Раскинулось море широко

«И затем ещё укусила его за левое полужопие… кто укусил-то? А, Дунька… и кого же? Господина студента Петровского? Так он что, пострадавший? Ах, главный обвиняемый… нич-ч-ч-его не понимаю… За что укусила? Нет, показывать не нужно… имею в виду, почему? В силу общей злобности?

М-да… Дуньке – три месяца намордника… то есть, хотел сказать, работного дома…

А Вам, господин студент – согласно ст. 207 Устава, высылка, в административном порядке… это значит, что от ареста я Вас освобождаю в зале суда, и жить Вы можете где угодно – кроме как городов столичных, губернских, краевых, университетских, а также уездных и пограничных, и пребывать Вы можете в любых губерниях, кроме Петербургской и Московской, Смоленской и Киевской, Виленской и Костромской, Одесской и Кишинёвской… перечислять все 69 – не буду… долго это…»

Петровский:«Да где же мне жить?»

Цепной, ласково:«А это уж как изволите – на всём просторе, между небом и землёй…»

И стал Петровский жить между небом и землёй…

«Раскинулось море широко-о-о…»

Глава первая. Она.

Она была прекрасна…

Три могучие трубы, возвышающиеся над стремительным корпусом с изящными очертаниями клипера, изогнутый фортшевень, с длинным утлегарем над ним, высокие мачты парусника…«Херсон» была прекрасна…

А почему тогда «она» – раз «Херсон»? Да потому что строилась она в Англии, а просвещенные мореплаватели называют «большие корабли» She – она… HMS - «Её величества корабль…»… Её – величество, корабль…

И была она – грузопассажирским кораблём, весьма значительного для своего времени водоизмещения и размеров… 12050 тонн, длиною 508, шириной 50, глубиной трюма 38 футов, мог перевозить 983 пассажира, максимальная скорость хода 20 узлов. На нем могло быть быстро установлено 25 артиллерийских орудий калибра от 75 до 120 мм.

Ничего не понимаю! -воскликнет Взыскательный читатель, почему кораблём – если грузопассажирским – ведь если торговое – то судно? И при чём здесь орудия?

Да потому что она не просто строилась – а строилась именно для Добровольческого флота…

Успешные действия российской армии на Балканах во время Русской-Турецкой войны 1877 – 1787 г. привели к осложнениям в отношениях России и Англии до такой степени, что не исключалось начало военных действий британского военно-морского флота против российских судов.

Где Стамбул, и где Лондон? Однако же, англичане бряцали оружием… но была, была у них уязвимая пята! Практически всё сырьё для «мастерской мира» и большая часть продовольствия – привозилась в Англию по морю… Вот тут бы и ловить английских купчишек – да только не было у России современных крейсеров…

Казна же России была истощена, денег и производственных мощностей для быстрого наращивания мощи военно-морского флота было явно недостаточно, поэтому и родилась мысль привлечь необходимые средства для строительства новых кораблей за счет пожертвований населения Империи.

11 мая 1878 г. последовало Высочайшее разрешение на учреждение комитета по устройству Добровольческого флота и напечатано «приглашение к пожертвованиям, которые бы стали быстро поступать в размере от нескольких копеек до 100000 рублей».

И вся Россия всколыхнулась! К 20 сентября 1878 г. удалось собрать более 3 миллионов рублей. По копеечке собрали…

Через 10 месяцев Россия закупила 10 пароходов-крейсеров, и в их числе корабли «Россия» и «Москва» водоизмещением до 11660 тонн, скорость хода – до 20 узлов, а также «Петербург» водоизмещением 3000 тонн и со скоростью хода около 19 узлов. Сначала они были введены в состав Черноморского военно-морского флота и обеспечили успешную перевозку российских войск из Турции на Родину.

По окончании войны корабли Добровольческого флота использовались для торговых перевозок между Черноморскими и Дальневосточными портами.

В 1880 – 1881 г. все три парохода были введены в состав Тихоокеанской эскадры Лесовского, направленной в Тихий океан в связи с обострением отношений России с Китаем.

