вечером. В кузове крытой машины сидели двое красноармейцев-часовых из комендантской роты. В канцелярии Курилов застал только Петренко.
— Где комендант? — спросил он, стоя в дверях, словно Петренко собирался от него убежать, а он держался в готовности не выпустить.
— Капитан Ильин с отделением бойцов в секрете на границе, — официально доложил младший политрук.
— А начальник заставы? — спросил просто так, чтобы отвести подозрение, что он интересуется только комендантом.
— Отдыхает. В полночь он сменит капитана.
Петренко постоял еще немного, спросил, не нужен ли он приезжему, а то подошло время высылать очередной дозор на участок. Курилов кивнул, разрешая уйти. Петренко подумал с облегчением: подальше надо от этого опера. Никогда не знаешь, что от него можно ждать. Он ведь и сейчас не сказал, с какой целью приехал на заставу. Не поинтересовался службой, обстановкой на границе. То ли ему до этого не было дела, то ли ему как всегда, в представлении Петренко, обо всем досконально известно.
Да, Курилов знал многое. Он догадался, о чем подумал молодой политрук, мысленно возразил, что тот не во всем прав. По складу своего характера Курилов хотел знать о людях и знал не только плохое, но и хорошее. Коменданта Ильина тоже знал: трудяга, не вылезает с границы, печется о боевой готовности. Горячится иногда, слишком вольно высказывается, мол, пограничники на первой линии, лицом к лицу с противником, а вооружены слабовато. Договорится вот так-то, потянут за язык.
Сегодня из-за него сыр-бор разгорелся. Начальнику особого отдела поступили данные, что Ильин стрелял по немецкому самолету, перелетевшему через границу. Ну, тот сразу с претензиями к начальнику отряда, почему командование молчит о происшествии. Подполковник на дыбы, дескать, ждет протеста от немцев, но те не заявляют. Ильин сам ему доложил, что в районе пограничной комендатуры появлялся немецкий самолет. Но факт стрельбы требует проверки, потому что немцы не протестуют.
Начальник особого отдела пригрозил, что командование отряда ответит вместе с Ильиным. Курилову приказал немедленно выехать на комендатуру, допросить, нет, сразу привезти Ильина в город, где он и даст показания.
Ильина на месте не оказалось, рано утром отправился на границу. Курилов допросил нескольких человек, которые толком ничего сказать не могли. Правда, один сержант что-то определенно знал, но темнил, вроде и говорил, но и не прояснил ничего. Да, самолет был, летал. Где? Понятно, где. Высоко в небе. Капитан Ильин стрелял из пулемета? Стрелял… на стрельбище из него многие стреляли. Курилов проверил, пулемет стоял в пирамиде, был отлично вычищен. Видно, за сержанта придется приняться после.
Размышления Курилова прервал дежурный по заставе, сообщивший, что Курилова разыскивал начальник. Тот сразу же начал кричать на опера, какого черта сидит на заставе, почему не арестовал Ильина. Узнав, что комендант на границе, засуетился: «Чует кошка, чье мясо съела. Уйдет, сволочь, не проворонь, не упусти».
Курилов раздосадованно положил трубку. Куда он уйдет? К немцам, чей самолет обстрелял? Начальник, пожалуй, сам горячку порет, у него крайние меры на первом плане. Не враг этот Ильин. Время приближалось к полночи, скоро он будет на заставе. Вот тогда… Что тогда? Неужели ему, оперуполномоченному Курилову, придется арестовать Ильина?
Задумался Курилов, склонив голову на подставленные ладони, и не заметил, как задремал.
Шевеление в коридоре вывело его из дремы. На стене тикали ходики, стрелки показывали без пяти минут три. От неловкого положения затекли руки, шея. Курилов встряхнулся, разминаясь, подвигал плечами, покрутил головой, согнул-разогнул рук».
Осторожно вошел Петренко.
— Извините, — сказал он. — Мне только заглянуть в шкаф.
Открыл скрипнувшую дверцу, взял тетрадь и направился обратно.
— Капитан Ильин вернулся из наряда? — с непонятной внутренней дрожью спросил Курилов.
— Пришел час назад. Я ему передал, что вы о нем спрашивали. Капитан прилег отдохнуть, — как бы желая предупредить новые вопросы Курилова, торопливо объяснил: — Вторую ночь не спит. Вы знаете, прошлой ночью на комендатуру было нападение. Ранен часовой.
