Азимут бегства

Снаружи висит синий неоновый сигнал. «БАР» — надпись состоит из похожих на старые костыли, палок. Правда, это заведение могло бы называться как угодно по-другому, Койот все равно бы никогда этого не узнал. Снегопад начался несколько часов назад, а теперь все вокруг превратилось в сплошную белесую круговерть. Койот как раз подвозил Габриаля и Липучку к их машине, когда ветер окрасил вселенную в непроницаемый белый цвет, поэтому Койот поехал к первой попавшейся вещи, которую он смог разглядеть, и эта вещь оказалась синей неоновой вывеской бара.

Внутри было не больше десятка человек, когда они вошли, а после них явился еще один посетитель. Этот рослый мужчина, пребывавший в отвратительном настроении, присел в углу со своей кружкой пива. Человек был просто вне себя, он сбился с дороги и застрял, провалившись в присыпанную снегом канаву. Но барменша, успокаивая его, говорит, что это не беда, в сотне футов отсюда есть мотель, где можно переспать ночку, а в случае чего можно заночевать и здесь, на полу или на бильярдном столе. Она работает здесь уже несколько зим. Где-то у нее завалялось несколько одеял. Что поделаешь, мы в Колорадо, и это не первая пурга, которую мы переживаем.

Липучка играет в пул, зажав в зубах сигарету с марихуаной, он передает ее другим, какого черта — пусть курят, закрутка так толста, что ее хватит на всю метель, да и на все следующее тысячелетие. Он проигрывал больше часа, но все, что касается денег, мало его трогает. Он вообще играет только потому, что ему нравится стук бильярдных шаров и их полет по зеленому сукну стола.

Габриаль и Койот пьют темный ром с лимоном. Койот выводит песенку на губной гармонике, какие-то марихуанщики рассчитываются, и Габриаль получает инструменты для аккомпанемента — пустую бутылку и старую ручку — вместо барабана и палочек.

— Парни, вы здорово играете, но будет лучше, если вы замолчите.

Габриаль и Койот перестают музицировать и хохочут, изрядно пошатываясь.

— Все дело в том, что вы слишком скованны, — говорит Липучка.

— Дело не в том, — отвечает Койот, — что мы слишком скованны, дело в том, что мы слишком пьяны.

Уже далеко за полночь, когда они вываливаются из бара, переходят улицу и находят мотель. В эту зиму дела идут неважно — слишком далеко от города, и постояльцев мало, — но их здесь ждут. Койот позвонил заранее, чтобы для них оставили комнаты, и человек действительно ждал. Портье худ, стар, близорук и нехорошо кашляет. В вестибюле холодно и тесно. Пол застлан ковром с изображениями гор в зеленых и белых тонах. В углу телевизор, у стены сломанная банкетка.

— Вам нужно две комнаты?

— Хватит и одной, но с двуспальными кроватями, — отвечает Койот.

Портье скребет редкую щетину на подбородке.

— Вас на одного больше, чем договаривались, я возьму еще и за это.

— Мы будем просто счастливы заплатить, — говорит Койот и закуривает.

— Шестьдесят семь полновесных. Наличными или карточкой?

Он кладет на конторку ключ, который забирает Габриаль.

— Наличными, — отвечает Койот и лезет в карман штанов.

— Черт!.. — Карман пуст. — Ребята, вы поднимайтесь, а я пойду поищу бумажник, кажется, я его потерял дорогой. Я сейчас вернусь.

— Можете вернуться в любое время, лишь бы в этом столетии, — произносит портье и пультом переключает телевизор на другой канал.

Бумажник Койота лежит на стойке бара, где он его оставил.

— Ночной колпак? — спрашивает барменша.

— Нет, бумажник. — С идиотской улыбкой забирая потерю, отвечает Койот. — Доброй ночи.

Дверь бара захлопывается за ним, и он оказывается в кромешной тьме. На парковке четыре машины, на их крышах выросли настоящие снежные башни. Снег плотный и хрустящий. Каждый шаг Койота отдается таким же звуком, какой издает лошадь, ступающая по грязи. Он делает несколько шагов, и вдруг ноги его подкашиваются и что-то тяжелое бьет его сзади в спину. Бумажник летит в сторону, падая возле колеса одной из машин. Приземляясь, он чувствует, что его настигает еще один удар. Он пытается откатиться в сторону, но не успевает — поясница горит, как в огне, он ударился обо что-то лбом и рассек на нем кожу, кровь заливает глаза. Он получает сильный удар в грудь и еще один в правое бедро и падает, выплевывая сгусток крови.

Он чувствует, что его волокут по снегу, а потом сажают, прислонив спиной к колесу машины.

— Добрый вечер, Койот, — произносит голос, исполненный бесконечным терпением. Человек говорит с едва заметным, видимо, южноамериканским акцентом. — Отдышись, я могу и подождать, у нас впереди целая ночь.

Сначала он ощущает только боль, потом, обретя способность соображать, думает, что Габриаль и Липучка здорово злятся. Наверно, решили, что он воркует с барменшей, и, кто знает, может, так и надо было поступить. Он выплевывает еще один сгусток крови.

— Ну да, добрый вечер, — говорит Койот.

Он не видит ничего, кроме неясных серых теней. Страшный холод.

— Мы не собираемся тебя убивать, — неторопливо и негромко произносит человек. — У некоторых людей возникли определенные опасения по поводу их дел, так что я предпочитаю играть по-честному.

— Правила есть правила. — Голос Койота прерывается, он говорит с трудом.

— Что, прошу прощения?

Койот пытается жестом отмахнуться от вопроса, но не может поднять руку.

— Ну, не важно, переходим к делу. Мне нужны бумаги, которые у меня взял Анхель.

Койот отрицательно качает головой.

— Мне нужны бумаги, которые Анхель взял у меня.

— Кто ты?

— Я — падре Исосселес.

— Какой Анхель?

— Я спрашиваю последний раз, где бумаги, которые Анхель передал тебе?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Человек наклоняется, хватает левую руку Койота, и тот чувствует кожей резкий холод металла, руку резко заламывают вправо. Слышен металлический лязг, и рука повисает в воздухе.

— Это настоящие полицейские наручники. Мы сейчас отлучимся на некоторое время. Если кто-нибудь попытается тебя выручить, то я застрелю его раньше, чем он успеет это сделать. Будет лучше, если ты посидишь здесь и спокойно подумаешь над ответом.

— Я не…

Но Койот слышит лишь звук удаляющихся шагов и вой дующего с гор ветра. Его кожаные перчатки с меховой подкладкой мокры изнутри и снаружи, и вода начинает замерзать. Можно было бы попытаться вскрыть замок, но не здесь. Тут слишком холодно, нет ощущений в пальцах, нет точности движений. Металл наручников начинает примерзать к запястью. Он сидит, раскинув прямые, как бревна, ноги, все лицо в крови, щеки немеют от ветра, а с неба валит нескончаемый снег. Горло горит, и он хватает ртом холодный снег, ожидая, пока он растает во рту, а потом глотает воду. Он проделывает это несколько раз, но, кажется, он упал на руку, и ему больно ее поднимать. Зрение вернулось, и через некоторое время он начинает различать отдельные падающие сверху снежинки. Ветер звучит как голос старика, и через некоторое время Койот понимает, что этот старик хочет сказать ему что-то очень важное. Он слушает, слушает долго, очень, очень долго.

— Прошу прощения, что заставил тебя сидеть так долго на таком холоде. — Койот не уловил, когда вернулся тот человек, наверное, он заснул. — Мне нужны бумаги, пожалуйста, скажи мне, где они находятся.

Койоту тяжело говорить, зубы его стучат, прожевывая и измельчая слова.

— Я-н-ез-на-юк-тои-лич-то…

— Здесь очень холодно, ты можешь сильно обморозиться.

— Я не з-наюн икакихб-умаг.

— Я не вижу никакой необходимости лгать.

— Слу-шай, — говорит Койот, внезапно приходя в ярость, от которой голос его обретает прежнюю силу. — Я не знаю, о чем ты говоришь, поэтому, будь добр, оставь меня в покое, я хочу поспать.