Когда политическая обстановка разрядилась, суда были возвращены под флаг Добровольческого флота и обеспечивали пассажирское сообщение между Одессой, Индией, Китаем, Японией и портами Приморской области. Они доставляли на Сахалин каторжников, во Владивосток грузы военного, морского ведомств и новобранцев, а на обратном пути привозили из Ханькоу и Шанхая чай русских торговых фирм.

В 1883 г. управление этим флотом было передано морскому министерству, а с 1885 г. Добровольческому флоту выделяются ежегодные субсидии на обеспечение срочных рейсов между Владивостоком, портами Камчатки и Охотского моря. В 1891 г. открывается новая линия: Одесса – Санкт-Петербург.

Постепенно суда ветшали, а 3 парохода погибли: в 1882 г. затонула у берегов Африки у мыса Раз-Гафун «Москва», в 1887 г. разбилась у пустынных берегов Сахалина «Кострома», а «Владивосток» ночью в тумане потерпел крушение близ Императорской гавани, наскочив на камни Сивучей. К счастью всех пассажиров удалось спасти.

Возникла необходимость модернизации флота и в 1892 г. вышло новое положение, по которому в течение 10 лет Добровольческий флот был обязан построить 4 новых быстроходных и 2 транспортных парохода. Командование Добровольческого флота оказалось на высоте: в 1893 г. в строй было введено 8 пароходов, которые в случае войны быстро можно было вооружить и использовать как крейсеры (К началу XX века под флагом Добровольческого флота состояло 5 судов водоизмещением от 8556 до 11660 тонн и скоростью хода от 18 до 20 узлов, 9 пароходов водоизмещением от 2500 до 10500 тонн со скоростью хода от 12 до 13 узлов).

Кстати, порядок присвоения имен судам зависел от величины суммы, собранной городами или губерниями.

В 1900 г. полным ходом шло строительство и парохода (крейсера) «Херсон». Как следует из письма председателя комитета Добровольческого флота контр-адмирала Петра Федоровича Юрьева, это имя крейсер получил «… в виду теплого участия, принятого г.г. дворянами и обывателями Херсонской губернии, выразившегося поступлением пожертвований на сумму свыше 40000 рублей…»

Спустили на воду «Херсон» аккурат в самом конце викторианской эпохи, накануне воцарения Эдварда VII… иначе, как пишет мне взыскательный читатель, корабль стал бы именоваться «ЕГО Величества…»

Когда, оставляя за собой дымный след сгоревшего китового сала, ОНА покинула стапель Джона Брауна, обращая в кипящую белизну водяной пыли и брызг серые волны Клайда…

И когда это кипенно -белое облако, поймавшее луч нежаркого летнего солнышка, чудом пробившегося из-за вечных клубящихся туч, подвесило на единый миг над стылой водой ярчайшую радугу…

Тогда Старый Корабельный Мастер, на своём веку давший жизнь многим и многим кораблям, грустно покачал головой:«The unfortunate ship! The fast life, interesting death…»

И ведь, кажется, не было у него никаких оснований для столь мрачного прогноза… Не заклёпывали ирландца, решившего соснуть в укромном уголке, в глухом отсеке… Не задыхался никто в угольной яме при первой бункеровке… Не ошпаривало насмерть перегретым паром машинистов из лопнувшего паропровода…

А вот ведь, поди же ты… По мнению Старого Мастера – лучше бы заклёпывали или ошпаривало… ОНА сразу взяла бы дань кровью – и служила бы потом людям долго и скучно, и абсолютно бесславно… мирно окончив свои дни у разделочного пирса на корабельном кладбище… в безвестности и людском забвении…

… Когда заходящее солнце уже коснулось воды – на длинный, чёрный борт «The case order number 666» легла кроваво-красная полоса, над самой ватерлинией…

Глава вторая. Прощай, моя Одесса…

Она – в отличие от НЕЁ, на первый взгляд не была красавицей… Красивой женщину делает хорошее платье, удобная обувь, капелька броккаровских духов… ну, и лучшие друзья девушек – бриллианты… и восхищение всем этим – обожателей -мужчин…

