Все. что могли

Левый рукав его гимнастерки был завернут, близ локтя виднелась глубокая подсохшая ссадина. Увидев, что капитан заметил его неряшливость, быстро опустил рукав, смущенно пояснил:

— Знакомого лесника встренул. Говорит, руби сухостой. Ну не упускать же случай. Мы возок напилили. Еще один себе на заставу отвезу. Вот… рукой на сучок напоролся.

Ильин хорошо знал Горошкина и любил его. Уже года три тот служил сверхсрочно. Сноровистый, работящий, он в большом порядке содержал хозяйство заставы. Был на все руки мастер, казалось, не существовало ремесла, какое ему было не под силу. Часто посещал соседние с заставой хутора, водил дружбу с крестьянами, чем мог, а мог только своими руками, помогал. И даже направляясь в комендатуру, зная, что там постоянно в чем-то испытывают трудности, привозил то сено, которое ему тоже кто-то помогал косить, то овощей, а теперь вот и дров. Поговаривали, имелась у Горошкина и зазноба на ближайшем хуторе, намекали на недалекую женитьбу.

— Не столь из-за продуктов я приехал, сколь из-за курева, — продолжал старшина, поправляя фуражку с длинным козырьком. — Без ево ребятам, знаете… с точки зрения…

— Ну-ка, идемте, я перевяжу вам руку, — требовательно сказала Надя.

— Не стоит беспокоиться, Надежда Михайловна. Привычный я, заживет, как на собаке, — Горошкин протянул широкую, как лопата, ладонь с въевшейся в трещинки кожи чернотой ружейного масла и пороховой копоти, с твердыми желтыми бугорками мозолей.

— Ступай без разговора, если тебе фельдшер говорит, — нахмурил брови Ильин.

— Есть! — козырнул Горошкин, крикнул бойцу: — Разгружайся, я одним махом…

После Ильин видел, как, заполнив бричку мешками с крупой, ящиками с макаронами и махоркой, Горошкин оделял гостинцами комендатурских ребятишек. Машенька держала большой кусок пчелиного сота на зеленом лопухе, слизывала мед, жмурилась, янтарная капелька сползала по подбородку.

— Ой, спасибо, дядя Горошкин! Как сладко, — звенела она.

Усаживаясь на телегу, старшина пробасил:

— Деду пасечнику передам. Это он раздобрился-угостил.

5

После ужина Ильин вышел на веранду. Вечер был теплый, тихий. Тянул легкий ветерок, под его дуновением чуть слышно лопотали липы. Вокруг лампы вились мошки, неслышно трепетали крылышками ночные бабочки.

— Совсем забыл, Наденька, прости, — спохватился Ильин, ушел в комнату и быстро вернулся. — От Аркадия письмо сегодня принесли.

Он подал жене изрядно потрепанный конверт. Надя подвинула низенькую скамеечку поближе к лампе, зашелестела бумагой.

— Мой братец верен себе, — подняла она смеющиеся глаза. — Все-то над собой подшучивает.

«Родная, любимая Надюшка, как я счастлив рядом с тобой», — вдруг растроганно подумал Ильин, вспомнив ее недавние слова: «Если нам хорошо вместе, так зачем же быть порознь». Почему-то именно в эту минуту ему показалось, что он еще никогда так сильно не любил жену, как сейчас. Нет, он уверен, всегда любил Надю преданно и нежно. Но раньше, когда они поженились, и потом, в первые годы совместной жизни, любовь у них была какая-то шальная, необузданная. Они упивались общением, страстным, ненасытным влечением друг к другу, своей молодостью. Случавшиеся тогда короткие разлуки были мучительными для обоих. Теперь ему казалось, их любовь вылилась в спокойное, уверенное единение взглядов, помыслов, желаний. Годы не притушили обоюдное влечение и радость общения, но они привнесли мудрую рассудительность в отношениях, сделали их чувства тоньше, глубже. Наверное, на это повлияло во всей полноте осознанное материнство и отцовство, а теперь к этому чувству добавилось новое — ожидание второго ребенка.

Ильин замечал, Надю не портила беременность, как это бывает с иными женщинами. Конечно, она пополнела, но ее поступь и движения не огрузнели, а сделались более мягкими, плавными. Сейчас он глядел на жену, и все ему нравилось в ней: ровный овал лица, освещенного неяркой лампой, чуть припухлые, раскрывшиеся в улыбке губы, немножко вздернутый нос, гладко зачесанные темные волосы с тяжелым узлом на затылке. Она не стриглась по теперешней моде — коротко, в скобку, как многие молодые женщины. С ее волосами было много мороки, но ему нравилось глядеть, когда, вымыв, она заплетала их в толстую косу и перебрасывала ее на грудь. Это неожиданно преображало ее, очень молодило. И тогда она казалась Ильину той девушкой, с которой он познакомился однажды летним днем, приехав в отпуск на воронежскую землю вместе с ее братом Аркадием Лученковым.

— Карточку прислал, — Надя долго вглядывалась в портрет брата, очень похожего на нее. — Бравый командир, вылитый Чапаев. Глянь-ка.

Старший лейтенант Лученков смотрел со снимка на Ильина со смешинкой, разудало. Он был сфотографирован в полный рост, в командирском снаряжении. Левой рукой опирался на эфес шашки, правой чуть приподнял бинокль. Из-под сдвинутой набекрень фуражки выбивались непокорные завитки.

В словах жены Ильин почуял лукавинку, добродушную усмешку и вместе с тем почти материнскую теплоту. Они очень дружили, брат и сестра Лученковы. Покровительственные нотки по отношению к старшему брату понятны, ведь Надя уже была матерью, а Аркашка пребывал в холостяках. Судя по залихватской позе на снимке, он все еще оставался тем деревенским парнем-забиякой, каким помнился ей.

— Неужто не окрутит его какая-нибудь черноокая молдаваночка? — рассмеялась Надя, складывая письмо и пряча фотокарточку. — Ишь ты, разжалобился, мол, он день и ночь на службе, для любви времени не остается.

— Ну, от этого не уйдет. Все равно надоест одному, — сказал Ильин, прохаживаясь по веранде.

Вспомнились строчки из письма Аркадия. Дескать, женится, если убедится, что он и его избранница подойдут друг другу так, как пришлись Надя с Андрюхой. На другое не согласен.

Ах, Аркаша, дорогой, близкий человек.

Встретились они с Лупенковым на закавказской границе. Ильин уже командовал заставой, Аркадий только училище закончил и был назначен в гарнизоне погранотряда на взвод. Как-то на участке Ильина обострилась обстановка, и лейтенант приехал с резервом на помощь. Тогда они подружились и к будущему лету сговорились вместе махнуть в отпуск на родину Аркадия под Воронеж.

— Рыбалка у нас на Дону! Позорюем всласть, ухи похлебаем у костра. Кроме того, я познакомлю тебя со своей родной сеструхой. Медичка, сельская интеллигенция, уважаемый на селе человек. Техникум кончила, — Аркадий прыгал с одного на другое, теребил жесткие, подгоревшие на южном солнце вихры. — Молочка попьем. Надоест у меня, двинем в твои края.

Не надоело… Ильин даже зажмурился, покрутил головой. В добрый час оказался на его заставе Аркадий Лученков, счастливая мысль пришла ему в голову позвать Ильина в свое село.

Увидел он Надю Лученкову, и у него гулко застучало сердце. Он неожиданно и бесповоротно решил: эта невысокая, плотненькая и, что там греха таить, ни лицом, ни фигуркой не обиженная девушка в ситцевом голубом сарафанчике, с темной косой — его судьба. Ни тогда, ни сейчас он не мог объяснить себе, почему пришла к нему такая уверенность и столь неотвратимая решимость. Честно признаться, он и не утруждал себя догадками. Важно, что пришла. Потом, когда они ближе познакомились, Ильин еще больше уверился в том, что ему привалило счастье. Природа одарила Надю не только привлекательной внешностью, но и, что особенно его тянуло к девушке, внутренним обаянием.

Деревенские парни, многие из которых были неравнодушны к Наденьке и домогались ее расположения, пытались отшить неожиданно возникшего соперника. Но то ли сама Надя, а скорее всего Ильин все поставили на свои места.

Надя и Андрей все чаще были вместе. Он нетерпеливо ожидал, когда она закончит прием в медпункте. Сбросив белый халат, выбегала к нему с восторженно распахнутыми глазами, они уходили то на берег реки, то в ближайший перелесок и гуляли допоздна. Наконец, Аркадий взмолился:

— Да будет на вас укорот, черти полосатые? Приехал к родному очагу с другом, а где этот друг?

Но, заметив их влюбленные и какие-то отрешенные лица и взгляды, понял, что они вовсе и не слушали его, Аркадий обнял обоих за плечи, шутливо-плачуще протянул:

— Ладно, любитесь-милуйтесь, только ты, Надюша, отпусти его со мной хотя бы на одну ночь, мы поставим закидушки на сома.

