Пять отвлекающих маневров

-

4.12

Данреджит

11.52

12.42

4.20

Нью-Льюс

12.07 (после полудня)

-

4.33

Гленвилли

12.19

-

4.45

Бархилл

12.35

-

5.00

Пинвери

12.43

-

5.08

Пинмор

12.56

-

5.18

Пинмор приб.

1.06

1.37

5.28

Джирван отпр.

1.11

1.42

5.36

— Так, здесь тоже есть подходящие варианты, — кивнул Уимзи. — Как насчет поезда в двенадцать тридцать пять? Преступник мог легко успеть на него и доехать до Глазго, а оттуда уже направиться куда угодно.

— Да, это точно. Я и сам об этом подумал и протелефонировал начальнику станции в Бархилле, но на том поезде уехали всего четыре пассажира, и с каждым начальник знаком лично.

— Вот как… — сказал Уимзи. — Ясно. Ну, тогда здесь тупик.

— Да. Но это еще не все. Я на этом не остановился. Послал запросы на другие станции данной линии и выяснил, что был некий джентльмен с велосипедом, который сел на поезд в час одиннадцать минут пополудни в Джирване.

— Боже мой, неужели? — Уимзи вытащил подробную карту области и углубился в нее. — Это возможно, Дэлзиел, вполне возможно. Бархилл находится в девяти милях от места преступления, а Джирван расположен еще двенадцатью милями дальше. Скажем, все вместе — двадцать одна миля. Если он выехал в одиннадцать восемнадцать, у него в запасе имелось два часа. Значит, он должен был передвигаться со скоростью около десяти миль в час. Вполне реально для хорошего велосипедиста. Поезд, кстати, не задержался?

— Не задержался. Да, он мог успеть.

— Начальник станции дал какое-нибудь описание?

— Он сказал, что, по словам контролера, это был ничем особо не примечательный джентльмен лет тридцати-сорока, в сером костюме и клетчатом, низко надвинутом кепи. Чисто выбрит, или почти чисто, среднего роста, в больших очках с затемненными стеклами.

— Подозрительно, — заметил Уимзи. — Сможет ли контролер узнать его, как вы думаете?

— Полагаю, что да. Он сказал, что джентльмен говорил, как англичанин.

— Ага! — Уимзи мысленно «пробежался» по своим шести подозреваемым.

Уотерз был лондонцем и говорил на хорошем английском, такому учат в школе. Стрэтчен, хоть и шотландец, имел английский выговор, поскольку обучался в Харроу и Кембридже. Он, к слову сказать, высокого роста, а подозрительный пассажир — нет. Гоуэн был двуязычен: мог разговаривать на нормальном английском с Уимзи и на грубейшем шотландском со своими соотечественниками, да и потом, пышная шелковистая борода, которой никогда не касалось лезвие бритвы, была своего рода местной достопримечательностью — на нее советовали посмотреть всем приезжающим в Керкубри.

Грэхем ничем не уступал истинному лондонцу, его английский выдержал бы испытание и в Оксфорде. А удивительные голубые глаза Грэхема невозможно забыть. Поэтому темные очки? Фаррена никто не принял бы за англичанина — его шотландский не оставлял никаких сомнений. Сам по себе он тоже был притягательной фигурой: широкие прямоугольные плечи, взъерошенные светлые волосы, странный взгляд светлых глаз, поджатые губы и тяжелая челюсть. В Фергюсоне был также узнаваем шотландец — по акценту, хотя и не по речи, а черты лица невыразительные.

— Джентльмен дал какие-нибудь объяснения? — спросил Уимзи, выходя из задумчивости.

— Нет. Он подошел к станции, когда поезд уже стоял на платформе. Упомянул только, что поздно вышел из Баллантри или что-то вроде того. Он взял билет до Эйра. На велосипед была прикреплена соответствующая багажная бирка.

— Велосипед мы, наверное, смогли бы проследить?

— Без сомнения. Я послал запрос в Эйр и Глазго. Может, там его вспомнят…

— А может, и нет, — закончил Уимзи. — Ладно. Теперь, Дэлзиел, как говорится, и я докажу вам, что тоже даром времени не терял.

Его светлость продемонстрировал свой список подозреваемых.

Однако учтите, — предупредил Питер, — что список, может быть, и не полный. Впрочем, нам известно, что человек, которого мы ищем, — художник, а это существенно сужает круг подозреваемых. Все эти шесть человек, так или иначе, имели зуб на Кэмпбелла, хотя мотивы некоторых могут показаться смехотворными.

Сержант внимательно просмотрел список, то же самое сделал и мистер Максвелл. Полномочия последнего простирались на Керкубришир с Вигтонширом, и он знал всех живописцев в своем округе, хотя и не так уж хорошо.