Он скорее слышит, чем ощущает слабый удар и руку у себя на горле. Рука толкает его голову немного назад. Начинает кружиться голова, но страха он почти не испытывает. Очень холодно, но кто-то нашел его и тащит в теплое и безопасное место, правда, лучше бы его волокли за руки, а не за горло. До него вдруг доходит, что он не может дышать. Свободной рукой он хватает что-то, но в пальцах нет силы, и он не может ничего удержать в них. Он понимает, что силы его иссякают, что так или иначе он сейчас умрет. Что-то касается его груди.

Это почти смешно, что он умрет здесь, на берегу Карибского моря, под горячим солнцем, глядя на женщину в светло-желтом бикини. Женщина, стоящая на доске, ловит волну. Небо необычайно ясное и прозрачное. Видно на много миль вокруг. Женщина скользит по воде на длинной доске, с берега он видит на купальнике раскаленные белые и красные полосы, а на животе у женщины — слева — маленький шрам — тонкая полоска с крошечными поперечными шпалами — как в детском мультфильме.

Ветер продолжает дуть, изо всех сил все-таки стараясь что-то сказать ему.

24

Портье уснул перед телевизором и проснулся от резкого звука настольного звонка. Сначала перед глазами возникли тени, так происходит уже без малого тридцать лет. Сначала тени, потом они обретают цвет, потом изображение словно прыгает в фокус. Шестьдесят восемь лет прожил он на этой планете и не заслужил ничего лучшего, как, проснувшись среди ночи, увидеть две серые тени, садящиеся в синий пикап. Или, может быть, в зеленый.

— Проклятие.

Но он даже не делает попытки встать. Вся эта ночь пошла кувырком, и, наверно, тот парень, который пошел искать бумажник, сейчас поползет ломиться в дверь к своим дрыхнущим дружкам, пьяным сукиным детям. Только теперь он видит кровь.

О черт возьми! — он живо выбирается из-за конторки и видит того парня, замертво лежащим на полу с глубокой раной во лбу. Дорожка крови тянется с улицы и проходит по полу вестибюля, коричневая жижа, которую никогда не спутаешь с обычной грязью.

— Ну что за проклятый мир? Вставай, дружище, не умирай. — Он наклоняется к неподвижному телу и пытается пощупать пульс.

Ему не раз приходилось иметь дело с мертвецами, они не пугали его, как большинство других людей. Семейная профессия, что поделаешь. Куда деваться, если твой отец — препаратор морга, не раз говаривал он. От него всегда пахло формалином, и из-за этого он был предметом насмешек еще в школе; потом ему стали сниться странные сны, и он понял, что это не та жизнь, которую он хотел бы прожить. Так он сменил ее на жизнь в снегах, и некоторое время это хорошо ему помогало, но время от времени смерть вспоминает о нем и наведывается в гости.

Прошла неделя после той вьюжной ночи, когда старик преодолел двадцать ступеней лестницы мотеля, поднялся на второй этаж и вошел в комнату, где спали Габриаль и Липучка. Габриаль сидит, курит сигарету и слушает рассказ. В коттедже белые занавески, прикрывающие окна, и сквозь ткань проникает мягкий рассеянный свет. Свет собирается в середине комнаты, оставляя углы серыми и темными.

Как выяснилось, Койот не умер. Два дня он лежит без сознания в госпитале графства Аспен. Он лежит, весь утыканный какими-то трубками. На экране скачет маленькая точка в такт с его пульсом.

Габриаль называет эту бегущую точку сиделкой, и каждый раз, когда зашедшая сестра пытается выпроводить его из палаты, он сделанной серьезностью поднимает палец и говорит: «А кто будет следить за сиделкой?» Как бы то ни было, они никак не хотят, чтобы в палате сидел какой-то альбинос, да еще растафари.

Потом Койот приходит в себя. У него обморожение, переломы ребер и тяжелое сотрясение мозга. На рану, пересекшую лоб, наложили двадцать семь швов, а все ноги покрыты синяками от ударов носком тяжелого ботинка двенадцатого размера. Полиция полагает, что это обычно хулиганство, и не обращает никакого внимания на лист бумаги, оказавшийся в нагрудном кармане жертвы. Внимания полиции не хватает на то, чтобы сложить два и два.

