«Если», 2011 № 01

— По-видимому, отсек очень мощно экранирован.

Дубль-Ильва доложила:

— Частотный диапазон нашего канала связи на секунду сильно сузился.

Мы зашли обратно. Изображение Ильвы снова распалось и исчезло. Дублерша сказала:

— Не волнуйтесь, у нее всегда остается канал срочной связи. Все обойдется.

Лицо у нее было вполне безмятежное. Пока сознание-хозяин на месте, я полагаю…

А еще я полагаю, что эта большая кнопка… Я потянулся к ней, но Дубль-Ильва вмешалась:

— Разумно ли это, мистер Зед? Я ухмыльнулся.

— Мне случалось рисковать, и почти всегда удачно.

Почти всегда. Не каждый раз. Я вдавил кнопку.

Дубль-Ильва сообщила:

— Связь прервалась. Лучше вернуться в коридор и взглянуть, нельзя ли…

Бронзовое зеркало вдруг сверкнуло, и на миг его затянула радужная круговерть; она пролилась на пол, окатила стены и исчезла, зеркало же преобразилось в…

Я обомлел:

— Да ладно!

Когда радуги рассеялись, бронзовое зеркало приобрело сходство со светящейся дверью в воздухе, с немыслимой дверью, почти скрытой в венке бледно-розового тумана; за ней уходила вдаль трехмерная панорама — серо-зеленый пейзаж, трава, клочки леса, деревья с чешуйчатыми стволами и папоротниковыми листьями. В просветах между деревьями виднелось желтоватое небо. Все расплывалось в зыбкой белесой дымке.

Дубль-Ильва сунулась в проем и посмотрела по сторонам.

— Для творения художника что-то слишком затейливо.

Подступив ближе, я отметил, что перспектива изменилась, как на очень хорошей голограмме, и потянулся туда, где прежде блестела поверхность зеркала. Дубль-Ильва встрепенулась:

— Мистер Зед! Позвольте мне!

Я с улыбкой обернулся и мотнул головой.

— Это мое приключение, золотко. Ильва знает.

— Но…

Я продолжил движение, не сомневаясь, что наткнусь на твердь. Разумеется, рука прошла насквозь, космоперчатка под запястьем смешно болталась внутри изображения. Я опустил взгляд к дисплеям скафандра, к окошку газоанализатора. Незначительные изменения в составе кислородно-азотно-гелиевой смеси, углекислого газа существенно прибавилось. Я нырнул в дверь. Сервомоторы скафандра пронзительно взвыли. Я обеспокоился.

У ВОЛа отличная техника. Моторам полагалось работать бесшумно.

— Мистер Зед! Нет!

Дубль-Ильва уже была рядом и, крепко стискивая рукой в перчатке мой локоть, тащила меня обратно за… э-э… Как назвать дверь в гиперпространстве? Гипердверь?

— Прекрати. — Я показал туда, откуда мы пришли: примерно в футе над болотистой с виду почвой висело изображение двери; позади хорошо просматривалось помещение, где мы недавно стояли.

Дубль-Ильва сказала:

— Слишком опасно. Прежде чем что-то делать, нужно вернуться на ту сторону и переговорить с Ильвой.

Даже сейчас, подумал я. Переговорить с Ильвой? Своеобразный взгляд на вещи для той, кто…

Я настойчиво потянул ее за руку.

— Идем, малыш. Мы только заглянем вон за ту горку — и пулей обратно. Что страшного…

Гипердверь свернулась и исчезла, а мой скафандр тотчас отключился, о чем возвестили мягкий шорох (остановка вентиляторов) и жалобное гудение (отказ систем жизнеобеспечения). Я мельком увидел, как шлем клона теряет прозрачность, а в следующее мгновение и мои стоп-кадровые экраны погасли, оставив меня в темноте слушать собственное пыхтение.

Господи Иисусе, ну и чернотень!