— Из них, — продолжал Уимзи, — двое имеют алиби. Фергюсона в соответствующее время видели на станции Гейтхауса, он садился на поезд, отходивший в девять ноль восемь. При нем не было велосипеда, и он купил билет до Глазго. Там сейчас проходит выставка живописи, и нет сомнений, что именно туда он и отправился. Уотерз также поехал в Глазго поездом восемь сорок пять из Керкубри, в компании мисс Сэлби и мисс Кошран. Если все они были на вернисаже, то без труда подтвердят алиби друг друга. Стрэтчен не ночевал дома. Он вернулся к полудню с синяком под глазом и, более того, откровенно врал по этому поводу.

Уимзи вкратце передал разговор со Стрэтченом и Мирой.

— Да, странно, — согласился Дэлзиел.

— Мы не должны возлагать все надежды на велосипедиста в Джирване или даже на таинственного пассажира в Пинвери — оба могут оказаться самыми обыкновенными путешественниками. А вот Стрэтчен вполне мог написать картину в Миннохе в одиннадцать часов утра и примчаться в Гейтхаус к ленчу. Там всего двадцать семь миль езды. Конечно, его могли узнать, но люди, совершающие убийство, и так сильно рискуют. Кроме того, накануне он мог спрятать свой автомобиль где-нибудь поблизости и воспользоваться им на пути назад, захватив и велосипед. Я, кстати, вам еще не рассказывал, что в Гейтхаусе из гостиницы «Анвос» пропал велосипед?

Дэлзиел отрицательно покачал головой.

— В данном деле много неоднозначного, — сказал он. — Если, конечно, считать это делом. Мы ведь еще не получили заключение доктора.

— Полагаю, оно будет завтра?

— Да. Дело представлено на рассмотрение прокурору-фискалу, поэтому будет произведено вскрытие. Кстати, сегодня вечером мы ждем приезда сестры Кэмпбелла. Кажется, она — его единственная родственница и обязана опознать труп.

После того, как сержант и его начальник ушли, Уимзи какое-то время сидел и задумчиво курил. Его беспокоил Уотерз. Той ночью Питер оставил приятеля в опасном состоянии духа. Последний поезд из Глазго прибывает в Керкубри в девять часов вечера. Если Уотерз действительно уехал на выставку, сегодня он вряд ли вернется. Он должен был прибыть в Глазго лишь в начале третьего. Стал бы кто-нибудь проделывать столь долгий путь с тем, чтобы провести в городе каких-то жалких три часа? Если только, конечно, он не стремился обеспечить себе алиби. Но рискнул бы кто-либо создавать себе алиби таким способом?

Уимзи вновь вернулся к расписанию. Керкубри — отправление 8.45. Нужно собрать показания свидетелей. Тарф — 8.53. Бридж-оф-Ди — 9.02, а оттуда как, если не на машине? Касл-Дуглас — 9.07. Вот это другое дело! Касл-Дуглас был узловым пунктом. Отсюда можно, например, повернуть обратно в направлении Ньютон-Стюарта. Да. И поезд подходящий есть. Конечно, смешно рассуждать об этом, ведь Уотерз находился в обществе двух женщин, но все же не помешает проверить. Касл-Дуглас — 9.14, Ньютон-Стюарт — 10.22. Уимзи вздохнул с облегчением. Если убийцу видели рисующим в десять часов утра, Уотерз отпадает. К этому времени он не мог бы успеть доехать до самого Ньютон-Стюарта.

Но все еще зависит от заключения врача. Если они оба ошиблись по поводу трупного окоченения, тогда возможно, что Кэмпбелл сам делал набросок в Миннохе до начала двенадцатого. В этом случае… Уимзи снова принялся штудировать расписание.

В этом случае поезд, прибывающий в Ньютон-Стюарт 10.22, может оказаться очень кстати для предполагаемого убийцы (при условии, что злоумышленник знал о намерении Кэмпбелла отправиться на этюды в Миннох). Автомобиль домчал бы его от Ньютон-Стюарта (до места предполагаемого преступления) за 20 минут (времени более чем достаточно). И хотя Уотерз не держит машину, ее легко взять напрокат. Само собой, это рискованно, чертовски рискованно: в сельской местности люди прекрасно знают друг друга, а к тому же, на самом деле, кто доверит машину без водителя первому встречному? С другой стороны, если залог был достаточно велик, хозяин мог согласиться. В общем, не следует так быстро вычеркивать Уотерза из списка подозреваемых.

На этом месте размышлений Уимзи обругал себя дураком. Ведь ясно как божий день, что Уотерз мирно доехал до Глазго вместе со своими спутницами и так же мирно вернется с ними на следующий день.