Кто бы назвал красивой мешковатую, бесформенную фигуру, в серой, до пят, казённой арестантской юбке, темно-бурой казённой же кофте, в повязанном под подбородок чёрном монашеском платке… из под которой, как солнечный лучик, проглянувший вдруг из-за осенних, сыплющих серым дождём тучек, выбился золотистый, непослушный локон…

Извольте – Крейсерман Елена, дщерь Моисеева, она же Кацнельсон, она же Сидорович, она же Фрайерман, она же Лившиц… 1884 года, мещанка города Одессы, осужденная Одесским Окружным судом, по совокупности деяний, Б\С – С/К («сильно каторжная»)… на спине нашит красный бубновый туз -«Внимание! Склонна к побегу!»

Ах, Одесса… Именно что ах – потому что только здесь, где как в плавильном котле – сливалась вишнёвая нежность Малороссии и пьянящий молодым вином гайдуцкий дух Бессарабии, древняя мудрость хасидов и лукавая оборотистость понтийских греков, черноморская казацкая удаль и русский небывалый размах… щедро приправленные французским шармом и турецкой кайфовой негой – могли рождаться и жить такие люди…

«Пушкин – величайший на земле поэт,

Бросил всё – и начал жить в Одессе…

Поживи он здесь хотя бы пару лет-

Кто б тогда услышал о Дантесе?»

И прав, трижды прав Владимир Семёнович Высоцкий, потому что самый воздух Одесский делает с людьми чудеса… Он делает их – свободными! И не нужно, по Магдебурсгскому праву, жить в этом чудном городе один год и один день, чтобы сбросить с себя иго феодальных условностей…

Нет, Вы токи сойдите, я Вас умоляю, с поезда, и выходите себе на Привокзальную улицу… токи не ходите направо, на Итальянский бульвар, как делают усе пижоны – Вы ходите себе налево…

На шумный, пыльный, весёлый Привоз… И Вы уже свободны! Свободны от серой, суконной, казённой скуки или чёрной тоски, от хандры и печали, от горя и бед… возможно, правда, от часов и бумажника тоже… Ну так это просто малая плата за пропуск в царство свободного труда…

«Ой, Фира, ты уже торгуешь аквариумными рыбками?

- Шо Ви такое говорите, тётя Рая… это же бички! На них же ж пахать можно!

- А Ваши бички свежие?

- Та щоб мне сказиться… только нэмного устали и вже спять…

- А що ж воны тогда так воняють?!

- Я извиняюсь, тётя Рая, Ви когда спыте, за себя отвечаете?!!»

А пройдите в бессарабский ряд, где смуглолицые дядьки привезли на стремительных и остроумных, как их хозяева, урождённые молдаване, волах – огромные бочки домашнего вина… даже не надо ничего покупать! Вам на пробу нальют глечик фетяски… и каберне… и флорешти… и лидии… и… Ви што, всё ещё на ногах? Тогда мы идём к Вам – на подмогу… вот, закусите-ка домашней брынзой и зелёным лучком, отведайте порезанной чёрной суровой ниткой мамалыги, и снова – пино белый и пино гри… гаме и совиньон блан… негру де пурькарь и романешты… Эх, хорошо пошла! А самогон из абрикосов Вы не пробовали? Рекомендую – отрыжка исключительно ароматная… И ноги сами в пляс так и тянут!

А вот и музыка! Скрипочка, и труба, и бубен! Гей, гей, славно! Праздник у людей, видно, свадьба? Нет, говорите, похороны? Молдаван (именно так!) тёщу хоронит? А почему она в гробу на боку лежит? Странно… отвечают, что лёжа на спине – она сильно храпит…

Чего только на Привозе не увидишь… и кого только не встретишь…

Вот идёт в ешибот маленький Моня… со скрипочкой под мышкой – понятное дело… хорошо хоть не с шахматной доской… бедный ребёнок! Сбросить бы ему надоевший чёрный лапсердак, ермолку – да умчаться вниз, по Большой Арнаутской (где как известно, производят всю французскую контрабанду) к Лидеровскому бульвару… а потом – вот оно, сверкающее и искрящееся, как новосветское шампанское… Чёрное море…