— Да пусть идет. Кто я ему, чтобы держать на привязи, тем более по ночам. Чай, не жена, — Надя прижмурилась, одарила Ильина ласковым взглядом своих карих, с золотистым отливом глаз.

Не жена, а утром чуть свет, когда рыбаки возвращались с берега, несли подвешенного на жерди двухпудового сома, она ожидала их у околицы. Вроде бы корову выгоняла в стадо и друзей повстречала невзначай. А глаза выдали, засмеялись от радости, словно после годичной разлуки встретились. Пошагала рядом с Ильиным сияющая, свежая, как зорька ранняя.

Рыбу почистили, нажарили, вечером собрались по-семейному, и Надя с Андреем объявили о своем намерении пожениться. Известие ни для кого не явилось неожиданностью, любовь их, вспыхнувшая разом, росла на глазах. Все же мать не удержалась, всплакнула.

— Доченька моя милая, да как же так-то скоро? Ведь ты тут, постоянно возле нас… и вроде бы тебя уже нет, — утирая глаза, помолчала, повздыхала. — Вы так недавно познакомились, не ошиблись бы.

— О чем ты говоришь, мать? Разве в том дело, сколько встречаются? Главное в том, насколько любы и желанны друг другу, — поддержал молодых отец. — Вспомни, не так ли и у нас с тобой начиналось? А жизнь, без малого, прожили. Дай Бог, другим ее так прожить.

Домой Ильин все-таки съездил. Но без Аркадия. Тот остался готовить свадьбу.

— Не кого-нибудь, а любимую сестру отдаю замуж, — он ерошил жесткий чуб, заговорщицки подмигивал. — А не жалею, потому как за моего лучшего друга.

Ильин смущенно пытался объясниться: чувствует себя не в своей тарелке, по обычаю свадьбу полагается начинать в доме жениха.

— Ты красный командир, Андрюха, пограничник, предрассудки тебе не к лицу. К тому же, гулянка в твоем доме от нас не уйдет. Ты застолби ее там на будущий год. Только меня позвать не забудь. Вот и получится, ласковое дитятко, то есть я, две матки сосет, — успокаивал его Аркадий.

И родители поняли Андрея.

— Говоришь, семья у твоей невесты славная, — рассуждал отец, застегивая огрубелыми пальцами пуговицы на косоворотке. — Да и как ей не быть хорошей? Она такого же корню, как и наша — трудового. Одного роду-племени: они хлеборобы, мы шахтеры. Жаль, конечно, сношку нынче не увидим. Ты в следующий отпуск приезжай с нею, примем как родную дочку. А сейчас одобряем и благословляем.

Вот так и началась у них с Наденькой любовь и жизнь. Увез он ее на закавказскую границу. Там и Машенька родилась. Дома, у родителей, они побывали. Но вместе с Аркадием погостить не довелось. Сначала Ильина перевели на запад, а потом и Аркадию пришлось туда же перебираться. Теперь он начальник пограничной заставы на молдавской земле. Вот Надя и предположила, не окрутит ли там Аркашу черноокая красавица.

6

На исходе ночи Ильина разбудил выстрел, грохнувший, показалось, под самым окном. Он рывком отбросил одеяло, натянул брюки и выскочил на крыльцо. По роще цепью рассыпались пограничники резервной заставы.

В редеющей темноте Ильин увидел неподалеку от окон своей квартиры бойца. Тот странно изогнулся, уперся плечом в корявый ствол липы и силился одной рукой перезарядить винтовку. Пока Ильин подбежал, пограничник дослал патрон, выстрелил и, клонясь все больше, начал медленно оседать, словно ноги не держали его.

— Что случилось? — Ильин подхватил бойца под мышки.

Боец с трудом разжал губы, будто их свело судорогой то ли от боли, то ли от минутной растерянности. Со сдавленным стоном выдохнул:

— Впереди треснуло… ветка, что ли, сухая под сапогом. Я туда, проверить. А меня сзади ножом. Ну, я и пальнул.

— Не разглядел нападавших?

— Тот, который ударил, в плаще. Больше никого не видел, в глазах потемнело.

— На перевязку его, — распорядился Ильин, начальнику заставы приказал: — Рощу прочесать, каждый кустик осмотреть.

На поляне обнаружили пятна крови, старую суконную кепку.

«Так… часовой не зря стрелял. Зацепил кого-то», — подумал Ильин.

