Стихотворения

АВТОПОРТРЕТ В ПРОФИЛЬ

Я — та, которая просыпается слева от тебя.

* * *

 Я, Павлова Верка, сексуальная контрреволюционерка, ухожу в половое подполье, иде же буду, вольно же и невольно, пересказывать Песнь Песней для детей. И выйдет Муха-Цокотуха. Позолочено твоё брюхо, возлюбленный мой!

* * *

И долго буду тем любезна, что на краю гудящей бездны я подтыкала одеяла и милость к спящим призывала.

* * *

Река. Многострунная ива. Кузнечики. Влажный гранит. На нём — полужирным, курсивом: Здесь Павлова Вера лежит, которая, братья-славяне, сказала о чувствах своих такими простыми словами, что кажется — вовсе без них.

НЕБЕСНОЕ ЖИВОТНОЕ

* * *

Под свитерком его не спрячешь, мой первый лифчик номер первый, когда, гуляя по двору, его ношу, и каждый смотрит, и каждый видит, несмотря на то, что складываю плечи и что крест-накрест руки. Трудно дышать — затянуто дыханье подарком, сделанным мне мамой вчера, как будто между прочим.

* * *

Идет           мужик. Упал.           Встает. Идет           мужик. Упал.           Лежит. Лежит           мужик и не           встает. Потом           встает. Потом           идет.

ПЕСНЯ ОБ ИВЕ

Драконьей кровью умывалась, чтоб сделаться неуязвимой, но тут листок сорвался с ивы, но тут листок сорвался с ивы, но тут листок сорвался с ивы, прилип, проклятый, между ног.

* * *

Отпускаю себе грехи, словно волосы, кои долги и распущены. Тот, кто долги отпускает, любит стихи и женщин с длинными волосами.

* * *

Когда я пою, у меня болят ноги. Когда я пишу, у меня болят скулы. Когда я люблю, у меня болят плечи. Когда я думаю, у меня болит шея.

* * *

Сквозь наслоенья дней рождений все лучше виден день рожденья. Сквозь наслоенья наслаждений все наслажденней наслажденье вобрать и задержать в гортани большой глоток дождя и дыма… Чем ближе мы подходим к тайне, тем легче мы проходим мимо.

* * *

Мысль не созрела, если она не уместится в четырех строках. Любовь не созрела, если она не уместится в одном ах. Стихи не сложились, если сейчас стану искать рифму и соблюдать размер. Жизнь не сложилась, если она не уместится в одном да.

* * *

Строю глазки, шейку и коленки, неприступно брови поднимаю и преступно поднимаю юбку, медленно, как флаг олимпиады, медленно, как занавес Большого: вот вам пара трогательных ножек, вот тебе скуластенькие бедра… Хватит, сколько можно красоваться у зеркала?

* * *

Как Мириам, как Жанна, ты пребываешь девой, сколько б ни воображала, будто гуляешь налево, сколько бы ни гуляла, с кем бы ни залетала, любовь, ты — вечная дева, нескончаемое начало.

* * *

Увидеть тебя и видеть, и видеть тебя, и видеть, и видеть, и вдруг решиться поднять на тебя глаза…

* * *

Хочу кататься с вами на коньках, в особенности если на коньках вы сроду не катались, я же сроду каталась, но из пропасти народу ни с кем так не хотела на коньках, как — с вами…

* * *

Мама ушла на работу с утра. Пачкала небо заря. Невинность? Черт с ней! Вроде пора. Первая ночь состоялась с утра первого сентября. Пообещала еще вчера. Слово держу. На. За подзаборные вечера милого вознаградить пора. Так это и есть — жена?

* * *

Мужчина за номером ноль. Мужской вариант Лилит. Память о первом — боль. А нулевой заболит поздней. Много поздней, много мужчин спустя, много спустя… Эй, где ты? Нету родней тебя. И нету тебя, мужчина за номером ноль, Paul!

* * *

Ты любишь меня наотмашь по дачным полынным обочинам. Как сладко, кляня весь род ваш, подмахивать этим пощечинам и пыльный листок полынный жевать с травоядным усердьем, чтоб крик журавлиный длинный спать не мешал соседям.

* * *

Попался, голубчик? Ты в клетке, ты в каждой моей клетке, могу из одной своей клетки создать тебя, как голограмму, всего тебя — из миллиграмма, из Евиной клетки — Адама.

* * *

Снаружи это называется Подъезд. И изнутри — Подъезд. Скажи, нелепость? Ему бы надо называться Крепость, Мотель Для Мотыльков на сотню мест чудесно спальных. Голубям — карниз, а нам с тобой — двуспальный подоконник. где птицам — вверх, там нам с тобою — вниз. Но ведь не на пол же, неистовый поклонник, не на пол? На пол. Кафелем разбит на параллели и меридианы, качнулся мир. Пять этажей знобит. Скажи, а ты, как я? Такой же пьяный? Ты на коленях предо мной, а я перед тобой, не важно, что спиною, повержены — скажи, душа моя? — любовью. Подзаборною. Земною.

* * *

Из кожи лезу, чтоб твоей коснуться кожи. Не схожи рожами, мы кожами похожи — мы кожей чуем приближенье невозможного: мороз по коже и жара, жара подкожная…

* * *

Я не могу согреть площадь больше площади одеяла я не могу сделаться проще чем в плоскости одеяла я не могу сделать больше чем тебе поправлять одеяло я не могу сделать больше я понимаю что этого мало

* * *

Почему я, твое самое мягкое, сделана из твоего самого твердого — из ребра? Потому что нет у тебя твердого, которое не превратилось бы в мягкое во мне…

* * *

Битва, перед которой брею лобок бритвой, которой бреется младший брат. Битва, а собираюсь, как на парад. Бритый лобок покат, как тот колобок, который мало от кого до сих пор ушел. А от тебя и подавно не уйти. Бритва новая, бреет хорошо. Битва стара. Поражение впереди.

* * *

После первого свиданья спала как убитая после второго свиданья спала как раненая после третьего свиданья спала как воскресшая после четвертого свиданья спала с мужем

* * *

Любились так, будто завтра на фронт или вчера из бою, будто бы, так вбирая рот в рот, его унесешь с собою, будто смогу, как хомяк — за щекой, — твой, на прощанье, в щечку… Будто бы счеты сведу с тоской, как только поставлю точку.

* * *

Засос поверх синяка… Тяжелая твоя, теплая твоя рука.

* * *

Я — твое второе Я. Ты — мое второе Ты. У местоимения ни длины, ни высоты, только ширина, и та полутораспальная, широта и долгота и свеча венчальная.

* * *

От природы поставленный голос. От природы поставленный фаллос. Никогда еще так не боролась. Никому еще так не давалась.

* * *

Слава рукам, превратившим шрам в эрогенную зону; слава рукам, превратившим в храм домик сезонный; рукам, преподавшим другим рукам урок красноречья, — вечная слава твоим рукам, локтям, предплечьям!..

* * *

Твое присутствие во мне меня — ет все вовне и все во мне меняет, и мнится: манит соловей меня, и тополя меня осеменяют, и облака — не облака, — дымы от тех костров, где прошлое сгорело, и, выгорев дотла, осталось цело, и эти двое на скамейке — мы.

* * *

Самозабвенна и лукава победа, горькая на вкус. Минет — змеиная забава. Отсасываю свой укус.

* * *

Ласка такой тонкой выделки, на кою способны лишь крепостные, которые ничего больше не видели, кроме иглы и нити — ныне и присно. Тело — уток и основа. гнется, гнется спина мастерицы. Так властительно серебрится только дело рук крепостного.

* * *

Муза вдохновляет, когда приходит. Жена вдохновляет, когда уходит. Любовница вдохновляет, когда не приходит. Хочешь, я проделаю все это одновременно?

* * *

Нарисуй меня в латах на голое тело, будто вместо халата я латы надела, я накинула латы, как халат, после душа. А они маловаты. А они меня душат.

* * *

Как мало мне дано для сочлененья с тобою впадин, выступов, пазов. Как мало — только локти и колени — дано креплений. Ненасытен зов вдавиться в поры кожи, в кровоток твой устремиться водопадом горным, извилинами мозга и кишок совпасть, и позвоночники, как корни, переплести, чтоб на двоих — топор… Как мало мне дано природой-дурой: пристраивать в единственный зазор несложную мужскую арматуру.

* * *

И снова все закончится концом, Концом Концов, воспетым в Песне Песней… Что, мать-судьба со случаем-отцом не знают ничего поинтересней? Нет, каково: до тридцати двух лет считать любовь единственным событьем, предназначение считать соитьем и думать, что иного смысла нет!?.

* * *

В объятьях держишь — думаешь, поймал? Отброшу тело, ящерицын хвост. И то, что между ног моих искал, тебе искать придется между звезд.

* * *

Целовала твою руку. Оказалось, целую свою. Да? А я и не заметила!..

* * *

вот не было вот есть вот кончится вот-вот

* * *

где моя родина? — возле родинки у левой твоей ключицы. Если переместится родинка — родина переместится.

* * *

Я памятник была нерукотворный тебе. Я память о руках твоих упорных теперь, ваятель мой! Мужское божье дело — ваять. А мне — свое крошить на буквы тело: а — ять.

* * *

Ласка, распаляясь, станет золой. Ласка, повторяясь, станет скалой: ла-ска-ла-скала… С ее высоты вижу тебя и уверена: это ты.

* * *

Бороться за право гладить тебе рубашки не буду, поскольку совсем не умею гладить рубашки, но буду гладить кудрявые пряди, такие длинные, что за ворот рубашки их заправляешь, когда идешь на работу, и, чтоб не узнали, прячешь глаза под шляпой, и все узнают мухоморную черную шляпу и думают: это Поздняев идет на работу!

* * *

С похмелья я похожа на Джоконду. А выспавшись — на первую любовь В.С., на двести первую любовь И.М. и на последнюю любовь троих М.П. Но на Джоконду тоже.

* * *

На четверть — еврейка. На половину — музыкантша. На три четверти — твоя половина. На все сто — кто?

* * *

Пожизненно заключена в объятья, не прошу пощады. Неволь меня, моя отрада. Томи меня, моя вина. Я добровольно не вольна взглянуть на волю ни в полвзгляда — так мне и надо. Так и надо — я не одна. Я не одна, покуда слышу снежной ранью сквозь вьюги полицейский вой, как стонет нежный мой охранник, взыскательный невольник мой.

* * *

Они влюблены и счастливы. Он: — Когда тебя нет, мне кажется — ты просто вышла в соседнюю комнату. Она: — Когда ты выходишь в соседнюю комнату, мне кажется — тебя больше нет.