Но нет. Гордо идёт Моня учить свой Талмуд «напротык» (это когда иголочкой протыкается страница – а ученик должен начать наизусть рассказывать текст с того слова – где вышла иголка на ПРОТИВОПОЛОЖНОЙ стороне страницы… )… бедный ребёнок! Нет, это мы с Вами, дорогой читатель, бедные – а Моня, он умный…

И наша героиня – не корабль – широко известная в узких кругах как «Голда» -«Золотце», произрастала в тени Привоза, как прелестная, свежая розочка на куче… гм-гм… компоста…

Ещё будучи неполных двух лет отроду, Елена (без штанов) одевала мамину бижутерию, неосторожно снятую во время вечной (шоб ей!) стирки, одевала себе на шейку и бежала смотреться в зеркало – хороша ли она собою…«Ой вей! – говаривал старый, сорокалетний биндюжник Моисей, сын Соломона, сына Исаака, сына Иакова… – Шоб я так жил, но эта девочка таки даст ещё всем, причем не просто даст всем, а даст всем хорошего шороху…»

Как в воду глядел разумный аид…

Первую свою аферу Еленочка провернула в женской четырёхклассной прогимназии, восьми лет отроду, когда организовала сбор средств для «Белой Ромашки» – строительства санатории для чахоточных больных в Куяльниковском лимане, с его целебными грязями… Ну как отказать, когда к вам на Французском бульваре подходит ангельское создание, с голубыми невиннейшими глазками, и смущаясь, протягивает вашей даме белую ромашку (семишник за пучок)… а ваша дама, расчувствовавшись, умоляюще смотрит на вас – ну, проявите же милосердие… рука так и тянется к бумажнику… полтинничек, а глядишь – и рублик… (рубль серебром – дневная оплата портового грузчика)…

Раскрылось всё случайно… когда восьмилетняя девчушка зашла в ювелирный салон на Ланжероновской, присмотрела себе золотое колечко с бриллиантиком – и оплатила его… пятачками, гривенниками и полтинничками…

Больше такой глупости Голда не допускала… то есть, золотые вещички она себе присматривала – но платить за них считала дурным тоном…

А как же? А так же… посмотрит, повертит в руках, построит глазки – и незаметно уронит колечко на пол… а потом – наступит каблучком… а каблук-то полый, снизу открыт – а в полости специальная вязкая мастика…

Но пуще всего – получалось у ней работать на доверии… К примеру, на вокзале к престарелому генералу обратится приятный, молодой человек, интеллигентной наружности – и попросит присмотреть за его милой сестрицей, уезжающей в Киев к больной матушке… потому как его, старшего брата, из города не отпускает негоция…

Заходи в купэ (именно так!) первого класса старичок… а там, скромно потупив изумрудные глазки, сидит золотоволосое создание… а из-под кружевного платьица – как у куклы Мальвины, эдак панталончики с шёлковыми лентами на лодыжках выглядывают… А кукла глазками шпиль-шпиль…

Некоторые приставать ещё до Раздельной начинали… ах нет, я не такая, я жду трамвая… ну, разве что по глоточку… и спи, милый старичок, отдыхай…

Только как-то раз Мальвина с дозой снотворного изрядно переборщила – уж больно старичок был боек, Царствие ему Небесное…

И теперь сидит она на Карантинной пересылке…

«Прощай, моя Одесса, мой славный Карантин…

Нас ныне угоняют на остров Сахалин…»

На чём повезут-то? А тебе не всё ли, шмара драная, равно? Ну, на «Херсоне»… мальчик, девочка – какая в попу разница!

Глава третья. Он.

«Що, опять?!» – воскликнет Взыскательный читатель… Да. И опять ОН – весь в белом трико…

Увы… но треугольник – самая устойчивая фигура… во всяком случае, так написано в гимназическом учебнике Краевича…

Так что мы с вами категорически уходим от традиций Холливуда (Главный положительный герой – подруга главного героя – отрицательный злодей Иффан Ифффаноффич Шшиффаго… )

А кстати, откуда он взялся, этот Холли, так его налево – вуд?