Траву примяли несколько пар ног. Следы подвели к дороге, где нападавших ожидала повозка. На ней они и уехали, убитого или раненого увезли с собой.

«Теперь ищи ветра в поле», — с досадой подумал Ильин, но поиска не отменил, прошел с пограничниками рощу насквозь.

В медпункте возле раненого хлопотала Надя.

— Перевязала. Внутренние органы не задеты.

Ильин направился в штаб звонить начальнику отряда. Подполковник на его доклад, как и вчера, зашумел в трубку:

— Ну, Ильин, каждый день у тебя происшествия.

Капитан, тоже на слово крут, в долгу не остался:

— Можно подумать, у других лучше.

— Кабы лучше… — сменил тон начальник отряда. — У меня вон под самым носом диверсанты шуруют. На выходах из города подпилили телефонные столбы. Толкни их, и мы без связи. На железнодорожной станции саперы мину из-под водокачки извлекли. Еще бы час и пиши пропало, станция вышла бы из строя. Короче говоря, гляди там в оба.

Выходя из штаба, Ильин задержался в просторном вестибюле возле большого, в рост, зеркала. Оно было вделано в красивую раму черного дерева, покоившуюся на массивном, с многочисленными ящичками, основании. От всей мебели, крепкой, тяжеловесной, украшенной резьбой и бронзой, осталось только это зеркало. За ним обещали приехать, но так никто и не появился. И теперь оно постоянно напоминало Ильину о прежних хозяевах. Своей массивностью, прочностью как бы говорило о их основательности и незыблемости, утвердившейся, казалось, на века. Ан, не тут-то было.

Из зеркала на него глянул высокий, затянутый ремнями командир. Слегка худощавое лицо его было чисто выбрито, из-под длинного козырька фуражки с зеленым верхом непривычно холодновато поблескивали, казавшиеся в неосвещенном углу темными, слегка прижмуренные глаза.

«Чего насупился, брат? — мысленно спросил Ильин. — Гляди веселее, держи хвост пистолетом».

У подъезда сверкал свежей краской мотоцикл. В никелированных поверхностях до рези в глазах играли солнечные блики. Похлопывая по колену кожаными, с широкими раструбами, рукавицами, горделиво похаживал красноармеец-мотоциклист. На голове его красовался новенький рубчатый танкистский шлем с откинутыми кверху очками-«консервами».

Неподалеку, прислонившись плечом к корявому стволу могучего раскидистого дуба, с независимым видом стоял Кудрявцев. На машину он старался не глядеть, чтобы задавака-мотоциклист не подумал, будто ему завидно. Хотя, что скрывать, это поганенькое чувство точило душу коновода. Разумеется, он понимал, что по шоссе до стыковой заставы машина домчит коменданта за считанные минуты. Но зачем же его, коновода, исполняющего в поездках и обязанности ординарца, которому полагается постоянно находиться рядом с командиром, заботиться о нем, при опасности охранять, капитан на этот раз не брал с собой.

Ильин будто бы угадал его мысли. Умащиваясь в коляске, сказал Кудрявцеву:

— С тобой мы еще поездим, держи лошадок в порядке, — и извиняющимся тоном добавил: — Надо коляску испробовать.

Возле командирского дома дал знак водителю придержать машину — с крылечка спускалась Надя и махала ему рукой. Он шагнул навстречу жене, кивнул мотоциклисту:

— Правь на шоссе, ожидай меня там.

Стрельнув синими колечками дыма, мотоциклист укатил.

— Я что-нибудь забыл, Надюша? — посмотрел он в глаза жены.

— Просто захотелось еще немножко побыть с тобой, — Надя тесно прижалась к нему, оперлась на руку. — Я не задержу тебя, нет?

Неясное беспокойство коснулось его сознания, и, пока они молча шли тропинкой до шоссе, в памяти непроизвольно мелькали, перемешивались, накладывались одна на другую картины тех дней, когда они познакомились с Надей в придонском селе, и вчерашнего вечера: приезд старшины Горошкина, Машенька с куском пчелиного сота на ладошке. И тут же наплывал грохот пулемета, свист пуль, кромсающих пограничный столб, хохот немцев на холме, чадящий дымом самолет с крестами, подбитый им, ночное нападение на комендатуру. Ему казались несовместимыми эти картины, они не могли существовать в одном и том же мире. Он тряхнул головой, как бы желая освободиться от этих видений, и услышал Надю.