Его светлость взглянул на часы. Вряд ли, конечно, Уотерз приехал девятичасовым поездом. Хотя можно, в конце концов, пойти и посмотреть.

Питер прошелся по Хай-стрит. Ни в гостиной Уотерза, ни в его спальне, окна которых выходили на улицу, свет не горел. Квартирная хозяйка, пожалуй, примет его за сумасшедшего, если он будет продолжать слоняться здесь. Была еще студия Уотерза — большой переоборудованный амбар у поворота на Тонгландскую дорогу. Если он все же вернулся, то вряд ли пойдет работать туда в столь поздний час. Ну ладно, если уж не спится, для маленькой прогулки сгодится любой маршрут.

Уимзи двинулся мимо замка, вверх по небольшому пролету ступенек и по траве вдоль причала. Был слышен плеск волн, и длинные илистые отмели в устье реки бледно мерцали в тусклом мареве летней ночи. Яхта, причалившая этим утром, так и стояла, прислонившись к пирсу, ее рангоут и снасти выделялись четким переплетением горизонталей и вертикалей на фоне неровной дуги уродливого бетонного моста. Уимзи пересек пустую площадку, куда днем съезжаются автобусы, нырнул на маленькую улочку, ведущую к газовому заводу, и вышел, минуя станцию, на Тонгландскую дорогу.

Его светлость повернул еще раз направо и оказался у славной тихой заводи со старой полуразвалившейся водяной мельницей, несколькими домиками и широким отрезком пустынного поля в окружении сараев и заброшенных пристроек.

К студии Уотерза вела тропинка, петляющая между разросшихся кустарников. Уимзи толкнул дверь мастерской. Она оказалась заперта. Вокруг не было никаких признаков жизни. Питер услышал, как какое-то маленькое животное шевельнулось в траве, как с тихим журчанием лилась вода из деревянного желоба на лопасти мельничного жернова… Где-то далеко в городе хрипло залаяла собака.

Детектив-аристократ повернул обратно. Он шел, и камешки на дороге поскрипывали под его ногами. Вдруг дверь одного из домов внезапно распахнулась, выпустив на улицу длинную полосу света. В дверном проеме Уимзи разглядел силуэт женщины, тревожно вглядывающейся в чернильную тьму ночи.

Неожиданно до Уимзи дошло, что это дом Фаррена, и он замер, решая, стоит ли остановиться и заговорить. Пока его светлость колебался, кто-то положил руку на плечо женщины и втащил ее обратно в дом, плотно затворив дверь. Было в этом жесте нечто поспешное и даже агрессивное, что заставило Питера замереть с открытым ртом. Вторая фигура явно принадлежала мужчине, причем мужчина был выше и крупнее, чем Фаррен. Уимзи не сомневался, что это не Фаррен, как не сомневался и в том, что, если он постучится в дом, на его стук никто не ответит.

Фаррен

Никто не мог назвать мистера Максвелла Джемисона человеком увлекающимся. Здравомыслящий и осмотрительный, снискавший себе репутацию молчуна, начальник полиции предпочитал досконально изучить все обстоятельства дела, прежде чем раздувать скандал из одних лишь смутных предположений. Нельзя сказать, чтобы он чрезвычайно обрадовался, увидев на следующее утро на своем пороге лорда Уимзи. Время завтрака едва миновало, и сэр Максвелл только взялся просматривать свежую газету.

Конечно, он был слишком благоразумен, чтобы игнорировать Питера Уимзи и его теории. Он знал, что у его светлости исключительное чутье на любые преступления и что его помощь может оказаться бесценной. При этом начальнику полиции не нравилась эта английская манера врываться в самый эпицентр событий в крайнем возбуждении и постоянно трещать как сорока. Правда, явившись в участок, лорд продемонстрировал определенный такт. В Блу-Гейт не было телефона, и если уж так необходимо, чтобы Уимзи оставался в курсе самых последних новостей, то лучше пусть обращается за ними в частном порядке непосредственно к Максвеллу, нежели допрашивает с пристрастием сержанта Дэлзиела в баре отеля.

Однако начальник полиции еще не был в достаточной степени убежден, что действительно произошло убийство. Все эти разговоры об исчезнувших предметах и велосипедах были, конечно, небезынтересны, но являлись слабым подспорьем для построения столь грозного обвинения. Может быть, если бы полицейские лучше искали, они нашли бы пропавшую вещь, и тогда наступил бы конец всем рассуждениям о насильственной смерти. Правда, оставался еще щекотливый факт, касающийся окоченения… Но, листая страницы справочников, сэр Максвелл уверился в том, что абсолютно точных и совершенно достоверных закономерностей, связанных с окоченением трупа, не существует.