Вспыхнули красные аварийные лампочки, и в дюйме от кончика носа я увидел стеганую подкладку. Потом напротив моих глаз прорезалось стоп-кадровое оконце, а рядом повисла «камея» клона, вылитая Ильва. Я услышал:

— Аварийные системы скафандра рассчитаны на два часа эксплуатации. Воздух здесь пригоден для дыхания, поэтому я сейчас разоблачусь и погляжу, что можно предпринять. А вы не вздумайте!

Я рассмеялся и с силой тюкнул подбородком по рычажку экстренного выхода, который при переходе на питание от батарей должен был автоматически разблокироваться. Скафандр с треском раскрылся: шлем, складываясь гармошкой, убрался за спину, кираса и подчревник разомкнулись посередине, бриджи и наголенники разделились от верха до щиколоток, и я получил возможность просто выйти наружу.

В костюм для ВКД, внекорабельной деятельности, я влез в белых низких кроссовках, белых шортах и белой футболке, Дубль-Ильва — одетая приблизительно так же (спортивный бюстгальтер взамен майки). С глубоким разочарованием, с отчаянием во взгляде и голосе она сказала:

— Ах, мистер Зед…

Я на миг устыдился, словно оскорбил любимую. В постели с дублершей, деля ее с Ильвой, я порой впадаю в это заблуждение: гормоны и привычки застят горькие факты жестокой действительности. Ильва всего лишь компьютер, куда встроены жалкие ошметки мяса давно мертвой женщины, а моя спутница — клон, выпестованный в колбе, чтобы сослужить свою службу и пойти на выброс. Но компьютер помнит женщину, которая когда-то жила на белом свете. А Дубль-Ильва и есть эта женщина, воссозданная во плоти.

Кто я такой, что я такое против этого? Дряхлый страшила-ящер, который с две тысячи двадцатого живет в долг, хотя ему полагалось истлеть в гробу — смотри-ка!.. — больше полувека назад.

Я часто гадаю, что сказала бы о том, каков я оказался, Сара, дорогая моя утрата. Огорчила бы ее легкость, с какой я освоил дармовую радостную плоть службы дубль-тел? Необязательно. Сара, похоже, всегда любила меня за то, какой я есть, а не за то, каким, по ее мысли, мне следовало быть.

Я лучезарно улыбнулся и сказал:

— Выше нос, лапуля. Что нам грозит в худшем случае?

И при свете хмурого утра обозрел желтый небосвод.

— Куда, по-твоему, нас занесло, черт побери? В пермский период?

Ни в какое другое время до кайнозоя земной воздух не годился человеку для дыхания. В мезозойскую эру атмосфера содержала пятикратный излишек углекислого газа и довольно избыточного кислорода, чтобы от случая к случаю обеспечивать спонтанное самовозгорание лесов. До тех пор — чем глубже в прошлое, тем меньше кислорода и больше двуокиси углерода, до пятнадцати принятых сейчас норм.

Дубль-Ильва легонько подпрыгнула, приземлилась на пятки и сказала:

— Не Земля. Тяготение почти восемь десятых «g».

Вдалеке — если честно, неподалеку — раскатился глухой, у нижней границы басового регистра, прерывистый звук. Я развернулся, медленно пошел к гребню холма, к той самой занятной горке, что стала первопричиной моей безрассудной вылазки за гипердверь, и остановился, вылупив глаза и разинув рот.

— Будь я проклят! — вырвался у меня хриплый шепот, когда Дубль-Ильва подошла сзади и деликатно положила легкую ладонь мне на спину.

На открытой, слабо всхолмленной желтой равнине под нами, высоко задирая хвосты, прохаживались гадрозавры в красную, зеленую и багряную полоску — стадо в сотню, а то и больше голов. И снова один из них утробно взревел — ни дать ни взять великая Туба Господня, провозвестница Страшного суда. Нет, никакая это не пермь.

Битый час мы тщетно разыскивали хоть какие-нибудь признаки гипердвери. Тем временем желтый свет вокруг нас сместился по небосклону выше, словно притаившееся где-то солнце карабкалось прочь из утра. Я нет-нет да и поглядывал наверх, и там, откуда, казалось, исходил этот свет, мне чудился серебристый блеск. Сверкнет в уголке глаза и погаснет, едва попробуешь вглядеться. Астрономы называют это боковым зрением.

На ум невольно пришла Венера. Не подлинная Венера, где никто никогда не бывал и куда никто не полетит, пока «Бентодин-III» не будет готов доставить меня к ней, а воображаемая Венера моего детства. Венера Алендара Векс-Нема и Ритериона Орра, племен дорво и яз, Алафордена и оомуровых чащоб.

Расширяя зону поиска, мы в конце концов убрели за гребень холма, в общем направлении гадрозавровых пастбищ, запоминая отличительные особенности и топографию местности, чтобы найти дорогу обратно, когда (и если) будем возвращаться.

Дубль-Ильва казалась понурой и отрешенной; я задумался, каково ей сейчас. За исключением коротких обрывов связи, в ее сознании постоянно присутствовала Ильва, присутствовала с тех самых пор, как Дубль очнулась в родильной вакуоли, — зрелая женщина, у которой ни воспоминаний, ни детства, кроме тех, что достались от хозяйки.

Несколько лет я ничего не знал, но Ильве нравилось вручать мне клонов сразу по рождении: едва ее диббук был загружен и брал бразды правления, она, осушив околоплодные воды, вела дубль-тело прямиком в мою спальню. Мне нравилось их свежее рвение. Но иногда…

Понурая или нет, дублерша не теряла бдительности и оставалась верной долгу: торя тропу по бездорожью в дикой глуши этой лже-Венеры, упрямо шла впереди меня — береженого бог бережет.

Господи, какая она красавица. Все они. Каждая. Но эта… Шагая передо мной в белых штанишках и спортивном лифе, она заставила меня позабыть, где мы: плавное колыхание бедер, изящный изгиб позвоночника, грива, точно сноп спелой пшеницы… Я поморщился. Господи Иисусе. Кто про что! Небось я и в аду на сковородке буду… а вдруг она заметит…

Красавица словно услышала — остановилась и оглянулась. Улыбнулась. Отвернулась и пошла дальше. Я шагал следом, деля настороженное внимание между серо-зелеными папоротниковыми дебрями и роскошными формами Дубль-Ильвы, и гадал, где мы и о чем, черт возьми, думает моя спутница. Может, о своем одиночестве? Или о своей свободе?

Мы пробирались вдоль низкого, поросшего деревьями кряжа, держась подальше от равнин из страха затесаться между пестрыми стайками здоровенных гадрозавров, и внезапно через брешь в растительности вышли на другую сторону.

Местность здесь была ровнее, выше и отлого спускалась к сине-зеленым громадам гор в туманной дали. Где-то на полдороге темнело скопление приземистых бурых построек, барачный поселок, обнесенный стеной с явными сторожевыми вышками. Самое большое здание в центре комплекса смутно напоминало очертаниями Айя-Софию; в желтом свете блестел хрустальный купол.

За бараками отвесно вздымалось нечто высокое, торпедообразное, похожее на «Фау-2», которой приделали резко заломленные назад стреловидные крылья. Космический корабль, подумал я. Солидный. Метров двести, не меньше, а то и больше, смотря насколько он далеко… «Восстание на Венере»? Оно самое. Тогда это колония Рекса Синклера, точно. А корабль — «Полярис»? Том, Роджер и Астро?..[7]

Дубль-Ильва сказала:

— Знаете, подходить ближе не стоит.

Существует теория, как заставить сверхсветовики летать. Фантастическая теория, основанная на «Квантово-механической модели, альтернативной стандартной», Бёма. Теория гласит: перемещение быстрее света возможно только при условии движения сквозь время. Однако конформное время жестко навязывает свои ограничения посредством связанных с путешествиями в нем парадоксов, и единственный шанс обойти эти парадоксы — выскочить из одной вселенной и вписаться в иную, безгранично схожую с первой, в более ранний момент.

Во вселенную, которая по собственным внутренне закономерным причинам готова вас принять.

Эта теория работает как дверь в так называемый мультиверсум. И название «гипердверь» не хуже любого другого. Я сказал:

— Знаю. Но мы подойдем. Вперед!

На сей раз она шла за мной.

Мглистый свет почти целиком скрытого солнца в той стороне, которую я полагал западом, убывал, и я все яснее сознавал, с какой еще проблемой нам предстоит столкнуться. В конце концов придется вернуться к скафандрам. К пакетам с питательным сиропом и водой, которые позволят нам продержаться лишнюю пару дней.

Рано или поздно, если мы не отыщем эту окаянную гипердверь, нужда заставит отведать гадрозаврятины или вступить в контакт с неведомыми обитателями огороженного поселка. Отчего мы не включили в оснащение скафандра ручное оружие? Да кто же мог предвидеть, что на борту явно бесхозного звездолета придется стрелять!

Ильвина копия сказала:

— Если сейчас повернуть обратно и поднажать, мы успеем к скафандрам и «двередрому» засветло.

— Нет, пойдем-ка дальше. В случае чего можно забраться на дерево.

К тому времени как мы одолели около половины оставшегося до корабля расстояния, срезав напрямик так близко к поселку, насколько хватило духу, карминные сумерки превратили небо в кровь и вычернили древовидные папоротники. Картина великолепная (ничего подобного я и представить не мог) и до последней мелочи такая же чужая, как те ландшафты, что я видел воочию на подлинно чужих мирах родной системы — Марсе, Титане, Тритоне, Плутоне.

Вокруг заливисто орали квакши, и я задумался, кто это кричит на самом деле. Да, верно, в эпоху динозавров маленькие лягушки уже водились, значит… Глядя на Дубль-Ильву (роскошно-зловещие сумерки окрасили ее лицо киноварью), я сказал:

— Повезло. Никаких комаров.

Она ответила:

— И, вероятно, микробов, которые могли бы заразить меня вне зависимости от того, в какое время и куда мы попали.

Я уточнил:

— Только тебя?

Долгий взгляд. Темные глаза необычайно серьезны.

— Во мне куда больше человеческого, чем в вас, мистер Зед. Очень может быть, сейчас вы уже совершенно невосприимчивы к любым возможным инфекциям, бактериальным и вирусным. Ваши лекарства…

— А если бы ты приняла антирады?..

Захотелось отгрызть себе язык, но слово не воробей. Проклятье, она же клон. И ее дни сочтены.

Однако копия Ильвы весело улыбнулась — блеснули зубы, розовые в меркнущем свете, — и сказала:

— Боюсь, титьки отвалились бы.

Я невольно рассмеялся.

— Ильва…

Она выставила ладонь:

— Это не мое имя. Без Ее телеприсутствия — не мое.

Я услышал заглавную букву. Черту, подведенную под этим «ее».

— Если хотите знать, мой серийный номер — ДИ4048.

О господи. Все ее личные данные?.. Но сказал я другое:

— Четырех тысяч не было, ручаюсь…

— Модель четыре, номер 48.

А пятая модель уже есть? Бог весть, что за очередная гадость слетела бы с моих уст безмозглого себялюбца, но тут по законам жанра зашелестели кусты, и нас окружили миниатюрные люди в изукрашенной брильянтами кожаной сбруе под колышущимися перьями головных уборов, вооруженные копьями и мечами. Копья были нацелены на нас.

Один из них, наряженный, пожалуй, пышнее прочих, выступил вперед, выхватил меч, наставил его более или менее мне между ног (выше собственного темени) и сурово обрушил на меня невнятицу певучих слогов, ничуть не похожую на китайский.