Курилов кивнул, но не сказал ничего, и Петренко вышел.
Верно, начальник отряда говорил о нападении. Но это происшествие почему-то отошло на второй план. Оно забылось на фоне вопиющего нарушения капитана Ильина. И он, Курилов, в комендатуре выяснял только о первом происшествии. Почему? Да потому, что искать врага среди своих легче и… безопаснее. Веселенькое дельце.
Взгляд его упал на большую книгу, лежавшую на краю стола. Ага, журнал наблюдения. Что они тут наблюдали? Полистал. Многое усмотрели наблюдатели стыковой заставы. Движение военной техники на той стороне. Нарушения границы. Одно, второе, пятое. Наш пограничный столб немцы расстреляли. Вот запись за двадцатое июня:
Курилов вскочил. По предположению… Он нервно забегал по канцелярии, лихорадочно забились мысли. Выходит, его начальник прав. Здесь, на нашей территории, уже не по предположению, а точно, капитан Ильин не только стрелял по самолету, но и подбил его. Начальник отряда об этом прямо не сказал. Хитрил, ссылался на протест с сопредельной стороны.
Какого черта он ждет? Надо немедленно забрать Ильина и везти. Иначе не сдобровать самому. Курилов бросился к дверям. В это время под окном заставы рвануло, взметнулись комья земли. Брызнули, посыпались стекла.
7
В какой-то момент Леопольд Богаец ощутил, что разработанная тщательно, с немецкой педантичностью операция, обещавшая, как ему казалось, блестящие результаты, начала давать опасные перебои. Провалилась попытка взорвать водонапорную башню на железнодорожной станции. Двое диверсантов, солдат и боевик Богайца, обнаружены русскими и в перестрелке убиты. Но гауптман Отто Зонгер, как показалось Богайцу, и ухом не повел. При встрече он сказал, что русским дорого обошлись двое наших людей — он в губернском городе рванул машину с солдатами. Было ли так на самом деле, Богаец не проверял, но если сказанное только легенда, она работает и в интересах Богайца. Ведь на них обоих, гауптмана Зонгера и лейтенанта Богайца, командование возложило в равной мере ответственность за проведение диверсий на советской стороне.
Группа их вскоре разделилась. Богаец остался в приграничье, а гауптман со своей командой ушел дальше. Результаты пока не блестящи. Богаец не сидел сложа руки, но сейчас ему пришло на ум сравнение: он похож на ветряную мельницу, вращающую крылья день и ночь, с той разницей, что от его крутежки пока ни муки ни отрубей. Выходит, преждевременно он радовался удачной переброске через границу и совершенно безопасной, не замеченной никем высадке непосредственно в его владениях.
И хотя в осуществлении личных замыслов он топтался на месте, все же верил, владения обязательно будут в его руках. Богаец докажет, что он тут истинный хозяин. Но сколько в этом ни уверял себя, должен был признать, что где-то и в чем-то допустил ошибку.
Богаец сидел, запершись в комнате один, и шаг за шагом прослеживал, почему он забуксовал, не добился, где спрятано его имущество. Мебель из особняка, картины и другие драгоценности, по скромным подсчетам отца — это миллионы злотых, куда-то увезли. Куда, никто не знает. Друзья сходятся на том, что все добро прикарманил здешний пограничный комендант. Где он его припрятал? Притворяется бессребреником, проживая в доме, где когда-то селилась господская челядь.
Вот тут-то и была ошибка Богайца. Напролом надо было идти, а не пытаться улестить коменданта серебряными побрякушками.
Явного маху дал и Микола Яровой, когда пытался ночью проникнуть в квартиру коменданта. Хижняк, лучший боевик, получил пулю в живот. Сейчас лежит и стонет, вместо того чтобы красным кровь пущать.
Каково Богайцу выслушивать насмешки гауптмана Зонгера?
— Не могли убрать часового? Это такой пустяк. Надо было сказать мне, а не скрытничать. Мои парни сделали бы из часового бифштекс и привели коменданта на веревочке, как теленка.
Гауптман разговаривал с ним снисходительно, как бы похлопывал по плечу.