Список подозреваемых, предложенный Уимзи, вызывал неодобрение и даже протест. Сомнительный документ, сильно отдающий сплетнями… Все подозреваемые были почтенными и уважаемыми людьми. Взять, например, Гоуэна — он давний обитатель Керкубри, живущий здесь уже больше пятнадцати лет, которого все хорошо знают и любят, несмотря на его мелкое тщеславие и порой, быть может, властные замашки. Гоуэн человек с достатком, владеет отличным домом с дворецким и экономкой из Англии, держит две машины с шофером по вызову. Можно ли представить себе, чтобы он вдруг треснул своего собрата-художника по голове, а затем сбросил тело в реку в соседнем графстве? Какой мотив может крыться за подобным поступком? Ходили слухи о каких-то разногласиях касательно живописи, но сэр Максвелл прекрасно знал, что художники постоянно ссорятся по этому поводу и последствиями таких ссор становятся некоторая холодность в отношениях или вербовка сторонников, но никак не убийство. Уотерз, опять же, приятный молодой человек, хотя и склонный возмущать соседей своей южной изысканностью. Прискорбно, что накануне происшествия он поругался с Кэмпбеллом, но, безусловно, Уотерз не тот человек, что будет вынашивать планы кровавой мести из-за брошенного спьяну лишнего слова. Что касается Фаррена…

Тут сэр Максвелл остановился, отдавая должное теории Уимзи. Когда в деле замешана женщина, можно ожидать всего. Кэмпбелл был довольно частым гостем в доме у старой мельницы. Фаррен бесился и даже, поговаривали, угрожал художнику. Если все это не пустые разговоры, до истины докопаться будет непросто. Подозревать Фаррена, конечно, преждевременно, ведь стоит лишь взглянуть на миссис Фаррен, чтобы понять — она не способна на дурной поступок. Впрочем, даже самые добродетельные жены порой лгут и, к примеру, сочиняют алиби для своих безрассудных мужей. На самом-то деле, чем жена добродетельнее, тем решительнее она лжет в соответствующих обстоятельствах. Чувствуя некую отвратительную неуверенность, сэр Максвелл признался себе, что не может однозначно утверждать, что супруги Фаррен вне подозрений.

Далее, есть еще Гейтхаус. Кто там у них? Джок Грэхем — безрассудный тип, из тех, про кого говорят «скор на расправу». И он умен. Если речь идет о человеке, у которого хватит мозгов, чтобы разработать хитроумный план преступления, и хладнокровия, чтобы воплотить его в жизнь, тут Грэхем, без сомнений, на первом месте. На счету Грэхема немало всякого рода розыгрышей, и он способен лгать прямо в лицо, бессовестно глядя на тебя честными глазами. Фергюсон же прославился тем, что в пух и прах разругался с женой. Увы, подробностей сэр Максвелл не знал, но его честный ум пресвитерианина отметил сей факт как дискредитирующий Фергюсона. Стрэтчен… Ну, что касается Стрэтчена — он председатель гольф-клуба и уважаемый человек. Конечно, Стрэтчена, как и Гоуэна, следует сразу исключить из списка подозреваемых.

Зазвонил телефон. Уимзи навострил уши. Сэр Максвелл взял трубку с невыносимой медлительностью. Сказав несколько слов, он повернулся к его светлости:

— Это Дэлзиел. Вам лучше подойти к параллельному аппарату.

— Сэр Максвелл? Мы получили заключение доктора. Да, оно подтверждает теорию об убийстве. В легких воды нет. Человек умер до того, как оказался в реке. Смерть от удара по голове. Кость вошла в мозг. Что? Да, рана была нанесена до кончины несчастного, но смерть наступила почти мгновенно.

На теле и на голове обнаружены множественные следы ударов, но доктор полагает, что некоторые из них появились уже после смерти, в процессе падения тела с обрыва.

— Что насчет времени смерти?

— Да, сэр Максвелл, я как раз к этому подхожу. Доктор говорит, что на тот момент, как он впервые увидел тело, Кэмпбелл был уже мертв, как минимум, шесть часов, но более вероятно двенадцать или тринадцать часов. Это позволяет предположить, что убийство совершено ночью или утром. Где-то между полуночью и девятью часами утра. И еще очень подозрительное и подкрепляющее данную версию обстоятельство — желудок покойного оказался совершенно пуст. Он был убит до того, как позавтракал.

— Однако, — вмешался Уимзи, — если он позавтракал очень рано, все съеденное уже ко времени ленча могло миновать желудок.

— Да, это верно. Но все-таки следы хоть какой-нибудь еды остались бы. Доктор же говорит, что брюхо Кэмпбелла было пусто, как барабан. Он готов поклясться профессиональной честью, что у пострадавшего крошки во рту не было с прошлой ночи.