— До свидания, Андрюша, — она поднялась на носки, поцеловала его. — До скорой встречи, родной. Жду тебя и верю в нее… в нашу встречу.

Он глядел, как Надя шла по тропинке обратно, а потом остановилась, сняла туфли и свернула на лужайку с выстоявшейся высокой травой — спрямить путь. Приподняв подол платья, первый шаг сделала нерешительно — ноги холодила роса. Оглянулась, лукаво посмотрела на мужа и бодро зашагала прямиком к дому. В последний раз мелькнуло среди деревьев платье и скрылось. И только виднелся оставленный ею след в росистой траве.

На заставе коменданта встретил младший политрук Петренко, загорелый почти до черноты, скуластый. Доложив, что начальник два часа назад возвратился с границы и прилег отдохнуть, он кинулся было поднимать его.

— Не буди, пусть поспит, — остановил комендант. — А мы с тобой пока поглядим, что вы тут понастроили.

— Опорный пункт закончили, — рассказывал Петренко, шагая вслед за Ильиным по окопам. — Из подвала под зданием заставы бойницы пробили, пулеметные ячейки оборудовали. Земляные работы еще не закончили, роем-то ведь только по ночам, — младший политрук нацелил на коменданта мерцающие точки зрачков. — Товарищ капитан, какой умник додумался до этого — копать ночью? Боимся, чтобы немец не разглядел? И как кроты… ни боже мой, чтобы лопата звякнула. Он же, паразит, подогнал технику к самой границе. Ему наплевать, что мы это видим и что мы об этом думаем.

Голос его окреп, в нем звучала неприкрытая злость. Он яростно взмахивал кулаком, тыкал им в сторону немцев, хмурил густые черные брови. Капитан слушал его молча, не возражал. Да и что он мог возразить?

Спустились в перекрытый накатом блиндаж.

— Здесь пункт боепитания и место… сбора раненых, — последние слова Петренко произнес с заминкой, как бы с сомнением.

Молодой политрук нравился Ильину. Служил он на заставе неполный год и сейчас, кажется, жизнь здесь не мыслилась без него. Подмечал комендант, пограничники почитали его за старшего брата, хотя он и недалеко ушел от бойцов по возрасту. Петренко никогда не пытался поставить себя над ними, держался на равных, не отмахивался, когда к нему обращались с вопросами. Ильин-то хорошо знал, насколько трудно было в последнее время и командирам, и бойцам. Изнурительная, под дулом противника, служба, да еще и Стронгельство опорного пункта, оборудовать который приказано недавно. Хотя известно было во все времена: пограничная застава укреплялась, окружала себя дувалами, земляными валами, насыпями камней, чтобы защититься от набегов басмачей в Средней Азии, от бандитских шаек здесь, на западе, на старой границе. На новой почему-то не сразу поняли, что перед нами настоящий противник, поэтому копали стыдливо, боясь потревожить немцев.

Петренко постоянно орудовал вместе с бойцами. Приметит уставшего, подойдет, скажет участливо:

— Притомився, хлопче. Давай вместе, вдвох норму зробим шутя.

Повеселеет боец, и лопата ему уже не кажется тяжелой.

— Место сбора раненых, — в задумчивости повторил Ильин за Петренко.

Вдруг ему стукнуло в голову, почему тот споткнулся на этих словах. До него самого, как и до Петренко, только сейчас дошел их глубокий смысл. «Сбора раненых…» А сколько их будет раненых-то, когда? При любом задержании нарушителей границы могли быть раненые. И даже убитые. Случалось такое у него на заставе и здесь, на комендатуре.

Его тоже пуля как-то пометила на берегу Аракса, правда, легко задела, мякоть на плече продырявила.

Если здесь каша заварится — горячо будет. Разве зря по всей границе столько земли перевернули? Здесь тоже много сделали. Многое, да не все. Где ходы сообщения от казармы до опорного пункта? Разве добежишь под огнем? Вблизи шоссе нужна круговая оборона. Кольцо траншей вокруг заставы надо замкнуть.

Подошел начальник заставы, подтянутый, тонкий в талии лейтенант, бросил на Петренко укоризненный взгляд.

— Не жури его, — сказал Ильин. — Я не велел тебя будить.

Белки глаз лейтенанта были в сетке красных прожилок. «Давно не высыпается, — жалеючи подумал Ильин. — Не придется спать и сегодня». И похвалив обоих за опорный пункт, приказал закруглять оборону.

— Эх, снова насмарку выходной день, — мрачно бросил Петренко. — Забыли люди, когда отдыхали.