Жил-был, по легенде – в городе Рыбинске Ярославской губернии портной… и был он очень неудачным портным, таким, что у него и ножницы были заржавелые, и все лезвия в заусеницах… И портной этот любил путешествовать… настолько, что судьба занесла его в далёкую Калифорнию…

Но и там дела по -портновской части у него не заладились… ему умные аиды так прямо и говорили, мол, шлемазл, хоть бы ты уже себе ножницы заточил, посмотри, как они у тебя зацепляются… зацепляются… зацепляются?! Замечательно зацепляются!

И запатентовал портной застёжку – «молнию»…

И купил себе лопату – деньги грести.

И потом решил себе – а куда эти шальные деньги вложить? В нефть? В сталелитейную промышленность?

Но нет, был бывый портной человеком романтическим, а может, любил святое искусство, или молоденьких актрисулек… Но основал он… фамилие у него была Мейер… просто Мейер… Метро-Голдвин Мейер…

А вы говорите – Холливуд, Холливуд… да бывали мы в энтих Холливудах!

Итак…

Если порт Одесский – это яркие солнечные лучики, пляшущие сквозь распахнутые настежь иллюминаторы на переборках, весёлый гомон и кандальный звон, запах пряностей и дёгтя, отчаянная божба амбалов и изящные реверансы «жоржиков», за локоток провожающих своих поминутно всего пугающихся дам под кружевными зонтиками к белеющему эмалью трапу…

То порт Кронштадский…

В серо-сизом тумане встаёт перед нами остров, на который никогда не вступала нога иноземного захватчика… Недаром Пётр Великий завещал потомкам:«Оборону флота и сего места держать до последней возможности!»

И сдержали – наказ петровский…

Кронштадт! Гнездо героев, откуда на океанские просторы белокрылыми птицами вылетали русские корабли… Откуда уходили к Антарктиде – Лисянский и к Японии – Путятин… И откуда начиналась дорога славы к Чесме, Наварину, Синопу…

Многое помнят кронштадские форты, двумя дугами огородившие Финский залив от неприятеля – от славных залпов Красной Горки (Каперанг Чичагов:«Захожу это я шведскому флагману с кормы – да как ебалызну всем бортом! Ой, извини, Государыня-матушка… – Ничего, продолжайте, АДМИРАЛ, я Ваших морских терминов всё одно не понимаю…») до кровавого позора Роченсальма… («Что ж ты, Зиген-Нассау, сволочь – с русским флотом наделал?»)

Многое видели старые, в три охвата, ивы, смотрящие в прозрачное зеркало Петровского дока…

Строгая Якорная площадь, выложенная чугунными плашками, отдающая честь величественному собору… Флотская чистота и строгость – на по петровскому шпагату проложенных улицах… Красный казённый кирпич, синева гюйсов, белизна голландок… Цитадель флота Российского… и командиром над всем этим – адмирал Макаров!

Да, тот самый, который говаривал: «В море – дома!» (И чей славный потомок, комфлота, оставшийся в глубине души лихим командиром эсминца, адмирал Головко, недоумённо спрашивал:«А зачем молодым офицерам жильё? На борту корабля вполне достаточно места для нормального отдыха… Оставление офицером корабля для схода на берег, не вызванное интересами службы, есть признак распущенности!» А когда товарища адмирала спрашивали о том, как же тогда товарищам офицерам вести семейную жизнь – он отвечал, что для семейной жизни достаточно трёх часов два раза в неделю, в ночное время… спартанец, однако!)

И вот теперь Степан Осипович, великий мореплаватель, на «Витязе» бороздивший Тихий океан и на могучем «Ермаке» проламывавшийся напрямик к Северному Полюсу… надёжно заперт у безбрежных вод Маркизовой лужи… так же как его легендарный ледокол – ставший кронштадтским портовым судном… Бич-камер! Береговой моряк…