Азимут бегства

— Генетика, — попутно отвечает он.

— Ты раста?[6] — спрашивает пьяный, все еще держа Габриаля за волосы.

Габриаль берет парня за запястье. Все происходит как в замедленной киносъемке. Габриаль отыскивает болевую точку и начинает медленно сдавливать руку, выворачивая ее. Он так сильно выкручивает запястье бедолаги, что боль пронизывает его до самых кончиков пальцев, пальцы резко, как от судороги, растопыриваются, словно ударенные молнией. В глазах жертвы такое выражение, словно он узрел посланца с того света. Стакан падает на пол, а парень падает на колени, пытаясь уберечь запястье от перелома. Габриаль смотрит на него со спокойной, печальной улыбкой.

— Я же просто спросил: ты раста? — хнычет человек.

— Он — нет, а я и я — да, — произносит жилистый черный мужчина с косичками, выступая из-за спины Габриаля.

Двое посетителей, сидящих за стойкой, начинают вставать, но он просто смотрит на них и медленно качает головой.

Габриаль отпускает запястье своей жертвы. Двое снова садятся.

— Я и что? — спрашивает один из них.

Габриаль поднимает пьяного с пола и усаживает на место. Парень потирает запястье.

— Я и я — это означает меня и вас, всех нас вместе.

— Ага.

— Вам нравится мой говор? — спрашивает он, уже отвернувшись и проходя мимо.

Иония встает навстречу Габриалю. Они сердечно обнимаются.

— Спасибо, что пришел.

— Ты позвал, и я пришел.

В баре стало как будто свободнее. Все посетители съежились, немного уйдя в себя. Для пришедших нашлись свободные стулья.

— Все — это Липучка, а Липучка — это все и каждый, — представляет чернокожего Габриаль.

— Очень приятно познакомиться, — улыбается Липучка.

— Вас так и зовут — Липучка? — недоуменно спрашивает Койот.

— Нет, меня зовут Августин Джейкоб Фрэнсис Монтгомери. Августином меня назвали в честь блаженного Августина, Джейкобом звали брата моего отца, мать была без ума от имени Фрэнсис, а Монтгомери — это моя фамилия, происходит от имени знаменитой английской семьи танкистов. Но меня с детства издевательски называют Липучкой, потому что бабушка часто говорила, что «к моим костям мясо не липнет».

Иония приглашает его сесть и предлагает выпить. Липучка живет по назарейскому уставу и не прикасается алкоголю, но несколько секунд смотрит на предложенный ему стул, смотрит пристально, словно читает книгу, прежде чем наконец усаживается на него.

Он живет в Теллуриде, играет в джаз-банде и обучает лыжников в лыжной школе, но Теллурид — это такая забытая Богом дыра, упрятанная в густых лесах, что большую часть времени он возится с детьми, рассказывая им об иудейском льве и таская их по горам.

— Походничаем. — Сам он называет это так, объединяя этим словом и лыжи, и восхождения, и пешие прогулки, хотя вести людей вверх — это не то же самое, что вести их вниз, а проникать внутрь — это не то же самое, что выходить наружу. Так Липучка относится и к лыжам. Чем труднее спуск, тем лучше он его преодолевает. Для него катание на лыжах — способ проникнуть в души, и этому он тоже иногда учит. Его доброта и терпение по отношению к детям почти легендарны. Но Липучка приехал с Ямайки, он раста, и его жизненный путь не всегда совпадает с жизненным путем большинства других людей. Врагов у него немного, но когда он не поет, не катается на лыжах и не учит, люди немного побаиваются его и имеют для этого все основания.

20

Сколько времени он спал? Во всяком случае, не больше четырех часов. Желтовато-красный свет уже начал заполнять темные углы. Крошечная комнатушка в маленьком домишке в самом конце длинной улицы. Двор упирается в стену из сосен, позади дома — стена гор. Две спальни, кухня и большой круглый стол. Сквозь короткий коридор видна половина гостиной, поделенной на квадраты острыми углами света и тени, немного пыли. Длинная кушетка, раскладывающаяся в кровать. Но Койот ленится и спит на ней поперек. Спит в рубашке и брюках, узел галстука ослаблен, шляпа прикрывает глаза, ноги скрещены в щиколотках. Бросаются в глаза руки, аккуратно сложенные на груди, и черные шелковые носки.

Вторая половина гостиной превращена в кабинет с массивными деревянными книжными полками. Иония, растянувшись в огромном кресле, рассеянно смотрит на балки, поддерживающие потолок. В камине горел огонь, но он давно потух, и на пепле не видно ни единой искорки.

Маленького стола вполне достаточно для того, чтобы положить на него ноги и стопку книг — семь копий «И Цзин», комментарии на китайском, английском, арабском, еврейском. Есть здесь и редкая санскритская книга, трактующая календарь как карту мира. Идея этого сочинения, однако, темна. Шестьдесят четыре папки, каждая из которых набита записями и рисунками. Одна папка у него на коленях, открыта. Он читает: гексаграмма тринадцать — общность, Цзи-йен над Ли, отец и вторая дочь, помни, что Ли — это рвущееся вверх пламя. Вильгельм утверждает, что это помогает преодолеть великую воду — единство помогает пересечь ее, таков его перевод с китайского. Дай по десять футов на каждую линию. Пять сплошных, одна прерывистая — пятеро мужчин, одна женщина. Один мужчина не найден — фотограф, хотя Иония не уверен, что это правильный выбор. В любой таксономии, где временная структура основана на нефиксированной переменной… и так далее, и тому подобное. В каждой папке почти по пятьдесят страниц, фиксация всей жизни.

Из спальни выходит Кристиана, на ней старый халат, он так ей велик, что приходится на запястьях закатывать рукава. Распущенные волосы свисают почти до пояса, глаза еще блуждают в потустороннем сонном мире. Она встает в коридоре на одну ногу и начинает потирать пальцами босую подошву до тех пор, пока не находит нужную точку. Пятка прижата к колену, стопа выгнута дугой. Тридцать секунд давления, голова ее проясняется, и Кристиана идет принимать душ.

В гостиной Иония закрывает глаза и снова засыпает. Кристиана тихо выходит из ванной, стряхивая с волос последние капли воды и аккуратно ощупывая ногами коврик на полу. Полотенце летит на вешалку, а Кристиана надевает старый свитер, который кто-то уже носил в колледже. Войдя в кабинет, она берет с колен Ионии папку, не заглядывая в нее, закрывает и кладет на полку вместе с другими внутри низкого шкафчика. Пальцами она медленно проводит по его груди и по шее, но проходит еще почти полминуты, прежде чем Иония приходит в себя. Случалось, что при пробуждении он видел и более страшные вещи.

— С добрым утром?

Ее голос доносится из той дали, куда отваживаются заглядывать немногие из мужчин.

Иония не будет даже пытаться. Она сильна и нежна одновременно, очень изящное сочетание, редкое, особенно в наши дни, но есть в ней что-то очень преходящее, словно она в любой момент может исчезнуть. Такое впечатление, словно она сумела построить всю свою жизнь из мгновения, исчезающего в никуда. Он протягивает руку, чтобы прикоснуться в ней, но она уклоняется едва заметным движением. Если не считать ответов на некоторые вопросы, она — единственное, что ему стало по-настоящему нужно впервые за долгое-долгое время.

— С добрым утром, — говорит он, резко садясь и с треском ворочая шеей. — Габриаль и Липучка уже здесь?

— Они будут ждать нас у подъемника.

— Да, я забыл. Хочешь, я сделаю тебе кофе? — Колени его трещат, когда он встает.

— Нет, кофе приготовлю я, а ты разбуди Койота, — отвечает она, выходя в кухню.

Солнце уже начало прогревать воздух. Должно быть, когда-то и она была маленькой девочкой, у нее были крошечные пальчики и мама, которая, быть может, уже мертва, но все равно остающаяся чудом, удерживаемым памятью. Удивительно, но он не может представить себе ничего подобного.

21

— Кто такой этот Иония?

Липучка стоит на снежном ковре и смотрит в небо. Руки его раскинуты — в каждой по снежку. Габриаль стоит за его спиной, ближе к дому; облокотившись на кузов пикапа. Машина, покосившись, стоит на тонкой кучке гравия, за пикапом — дом, за домом занимается рассвет, а за ним… впрочем, это трудный вопрос. Так же, как и тот, что задает Липучка.

— Это не самый легкий вопрос, — отвечает Габриаль.

Он засовывает лыжи в длинный тубус, привязанный к подпорке, приделанной к кузову пикапа. Лыжи немного скрипят, при ходьбе по заснеженной дороге они поют, как сверчки.

Он оборачивается к Липучке.

— «И Цзин» — это книга возможностей. Шестьдесят четыре гексаграммы, шестьдесят четыре возможности. Сначала я думал, что Ионию тянет к возможностям.

— Того, кого благословляет Бог, не может проклясть ни один смертный.

— Что это значит?

— Иония справился с шестьюдесятью четырьмя возможностями. Большинство людей еле справляются с двумя.

— С шестьюдесятью пятью.

Липучка морщит лоб.

— Иония считает, что существует шестьдесят пятая гексаграмма. За ней-то он и охотится.

— Значит, вот чем мы здесь заняты?

Габриаль кивает. Он обрабатывает напильником полотно лыжи Липучки. После каждых трех движений он останавливается и проводит пальцем по краю лыжи.

— И как же он собирается это сделать?

— Он старается воплотить в действие каждую гексаграмму «И Цзин». Это книга перекрывающих сил, а Иония создает ситуации, — говорит Габриаль, словно это самая что ни на есть естественная вещь в мире. — Это все, что он делает. Он думает, что когда он хорошо воссоздаст все шестьдесят четыре гексаграммы, то будет знать, где искать шестьдесят пятую.

— Книга сама скажет ему?

— Ну да.

Габриаль тоже знает, что Иония думает о шестьдесят пятой гексаграмме: это место, где мир свертывается, образуя складку на карте.

— Вот это он и делает, — заключает Габриаль. — Мы делаем.

Он перестает водить напильником по лыже и поднимает глаза.

— Можешь кататься.

Мимо проезжает машина, задевая шинами край гравия на дорожке Липучки. Оба оборачиваются и смотрят на град мелких камней, летящий из-под колес.

— Значит, он немного чокнутый, — улыбаясь, произносит Липучка.

Габриаль молчит. Он не знает, чокнутый ли Иония, но не хочет думать об этом; не стоит даже начинать.

На парковке они плюют на ладони и пожимают друг другу руки. Этот ритуал Пена несколько лет назад показала Койоту. Старый славянский обычай. Люди не сдаются, они говорят этим: «Будь что будет, весь мир не стоит нашего плевка».

Габриаль и Липучка уже стоят возле билетного павильона, ожидая остальных.

Троица приближается к подножию горы, Иония всматривается в ее вершину. Даже слабый ветер может опрокинуть человека, а сильный порыв может выбить с трассы, изменить угол спуска или вообще сломать лыжника пополам. В Иерусалиме много говорили об этом, а там люди знают толк в переменчивом ветре.

Иония достает из внутреннего кармана пачку билетов на подъемник.

— Не надо этого делать, — говорит Липучка. — Мы сами купим билеты, покататься с тобой — для нас удовольствие.

В книге «И Цзин» есть категории для всего сущего. Есть убедительные доказательства того, что китайцы разработали шестьдесят четыре гексаграммы как календарь, как способ определять время через возможности. Исходно эта система разрабатывалась с привлечением сложного математического аппарата и снабжалась для продолжения работы единственным ключом. Все это Иония отчетливо понимает. Он понимает, что гексаграммы — это система бинарных, то есть двоичных структур, что шестьдесят четыре гексаграммы в действительности соответствуют тридцати двум структурам и покоятся на принципе инверсии. Он понимает также, что вероятность изменения определяется фактором числа шесть. Он знает, что если достаточно долго смотреть на определенное сочетание чисел, то можно узнать, какого цвета было нижнее белье у Наполеона Бонапарта.

— Имеет значение, в каком порядке мы будем подниматься? — спрашивает Липучка.

Видно, что Иония тронут; он останавливается, лыжи перекинуты через плечо.

— Нет, — с улыбкой отвечает он, — не имеет, но спасибо за вопрос.

Обутый в тяжелые зимние ботинки оператор следит за происходящим словно хищник, не произнося при этом ни единого слова. Однажды Иония видел, как какой-то парень пытался дать ему взятку — стодолларовую купюру, чтобы только покрасоваться перед своей подружкой. Это было в два раза больше, чем оператор зарабатывает за день. Пять месяцев в году он усаживает люден в кресла подъемника и следит за тем, чтобы они в целости и сохранности покинули вверенный ему клочок земли. Так вот однажды какой-то турист пытается сунуть ему сто долларов, чтобы что-то от него получить. Тогда оператор останавливает подъемник, ждет, когда все выстроятся в одну очередь — вся полуденная толпа, — подходит к тому человеку, отряхивает с куртки снег, берет у человека купюру и демонстративно кладет ее ему в карман. После этого он снова запускает подъемник. Достаточно заплатить вниманием, и мир откроет вам свои тайны.

22

Габриаль, Липучка и Койот плечом к плечу сидят в кресле подъемника. Габриаль горбится, стараясь спрятать лицо от ледяного ветра. Он внимательно рассматривает железный решетчатый пол, выкрашенный синей краской шест и белый мир под ногами. Кто-то, кого зовут С.Б., увековечил на шесте свои инициалы, нацарапав их на синей краске. Липучка вертит головой, расслабляя шейные мышцы, косички веером разлетаются из-под шапки. Койот смотрит прямо перед собой, щеки его уже раскраснелись, глаза слезятся от ветра.

— Как вышло, — спрашивает Койот, — что Иония так хорошо знает Каббалу?

Габриаль слышит вопрос, но ему слишком холодно, и он не сразу находит ответ, не понимает, как вычленить вопрос из потока прочих звуков.

— Иония приехал из Иерусалима, — говорит он наконец, поднимая глаза. — Из земли обетованной, это у него в крови.

— Почему он не верит? — спрашивает Липучка.

— Нет, он верит, — возражает Габриаль. — Иония верит в Бога. Но сейчас не эта вера помогает ему в поисках.

Правда, сейчас их вообще ничто не направляет. Вокруг холодно, ветрено, и единственное, что они видят, — это согнувшиеся под тяжестью снега ветви деревьев.

Подход к маршруту — крутая дорога, раздавшаяся в стороны под потоком лет, пустоты, тяжести и просто из-за стремления всякой вещи падать вниз. Трасса обрамлена невиданных размеров валунами, изрезанными и страшными, как ворота Мордора. Каждый камень высотой не меньше тридцати футов. Вокруг них ели и сосны, все, что смогло пустить корни и удержаться на такой крутизне, корни изгибаются и извиваются между камнями под немыслимыми углами — просто невероятно, что они могут быть такими огромными. Иглы осыпаются под тяжестью снега.

Спуск высотой сорок футов, а за ним — крутой склон в добрых шестьдесят футов. Склон так крут, что можно взлететь в воздух, а первые двадцать футов не видны, скрытые краем обрыва. С того места, где они стоят, им видна только извилистая трасса первого спуска и десятифутовая площадка перед краем обрыва. Крошечный островок снега в мире беспредельного пространства. Далеко внизу виден и финиш — огромный кратер, пустой и безмятежный. Путь короток — надо только оттолкнуться, устоять на ногах, сохранив равновесие, рухнуть вниз и продолжить путь, если останешься жив.

— Мы готовы? — спрашивает Иония всех одновременно. Нет никакого смысла долго задерживаться наверху. Они либо спустятся, либо нет. Ветер все равно сдует их отсюда.

— Я буду считать, начиная с пяти, при счете «один» мы стартуем.

Секунды пролетели как во сне. Липучка и Габриаль издают боевой клич. Небо до странности похоже на женщину, которую когда-то любил Койот.

23

А в городе, всего в нескольких милях от трассы, мрачный, худой, высокий мужчина подходит к сидящим за столом туристам. Длинный, плохо сросшийся после перелома нос, черты лица плохо пригнаны друг к другу. Он говорит размеренно, с очень сильным иностранным акцентом. Куртка немного оттопыривается на поясе, и он старается не слишком сильно нагибаться вперед. Сейчас он думает, что, наверное, следовало бы оставить оружие в сумке, но уже поздно что-либо менять, и к тому же никто ничего не замечает, а сам он не собирается никому показывать пистолет. Им очень жаль, но они ничем не могут ему помочь, они не знают, где находится нужная ему улица, да, они сами приехали издалека. Пока они извиняются, подходит официант с коктейлями и начинает сервировать стол. Нет, отрицательно качает головой официант, он тоже ничем не может помочь. Правда, он может поспрашивать у других, но сейчас такая запарка, придется минуту-другую подождать.

— Не беспокойтесь, — пожимая плечами, с улыбкой отказывается посетитель, давая понять, что все это не так уж и важно. — Выпивайте на здоровье.

С этими словами он выходит на улицу.

Они стремительно отрываются от земли. Ускорение невероятно, не подвластно никакой человеческой силе, они реют, как птицы, от скорости закладывает в ушах и перехватывает дыхание. На бесконечное мгновение небо становится неправдоподобно синим, а потом разлетается на мелкие осколки, словно бескрайнее полотно лазоревого стекла.

Габриалю уже приходилось летать с обрывов. Несколько раз на лыжах, хотя и не с такой высоты. Но когда он был еще мальчишкой и жил на Ямайке, отец учил его нырять с высоких скал. Дождись прилива высокой волны и только тогда прыгай, говорил он. То же ощущение начинается где-то в животе и нарастает до того предела, когда ты понимаешь, что еще одна, нескончаемая доля секунды, и ты не выдержишь этого полета.

Воздух холоден. И вокруг так много причин для страха.

Кристиана вдруг отчетливо видит, как прямо перед ее лицом взлетает птица, наверное, это ястреб, но в этот миг ветер исторгает из ее глаз слезы, и она не успевает рассмотреть птицу. Она пролетает мимо, и крылатый хищник удивленно смотрит на нее с немым недоумением и мгновенно срывается с места, стремительно уходя вверх и в сторону, — сумасшедший порыв к единственной достойной цели — к солнцу.

Койот и Липучка приземляются рядом, взметая фонтаны снега. Лица их разрезаны широкими улыбками.

Что до Ионии, то для него каждый спуск означает одно и то же. Он чувствует себя частью великого вектора. Шесть линий падают чередой, летя друг на друга. Затем чувство полета пропадает, и наступает великая тишина, тишина, заполняющая небо до уходящего в бесконечность горизонта.

Потом все кончается, и они уходят, неторопливо прокладывая лыжню в снежной целине. Все заливает настоящий шквал света, теперь можно оставить в прошлом все, что надо было забыть. Вскоре они скрываются из виду, и никто из них не заметил фотографа, затаившегося в рощице на южном склоне трассы. Аппарат быстро падает в рюкзак. Следы фотографа вьются по спуску, и вскоре этот человек тоже исчезает из виду.