Листок находит Габриаль, и было это уже после того, как их разбудил портье и приехала полиция. Когда Койота грузили в «скорую помощь», он увидел что-то хрустящее и белое, торчащее из нагрудного кармана куртки Койота. Чистый, аккуратно сложенный лист почтовой бумаги, совсем не такой, каким бывают листы бумаги, найденные на человеке, которого в снегу сбивает машина и тащит по грязи сотню ярдов. Это чистый лист из отеля «Джером». На нем четыре слова, написанные синими чернилами: «Которые суть молитвы святых».

— Ты понимаешь, что это означает? — спросил Габриаль.

Койот в ответ отрицательно качает головой. Он одет в шелковую пижаму и лежит на кровати Ионии, слева, у изголовья, сидит Кристиана и держит Койота за руку, держит уже четвертые сутки.

— Ты уверен, что это они положили тебе в карман записку? — Койот рассказал им свою печальную историю уже два дня назад.

— Кто? — Койоту все еще больно говорить, он подразумевает: «А кто же еще?»

— Откровение, глава пять, конец восьмого стиха. Весь стих гласит: «И когда Он взял книгу, тогда четыре животных и двадцать четыре старца пали перед Агнцем, и имел каждый гусли и золотые чаши, полные фимиама, которые суть молитвы святых».

— И? — спрашивает Койот.

— Откровение, глава 5, стихи с первого по десятый. Когда Хайле Селассие был коронован как император Эфиопии в 1930 году, расты на Ямайке узнали в нем принца Тафари, царя царей, господа господ, побеждающего льва колена иудина, Ягве — одного истинного Бога из пророчества, пророчества, данного в откровении, в главе 5, в стихах с первого по десятый.

С неба полными ведрами валит снег.

25

В конце концов, Иония уже пытался сделать это другим способом. Тогда у него была жена, красивая персиянка, но Бог не захотел, чтобы у него была другая жизнь, он пожелал, чтобы Иония искал истину в блуждании, и что ж, именно этим он теперь и занимается. В конце концов, бывает, что ты сам ведешь свою линию, но бывает, что линия ведет тебя.

Итак, он удалился в красивый домик, где был маленький кабинет и стол, заваленный исписанными листками бумаги. Никто не выражал ему соболезнования. Иногда в такие моменты, как этот, его навещала покойная жена. Он не знает почему, но он всегда беседует с ней, задает ей вопросы, нежно отвечает и говорит ей, что она до сих пор очень красива. Очень стыдно, когда весь мир видит, как взрослый мужчина вслух разговаривает в пустой комнате, но он всегда очень хорошо видел вдаль, а это тоже кое-что да значит.

Они поженились в маленькой синагоге в Иерусалиме. Она была мусульманкой, верной суфийским правилам, и ей не было в общем-то никакого дела до еврейского дома поклонения. У них были поддельные документы и подкупленный раввин, но она верила в брак, также как верят в рождение или смерть, в то, что надо обнимать врагов и дать любви пройти сквозь тебя, мимо тебя или над тобой, и кто мог бы спорить с этим? Спустя семь месяцев она была мертва.

Ее отец был одним из первых сторонников аятоллы Хомейни, из-за этого он сам, его два сына и горячо любимая дочь переехали в город Хом. Отец говорил им, и в это верили многие, что Хомейни был двенадцатым имамом, Давно Ожидаемым, который исчез в девятом веке, ровно тысячу лет назад, а теперь вернулся, и они должны жить в Хоме, вероятно, самом безобразном городе мира, в бетонной коробке только для того, чтобы положить жизнь на служение ему.

«Если он чего-то хочет от меня, то пусть подождет еще тысячу лет». Так было написано в записке, которую она оставила, покинув дом, город, страну. Она познакомилась с Ионией в Иерусалиме, они полюбили друг друга, и она никогда не жалела об этом. Несколько месяцев им понадобилось на то, чтобы удостовериться в том, что это и правда любовь, еще два ушло на сохранение тайны, и только через две недели после этого они нашли уединенную синагогу и раввина, так вот все и было. Отцу понадобилось семь месяцев, чтобы выследить ее.

Это не должно было стать убийством, он хотел ограничиться похищением; ей связали руки, засунули в мешок, бросили в машину и снова привезли к нему. Она была мусульманкой, Хомейни — пророком, вот так все и делалось. Была поздняя ночь, светила луна, она лежала головой вниз в пеньковом мешке, и голова ее разбилась о каменные ступени, хотя за все, что она сделала, она заслуживала несколько синяков. В конце концов, это был несчастный случай.

Иония не ходил на похороны, поручив это дело полиции. Он сидел дома, пил вино и думал, что прежде жизнь отняла у него прошлое, а теперь забрала и будущее. Чудо заключалось не в том, что он выжил, люди выживают и после худших вещей и после куда более тяжких потерь, но в том, что он хотел выжить. Он и после несчастья продолжал ценить чудо любопытства и жажду познания.

И вот теперь, почти семь лет спустя, она снова стоит перед Ионией в колорадском коттедже. Он замечает ее не сразу. В это время он рассматривает фотографии; прыжки на лыжах под самыми разнообразными углами, снимки лиц в полете; у Кристианы такое безмятежное лицо, словно она ест салат. Он поднимает глаза и видит, что у камина стоит его жена.

— Добрый вечер, Сорайя, — говорит Иония, но она не говорит с ним с самой своей смерти, и он не ждет, что она заговорит сейчас. Ее черные волосы почти до пояса. Сначала она появлялась в свадебном платье, а позже в пеньковом мешке, в котором нашла свою смерть. И тот, и другой наряд вызывали у Ионии дрожь, и он сказал, что если она не сменит одежду, то пусть больше не приходит. Подействовали эти слова или что-то другое, но с тех пор она является к нему в длинном вечернем платье с глубоким вырезом и в жемчужном ожерелье. После смерти кожа ее стала бледнее. Иония до сих пор помнит ощущение от прикосновения к ее шее.

— Это тринадцатая гексаграмма. Самое распространенное толкование — единение, общность; она подчеркивает коллективный поток, стойкость — свойства просвещенного человека. Это последнее ограничивает шансы, если ты спросишь мое мнение.

Он всегда говорит с ней так, словно делает запись, может быть, она уже привыкла к такому стилю общения.

— Еще одна попытка послужить ближнему, очевидно, с участием Койота?

Иония раскладывает на полу фотографии, их почти сотня, размером 8 на 10, маленькие кадры из пробника, они почти целиком покрывают ковер.

— По моей просьбе в роще спрятался фотограф. Шестая черта гексаграммы. Думаю, что если бы все знали, что их снимают, то это исказило бы картину.

Он чувствует, что она подошла к нему сзади и тоже рассматривает фотографии. Ей нравится быть рядом с ним, наблюдать, как он живет без нее.

— Липучка и Габриаль беседуют. Я и Койот идем на лыжах после приземления. Койот в полете. Небо — до того и после того, как мы прошли трассу. Я в воздухе. Вот Кристиана — она почти такая же красивая, как ты.

Он продолжает перебирать снимки, но Сорайя смотрит только на фото Кристианы. Она долго всматривается в нее, потом переводит взгляд на Ионию, протягивает руку и касается его щеки. Он не чувствует ничего, ни малейшего трепета, он закрывает глаза, чтобы не видеть, как она проходит сквозь него. Когда он открывает глаза, ее уже нет.

26

— Она умерла, да? — Кристиана стоит за его спиной в кабинете. Громадное кресло, обитое оливковым бархатом, полусломанное после того, как он проспал в нем почти две недели. Кристиана касается пальцем его левого уха и начинает проводить по коже какие-то невидимые послания.

Он никогда ни с кем не говорил о своей жене, по крайней мере последние пять лет. Это не было у него в обычае.

— Ей понравились твои фотографии.

Это еще одна вещь, которую он держал в тайне, — фотографии. Но по какой-то причине он показал Кристиане несколько фотографий и дал ей понять, что он кое-что ищет.

— Что же именно ей понравилось? — говорит она, подходя к столу с улыбкой, в которой ясно читается: «Что ж, ты можешь не говорить, но я все равно буду спрашивать».