— Лео, вы напрасно таитесь от меня, не посвящаете в свои замыслы, — продолжал гауптман. — Я разгадал их сразу, как только вы отделились от меня. И вот — терпите крах. Учтите, у нас всюду глаза и уши.
— Можно подумать, что у вас блестящие успехи, — Богаец решил не оставаться в долгу. — Взрыв водокачки прошляпили, людей потеряли.
Зонгер криво усмехнулся и, действительно, по-дружески похлопал Богайца по плечу.
— Вы у нас в армии, Лео, недавно, а в диверсионных делах и вовсе новичок. Я одним из первых ступил на территорию Польши, отлично знаю, как затеваются эти игры. Мина в водонапорной башне — мой ловкий трюк. Это деза, то есть дезинформация противника. Он станет теперь неусыпно караулить эту башню. И пусть старается. Она потребуется нам самим. Рванем мы в других местах, да так, что небу станет тошно. Вы упрекнули меня за потерю двух человек, — гауптман опять оттопырил нижнюю губу, открыл прокуренные зубы, сморщился. — Это такой пустяк, Лео. В нашей работе издержки неизбежны.
— Значит, Отто, вы тоже утаили от меня свои планы? А ведь мы вместе отвечаем за операцию, — оскорбленно заметил Богаец. — Так друзья не поступают. Вряд ли командование одобрит ваши действия.
— Э, мой друг, импровизация — первое качество разведчика и диверсанта. При выполнении операции идеи приходят, как аппетит во время еды.
Зонгер задумался, испытующе долго смотрел на Богайца, смаковал сигарету, пуская дым длинными тонкими струйками. Наконец отбросил окурок, вкрадчиво проговорил:
— Лео, вы поделитесь со мной золотом, и все будет о'кей, как выражаются наши злейшие враги туполобые британцы. Не пойму, почему фюрер тянет, не прикажет нам вырезать их поголовно, как йоркширских свиней? — он значительно замолчал, как бы давая собеседнику время на обдумывание своего предложения, добавил: — Я возьму с собой парней, мы совместно обтяпаем ваше дело в лучшем виде.
Богаец заерзал на стуле, краска бросилась ему в лицо, шея набухла. Воротник душил, он рванул его, пуговицы брызнули на пол.
— Не стоит нервничать, господин Богаец, — развязно продолжал гауптман. — В том, что я предлагаю, нет ничего предосудительного, — он поправил на себе форму командира Красной Армии. — Как в том, что в интересах рейха я натянул на себя это.
Крепко зацепил его Зонгер, не вывернуться.
— Мои ребятишки выследили, комендант уехал, часть солдат тоже отправилась в сторону границы, — укрощая гнев, взвешивая слова, как бы в чем не дать промашки, не попасть к Зонгеру на новый крючок, медленно проговорил Богаец.
— С какой целью, на какое время? — пронзая Богайца взглядом, спросил гауптман.
— Он не поделился со мной планами, — зло ответил тот, едва сдерживаясь, чтобы не нагрубить.
— Не в упрек, Лео, как другу: выяснить все это — первая заповедь разведчика, — Зонгер снова доставал сигареты — он сосал их почти беспрерывно. — Стало быть, в пограничном гарнизоне остались крохи, коменданта нет, а семья его здесь. Это нам на руку.
В дверь постучали. Богаец откинул крючок, вошел Микола Яровой. Из-за него вынырнул и проскользнул в комнату невысокий юркий человечек неопределенного возраста, одетый, как и большинство здешних крестьян, в домотканые рубаху и штаны.
— Це до вас пробивается, пан Леопольд, — хрипловато проронил Яровой, прикрывая рот ладонью, от него разило самогонным перегаром и чесноком.
— Ты где шлялся? — сердито накинулся на него Богаец.
— У Хижняка ж… Виткинул копыта Хижняк, вмер. А який хлопець був, — Яровой сдернул кепочку с кучерявой головы.
«Вот они, издержки, — вспомнил Богаец разговор с гауптманом. — Неизбежные».
Ему было жаль Хижняка. Тот в тридцать девятом ушел с ним. Сейчас он жалел его не как преданного человека, а как боевика, готового в любую минуту стрелять, резать, грабить. Почему пуля нашла именно его?
— Помянем Хижняка… позже, — хмуро сказал он и вопросительно взглянул на юркого человечка, какое у того дело к нему.
Поделиться книгой: