Адмирал
В эти годы смутные бывает И такое, адмирал Колчак: Чёткий след твой вьюга заметает И тоска дремучая в очах. А вокруг Россия бездыханна, И уже не верь тому, что есть — Что с тобой остались только Анна Да твоя поруганная честь. Цельтесь лучше. Сердце адмирала Не устало Родину любить. Это с ним уже не раз бывало — Пулей адмирала не убить. Будут годы тоже непростые, Будет жизнь сурова, нелегка. И тогда великая Россия Добрым словом вспомнит Колчака. * * * Метелица
Унеслась метелица В темноту. Одеялом стелется На мосту. Мчится ошалелая Вдоль села, Аж подушки белые Намела. * * * Свобода
Она пришла, желанная свобода, Когда я оказался нищ и стар. Всё, что имел, царю Борису отдал. Что мог иметь, забрал себе Гайдар. * * * Мечта
Я лежу на койке, и тоскую, И мечтаю дерзко об одном: Мне сейчас бы бабу молодую, Чтоб она сходила за вином. * * * Когда помру
Когда помру, хотел бы я Достойных отношений между нами: Чтоб собрались на кладбище друзья И чтоб враги не сделались друзьями. * * * Верховный
Что армия разута и раздета И выбивалась из последних сил, Он видел сам. И, как в ответ на это, Колчак шинель солдатскую носил. * * * Бездари
Бездарные, как лапоть, души Без перерывов бьют баклуши. И это публикою-дурой Считается литературой. * * * Близнецы
Расшатаны устои вековые, И мы сегодня так живём, Что отражаются в России, Как в зеркале, Гоморра и Содом. * * * На поле битвы
Когда сойдёт в окопы тишина, На землю обожжённую взгляни-ка — И ты поймёшь, как счастлив Сатана, И ты услышишь, как рыдает Ника. * * * Туман
Страна прозябает в застойном тумане. И хочется людям у Грефа узнать: — Скажи-ка, куда ты завёл нас, Сусанин? — Я сам заблудился, туды вашу мать. * * * Кто есть кто
У кого есть наличность, Тот — элитная личность. У кого её нет, Тот — российский поэт. * * * Новый год
В Новый год даём мы знак И простор надежде, Чтобы не было нам так, Как случалось прежде. На старой рыцарской груди ДиН антология
Яков Полонский
190 лет со дня рождения
Холодная любовь
Когда, заботами иль злобой дня волнуем, На твой горячий поцелуй Не отвечаю я таким же поцелуем, Не упрекай и не ревнуй! Любовь моя давно чужда мечты весёлой, Не грезит, но зато не спит, От нужд и зол тебя спасая, как тяжёлый, Ударами избитый щит. Не изменю тебе, как старая кольчуга На старой рыцарской груди; В дни беспрерывных битв она вернее друга, Но от неё тепла не жди! Не изменю тебе; но если ты изменишь И, оклеветанная вновь, Поймёшь, как трудно жить, — Ты вспомнишь, ты оценишь Мою холодную любовь. * * * В потёмках
Один проснулся я и — вслушиваюсь чутко, Кругом бездонный мрак, и — нет нигде огня. И сердце, слышу я, стучит в виски… мне жутко… Что если я ослеп! Ни зги не вижу я, Ни окон, ни стены, ни самого себя!.. И вдруг сквозь этот мрак, глухой и безответный, Там, где гардинами завешено окно, С усильем разглядел я мутное пятно — Ночного неба свет… полоской чуть заметной. И этой малости довольно, чтоб понять, Что я ещё не слеп и что во мраке этом Всё, всё пророчески полно холодным светом, Чтоб утра тёплого могли мы ожидать. ДиН юбилей
Аида Фёдорова
Пока жива любовь…
13 ноября исполнилось 75 лет со дня рождения поэта, журналиста, воспитателя творческой молодёжи Аиды Петровны Фёдоровой. Большая часть её жизни связана с Красноярским краем, где она родилась, училась и работала. Сейчас Аида Петровна живёт в Подмосковье, но, уверены, в душе остаётся сибирячкой, потому что сибирский характер — как цвет глаз, видимо, даётся человеку однажды и навсегда. Многие красноярские литераторы — и очень известные, и заслуживающие известности — считают её своей «крёстной матерью». Вклад Аиды Фёдоровой в развитие культуры Красноярского края поистине неоценим, и мы рады, что имеем возможность поздравить поэта с замечательным юбилеем, пожелать Аиде Петровне здоровья, возрастания творческих сил и напомнить читателям «ДиН» её смелые, искренние, энергичные стихи.
Редакция «ДиН»
Молитва
Убереги, Господь, от скверны и соблазна, От милости врагов и подлости друзей, От страха невпопад и сутолоки праздной, От бешенства толпы и гнусности властей. Пока жива любовь, не остуди желанья, Дай до конца испить и яд её, и мёд. В соль истины подсыпь хоть пригоршню незнанья, Не то она тебя всезнанием убьёт. Будь справедлив, Господь, к подонку и герою, Не обдели теплом калеку и слепца, Мне ж подари того, кого сама я стою, И, подарив, оставь со мною до конца. Лишь одного боюсь: что, если потакая Желаниям моим, ты хватишь через край, А я не откажусь (ты ж знаешь, я такая: Мне мало полумер, мне всё, что есть, давай), И счастья для меня окажется так много, Так, к горлу подступив, заполнит всё оно, Что, захлебнувшись им, я рухну у порога, И жизнь. но мне тогда уж будет всё равно. * * * Здесь
Здесь чёрен снег и белым не бывает. А если и бывает — только день. Здесь стронций всё живое убивает И превращает в собственную тень. Здесь над картиной суд вершат по раме. К чужим кошёлкам здесь прикован взгляд. Здесь видят в вас не то, что есть вы сами, А то, что люди в спину говорят. Здесь к часу пик — Разбой Великой Давки, А к ночи страх ползёт из всех углов. Здесь вносит жизнь нещадные поправки В лишённый жизни бред беловиков. На троне здесь подонки и невежды. Кошмар здесь горше тем, что — наяву. Здесь, потеряв последние надежды, Смеясь сквозь слёзы, я пока живу. * * * После вечернего визита
День рожденья. День вхожденья В пёстрый круг чужих друзей. День любви и снисхожденья. День морошки и груздей. Спирт с «Анапой» вкупе льётся, Всё лишая чётких черт. Что под утро остаётся? Зигмунд Ромберг и десерт. Этот диск сентиментальный, Как находка для души. И последний акт — отвальный. На такси иль так паши. Было славно. Было мило. Но и мыслью, и душой Лишь с тобой весь вечер, милый, Провела я, лишь с тобой. Ты присутствовал незримо. За спиной моей стоял. Так всегда со мной, любимый. Ты ведь понял? Ты ведь знал? Огонёк зелёный тачки. Поворот за поворот. Мимо местной водокачки, Мимо церковки — вперёд! Всё в мозгу моём смешалось: Грузди, Ромберг, и вино, И морошка, и усталость, И друзья чужие, но, Отодвинув, как завесу, Это действо, эту боль, Ты меня в иную пьесу Ввёл и на иную роль. Там по воле режиссёра Мы вдвоём в одной судьбе. Где театр двух актёров — Делать нечего толпе. * * * На Таймыре день полгода И полгода ночь. На Таймыре непогода — Словом не помочь. Словно белою попоной Выстлана земля. Белый ветер белым стоном Выстудил поля. В небо белые ступени, Только кто шагнёт! Ни собаке, ни оленю Нет пути вперёд. Но пурга уснёт, как лайка У хозяйских ног. И снежинок белых стайки Лягут на порог. И, отдавши дань азарту (Больше ждать невмочь), — Ты, как лодку в волны, нарты Бросишь в эту ночь. Лай собак не сразу канет, Постоит пока. Без тебя на сердце камень, А в душе тоска. * * * «Любят не за что, а вопреки». Вопреки себе, другим напротив. Вот за что люблю я этот профиль? И движенье нервное руки? Вопреки рассудку, вопреки Трезвому совету и заклятью. Говорили: глупое занятье — Вслушиваться в поздние звонки. Но противоборство выше сна, Выше ваших квашеных советов. Если выйдет на воду луна, Как один ты расшифруешь это? На воде луна, как вопль реки: Лучик лучше б, чем такая пустошь. Любят не за что, а вопреки. Любят не зачем, а потому что. ДиН антология
Оскар Уайльд
Возненавидев сумрака оковы
155 лет со дня рождения
Федра
Саре Бернар
Как скучно, суетно тебе теперь со всеми, Тебе, которой следовало быть В Италии с Мирандоло, бродить В оливковых аллеях Академий. Ломать в ручье тростник с мечтами теми, Что Пан в него затрубит, и шалить Меж девушек у моря, где проплыть Мог важный Одиссей в своей триреме. О да! Наверно, некогда твой прах Таился в урне греческой, и снова Ты в скучный мир направила свой шаг, Возненавидев сумрака оковы, Унылых асфоделей череду И холод губ, целующих в Аду. Перевод Николая Гумилёва Сонет к свободе
Не то чтоб я любил тех бунтарей, Тех юношей с безуминкой во взоре, Что видят в жизни лишь нужду и горе; Но этот вопль о Равенстве Людей, О царстве Анархизма, о Терроре — Знакомой страстью мне волнует ум; Иначе почему сей грубый шум И ярости расплёсканное море Близки душе? Пусть деспотизма Змий Под свист бичей, под грохот канонады Свободу душит — мне не всё ль равно? И что мне до крикливых сих Мессий, Всходящих умирать на баррикады? Но — видит Бог! — мы в чем-то заодно. Перевод Григория Кружкова ДиН дебют
Надежда Шибанова
Путь через пески
Кнопки, которые вечно гнутся, Острые плечи чужих дверей… Можно свихнуться, совсем свихнуться Или поплакать — и стать добрей. И, расточая улыбки Будды, Искренне верить, что всё решит Этот булыжник, который будто Где-то в груди у меня зашит. * * * Бродят ветки по стёклам, не зная того, Что уснуть помешали кому-то. Бродит яблочный сок, на душе у него, У бродяги, — тревога и смута. Я его понимаю, я тоже брожу Вслед за тенью, но как-то не в ногу… Нет, я зла не держу. И добра не держу. Не держите меня, ради бога… * * * Листья опали. Сучки и плесень — Странно — но тоже в лесу прекрасны. Вид увяданья весьма полезен: Лес, из зелёного ставший разным, Перегорая и выцветая, Тратит последнее, что осталось, На человека, что здесь мечтает Так же достойно встретить старость. * * * Поиск и ожидание одинаково приравняв к нулю, Ноль нацепить на шею, как амулет свободы, И бродить себе, напевая, что фраза «Я Вас люблю…» До смешного банальна, ни на день не выходя из моды. А на самом деле пустить всё на самотёк, Стать в судьбе своей посторонним, Попросту не мешая Приходить тому, чего, хоть убей, не мог Найти и вымолить, действуя и решая. * * * За столько лет скитаний даже манна Теряет привкус чуда. Едоки Её обильно сдабривают солью, Песком и бранью, если больше нечем Внести разнообразие. Тюки У всех уже показывают днище. И каждый Божий день всё та же пища, И каждый день вставать зачем-то рано И двигаться куда-то вопреки, Наперекор всему, мириться с болью, Но как иначе ощутить, что вечен Сорокалетний путь через пески?.. * * * Любой возможный в этом свете свет Я клином на тебе свожу, подобно Двоякой линзе, у которой нет Иных забот. Ей просто и удобно Брать разное и так сводить в одно, Как пригибать к земле побег до лета. Открытое по случаю окно — Длина ладони — две строки куплета — Ковбойка — обожжённое плечо — Комаринская пляска на болоте, — Вы в фокусе, который горячо, Ах, слишком горячо коснулся плоти. ДиН стихи
Владимир Алейников
С волшебными часами заодно
Из Галактиона Табидзе
I
В час, когда эти строки я посвящаю ночи, Ветер в окно влетает, сказки полей бормочет. То-то с себя окрестность лунный покров не снимет! Ветер сирень целует — кто их сейчас разнимет? В небе — колонны дали с их голубиным цветом. Столько в нём чувств высоких, сколько в посланье этом. Призрачный свет пространства так различим воочью, Полон щедрот, как сердце, полное этой ночью. С давней поры я в сердце тайну ношу глубоко, Ветер её не тронет и не увидит око. Что же друзья узнают? Сердце печаль изранит. Что же в его глубинах вечно сохранным станет? Дум его не похитит миг блаженный и властный, Тайны украсть не смогут ласки женщины страстной. Нет, ни стон средь дремоты, даже ни кубок винный, Не отберут у сердца тёмный покой глубинный. Только лишь ночь, бессонна, ночь, за окном белея, Тайну мою открыла — что мне поделать с нею? Знает моё сиротство, гонит мученья прочь. Двое лишь нас на свете: я — и святая ночь! * * * II
Без любви Даже солнце не властвует над небосклоном, Ветер кроток — и лес не шелохнётся телом зелёным, Чтобы вспыхнула радость в крови… Без любви не бывает Ни земной красоты, Ни бессмертья, — любовь нам его открывает, В нём её оживают черты. Но насколько иная Последняя наша любовь! — Как осенний цветок, что, сквозь солнце ростком возникая, Краше первых весенних цветов! Бурь сердечных не кличет она И бесцельных страстей, Юный пыл позабыв и безумный напев у окна, Как давнишних гостей… Нет, возросшая в поле И к холоду осени вхожа, На весенних питомцев тем боле Она непохожа… Не зефир — ураган роковой Овевает её бытиё, Вместо страсти былой Бессловесная ласка объемлет её, — И тогда увядает Последняя наша любовь, Вся — и нежность, и скорбь; нас навеки она покидает, — Так безрадостно знать: не вернётся прекрасная вновь. И бессмертья грядущего там, в нарастающей мгле, Как его ни зови, — И бессмертья не будет на этой земле Без любви. * * * III
Вчерашней ночью ветер прилетал — И долго я не мог заснуть, к несчастью. Пристанища тогда я не искал, Но не было приюта у ненастья. То всхлипывал за дверью гость ночной, То сторожем под окнами шатался. Он прошлое раскрыл передо мной — И в горести я сразу разрыдался. И я, как он, в безвестности бродил — И столько я ночей своих прославил, И сладостные мысли погубил, Утехи и мечтания оставил… Вчерашней ночью ветер прилетал — И в час, когда настало пробужденье, Был воздух пуст — и ясный свет упал На землю без намёка на движенье. Я вышел в сад. На тропке, в тишине, Листва уже лежала золотая — И долго, долго брёл я, как во сне, В минувшие лета перелетая. * * * IV
Одинокий, по улице брёл он, Следом — ветер и дождь, словно братья. Божества в этот миг не обрёл он, Не узрел, как ни жаждал, Распятья. Жар неслыханный в теле почуя, Шапку снял он. Чело так пылало! Дождь сгущался, сознанье врачуя, И прохладная мгла обнимала. Были здания частью пропажи, Местность мнилась туманною тенью. Лишь сменялись, шурша, экипажи, Как пейзажи в цветном сновиденье. Как, откуда?.. Он вздрогнул впервые, На мосту неизведанном стоя. Где же тяжесть? Узнают другие — Он познал равновесье покоя. * * * V
Никогда ещё в мире этом не рождалась спокойней луна! И, в молчанье высот одета, лира вечера, так стройна, Дуновением тени кличет, их вплетая в недра древес… В этой кротости, в этой неге я ещё не помнил небес! Расцвела луна, как мимоза, тонкой нитью свет протяжён, И, укрыты её свеченьем, словно лёгкий, воздушный сон, Мне видны Кура и Метехи, истомившие белизной… Никогда луна не рождалась глаз нежней в глубине ночной! Здесь, где царственным сном страдальца призрак старца гордого спит, Здесь, где вновь над кладбищем скорбным запах роз с ромашками слит, Ниспадает к земле прекрасной горних звёзд бесконечный свет… Здесь бродил и Бараташвили: одиночества горше — нет… Пусть и я умру в своих песнях — лебедь грустный светлых озёр, Только б вымолвить мне, что ночи жив в душе изначальный взор, Как у сна вырастают крылья от небес до небес иных, И раскрыла синь сновидений паруса мечтаний моих; Как щемящая близость смерти изменяет звучанье грёз Человека — лебедя в мире всех гармоний земных и роз; Как я чую, что в море этом для души — умиранья нет, Что дорога грядущей смерти — лишь дорожный пурпурный цвет; Что на ней золотая сказка — драгоценная дерзость певцов, Что не помню я тише ночи — видно, смысл её весь таков; Что, ушедшие, рядом с вами я встречаю песнею смерть, Потому что певец и царь я — да и как, умирая, не петь! — Что за веком вам моя лира будет с песнею отдана… Никогда ещё в мире этом не рождалась спокойней луна! * * * VI
Да, ты венчалась в ночь эту, Мери! В ночь эту очи твои умирали. Не было горше для неба потери — С грустью осенней сравнится едва ли. Вспыхнув, сиянье рвалось мне навстречу, Пламя, дрожа, разгоралось сильнее. Был отрешённей, чем все эти свечи, Призрачный лик твой, сквозь тайну бледнея. Куполом дивным храм был увенчан, Розы сводили с ума, опьяняя, Но ожиданьем измученных женщин Не исцеляла молитва ночная. Клятву былую твою вспоминаю… Мери, и днесь я не верю — и дале… Знаю — мученье со мной, но не знаю: Ты ли венчалась? Тебя ль отпевали? Камни перстней среди скал затерялись, Ветра зрачками в рыдании стали… Жалость — настигла, с сиротством — спознались, Празднества днём этим мы не искали. Хоть бы шаги меня дальше от храма Прочь увели! — Я не видел — куда же? Улицей ветер захлопывал рамы, Дождь непрерывно твердил о пропаже. В бурку плотнее закутаться надо, Мысли отринуть — как сон, что не сбылся… Что это? — Дом её? — Нет с нею сладу! — И, обессилев, к стене прислонился. Скорби ни скрыть, ни постичь не умея, Долго стоял я — и, встав надо мною, Лишь тополей очертанья, темнея, Звучной своей шелестели листвою. Ветвь тополиная тихо шептала, Только — о чём же? — Ах, Мери! — кто знает! Видишь — судьба не меня ожидала, С ветром порошей она исчезает. И озаренье меня поразило: Так исчезает? Молю я — кого же? Может, мечта свои крылья раскрыла, Крылья орла, воспарившего всё же? В небо зачем же с улыбкой глядел я, Луч твой ловил, ниспадающий свыше? И отчего же «Могильщика» пел я? Кто «Я и ночь» мою понял и слышал? Капли дождя в круговерти мятежной Ранили сердце обидой высокой. И зарыдал я — король безутешный, Всеми покинутый Лир одинокий. * * * VII
Вечер, знаю, что в сад возле самого храма войдёшь, Удивление грусти своей ты к нему принесёшь. Словно росы посыплются с роз на старинные перстни, Ароматом наполнив твои незабвенные песни. Только ночью душа прозревает, как Троицу, чуя Небеса и цветы — и прощанья черту вековую. Видишь — память, как перстни, пылает огнём впечатлений. Если демон придёт — пусть, задумчив, стоит средь сомнений. Из обители ветр сновиденьем уносит сквозь сад Лишь моленье монахинь во тьме: «Пощадите! Он свят!» * * * VIII
Упал ребёнок в городскую пыль: Глазищи лани, волосы-мимозы… И с ветерком, напомнившим ковыль, Явились Ангелы в лазури, льющей слёзы. Орала улица, гримасы рож влача. И солнце и очаг — теперь в каком пределе? В деревне солнечной дремала алыча И сёстры пели — но о чём же пели? * * * IX
Дней игра кружит ли, к нам пристрастна, Иль цветы пылают в тишине — Для меня, как день, давно уж ясно, Что потомство скажет обо мне. Пусть лета уходят в эстафете, Ветер сменит ветры всех времён… Как земля единственна на свете, Так на ней — один Галактион. * * * X
Матерь Божия, солнце Мария! Словно роза в дожде и в песке, Жизнь моя — только сны золотые Да лазурь в небесах, вдалеке. Станут сумерки вестью тумана — И когда рассветёт не в бреду, Пивший вина с бессонницей — встану, Как вдова, я к иконам приду. Ночь не спавший, изведавший вина, Прислонюсь я к церковным дверям. Храм — лучей переполнит лавина, Чтобы ризам сиять и дарам. И тогда-то скажу: я вернулся — Лебедь, раненный садом мечты! Посмотри — я к ней с детства тянулся — Как лица изменились черты! Насладись! Погляди в мои очи — Эти росы с фиалками грёз, Горевавшие с винами ночи, Полны местью беспамятных слёз! Насладись! Тем ли живы поэты? Лишь Тебя ожидая с мольбой, Пусть душа, точно бабочка эта, Под Твоею погибнет стопой. Что бывает взамен? Я не знаю… Где же счастье для душ на земле? Словно Дант, я вернулся из Рая — Ад измучил — я гибну во мгле! И когда на пути, за ненастьем, Смертный час осознаю вполне, Даже вместе с последним причастьем Не придёт Твоё имя ко мне! Руки сложат… Порой ураганной Унесут меня кони!.. Тогда, Пивший вина с бессонницей странной, Я в могилу сойду навсегда. Матерь Божья! О солнце Мария! Словно роза в дожде и в песке, Жизнь моя — это сны золотые И лазурь в небесах, вдалеке! * * * XI
Свиток в ладонях сжимая пергаментный, Ангел на землю взирал безутешную. Что же, прощай! Зря поверил я в памятный Вечер с серьгою алмазною грешною! Шепчут моления губы бескровные — Он ещё вспомнит величие горнее!.. Замки Грааля с Лидийской часовнею Рухнули, — вспыхнуло пение скорбное… Как побледнела мечта остранённая, Равная небу в лазурном сиянии, Облако с тополем — музыкой стройною В дымке азийской, в плену расстояния!.. Ангел пергамент держал — продолжением Листья взлетали — не с ними ль терзаемся? Верил я зря. Мы томились сближением Зря — и отныне навеки прощаемся!.. Вихри янтарные занавесь смяли, Вечер от страха дрожит и стеснения, Ветер стихает — и розы увяли… Что же, прощай! Навсегда! Без сомнения!.. * * * XII
Так светла моя жизнь, как прозрачно вино, И сияет, покуда хватает в ней света. В ней давно я упрочил величье поэта, А бессмертье настанет — я понял давно. Ясных дней хоровод всё такой же, не краше — И подъемлю я чашу за здравие ваше, Чьи знакомства — лишь страсти, увлёкшие слово. Ни грядущего я не боюсь, ни былого. * * * XIII
Ветер свищет, взмывает, летит, Вслед за ним улетают листы… Строй дерев изгибая, твердит: Где же ты, где же ты, где же ты?.. Как дождит, сколько снега — беда! Не найду я тебя никогда! Облик ясный твой всюду со мной, Неразлучный в юдоли земной!.. С неба изморось мысли кропит… Ветер свищет, взмывает, летит!.. * * * XIV
Есть сердечная горечь — С ней томишься без толку, С ней пространству не вторишь, Да и лира умолкла. Та, что встарь бушевала, Кровь замёрзла и сжалась, Слёз блаженных не стало, И утрачена жалость. Если спросят: «Так что же Сердце гложет, стеная?» — Руки вскинешь — о, Боже! — Что ответить, не зная. * * * XV
В волосах давно уж серебриста вьюжность — Старость эту пряжу выткала, спеша. Я не обижаюсь, право же, на юность — Ведь была она на редкость хороша. Где же повседневность? Тоже миновала — Ведь её почти не помню на пути. Жалобы на то, чего и не бывало, Никогда нельзя нам вслух произнести. Ужас раздвоенья вовсе мне не ведом — Никогда не чуял и совсем не знал… Я ведь жизнь проведал, чтоб услышать следом Небывалый, горний, горестный хорал. * * * Если можешь, хоть это не тронь — Не тревога ли в душу запала? — И зажёгся в окошке огонь, И вихры тишина растрепала. Сколько хочешь, об этом молчи, Не твоё ли молчание — злато? В сердцевине горящей свечи Всё увидишь, что издавна свято. Всё найдёшь в этом сгустке тепла, В этой капле томленья и жара — Напряженье живого крыла И предчувствие Божьего дара. Всё присутствует в этом огне, Что напутствует в хаосе смуты — Потому-то и радостно мне, Хоть и горестно мне почему-то. Всё, что истинно, в нём проросло, Всё, что подлинно, в нём укрепилось, Опираясь на речь и число, Полагаясь на Божию милость. Потому он в себе и несёт Всё, что в песнях продлится чудесных, Всё, что сызнова душу спасёт Во пределах земных и небесных. * * * Вытяни руки, замри, Приподнимись и взлети — Сверху на землю смотри — Вот она, как ни крути, Вот она, как ни кори Этот наивный уют — Вот она вся, говори Просто, как птицы поют. Всё-то с тобою не так — Влаги ли в поле глоток, Страсти ли вспыхнувший знак, Вести ли в небе виток — Нет, не ворчи, погоди, Повремени, отдышись — Всё, что теснится в груди, Высказать людям решись. Выносив это давно, Выразить это сумей — Пусть это с тем заодно, Что откровенья прямей, Пусть это с тем, что внутри Круга, в котором заря, — Вот оно рядом — бери, Миру скорее даря. * * * Распознать знакомое струенье — Созиданье? — нет, сердцебиенье, Прорицанье, рвение, забвенье, Состраданье, — вот она, зима! Серебренье, веянье, порханье, Привыканье, тленье, придыханье, Пониманье, жженье, полыханье, Тайники, задворки, закрома. Ну-ка вынем джинна из бутылки, Поскребём растерянно в затылке, Золотые времени ухмылки Превратим в песчинки, — полетим В никуда, — с волшебными часами Заодно — и даже с небесами Не в родстве ли? — может, с чудесами Всё, что проще, видеть захотим. Не затем я гибнул, воскресая, Чтобы мгла куражилась косая Над землёю, — столькое спасая, Обрести пристанище в тиши Помогло мне всё, что было близким, Что высоким было или низким, Было с ростом связано и риском — Вот и стало памятью души. * * * Вот холодом повеяло ночным — И Северу довольно только взгляда, Чтоб всё насторожилось, став иным, Уже шуршащим шлейфом листопада. И долго ли продержится луна, Скользящая сквозь облачные путы? И песня, пробуждаясь ото сна, Не рвётся из гортани почему-то. Потом скажу — успеется, потом, — Не торопись, не вздрагивай, не надо, — И так звучит во мраке обжитом Серебряная грусти серенада. И так сквозит растерянная весть По золоту смолёному залива — И трепетнее чувствуешь, что есть Над нами Бог — и смотришь молчаливо. Повременим — ещё не началось, Ещё не в тягость мне воспоминанья — И что-то в душу вновь перелилось Оттуда, где бывал уже за гранью. И семенем к небесному крыльцу Прибьётся и твоя причастность к веку, — И правда: как в воде лицо к лицу — Так сердце человека к человеку.
