Рассказы

– Молитесь, собаки Неверные. Жить вам осталось, всего ничего, - сказал по-русски Исмаэль.

– Сначала помолись ты, - собирающийся его пытать кафир поднес дышащую жаром головешку к глазам пленника, - потому, что ты умрешь первым.

– А перед этим мы тебе еще уши отрежем, - добавил мужичок с опухшим лицом, - правда, Алексей?

– Говори, сука, в каком селе твой тейп? - крепыш приложил головешку к правой щеке Азамат-Хана. От нестерпимой боли у того из глаз брызнули слезы.

– Ну, ничего, - Алексей отбросил самодельные щипцы и достал охотничий нож, - сейчас я ему какое-нибудь ухо откромсаю. Это для них пострашнее смерти будет. Колись, падла, с какой стороны леса ваших меньше?

Исмаэль демонстративно отвернулся и застыл как изваяние. Он только немного дернулся, когда Истомин полоснул ножом по его левому уху.

– Бесполезно. Кончай его, Леха, - толстяк в лыжной шапочке подошел к Истомину.

– Нет, пробуем еще.

– Кончай, говорю.

– Это наш шанс.

– А я говорю…

Их спор утонул в шуме вертолетных винтов. В следующее мгновенье на поляну с воздуха обрушился настоящий огненный шквал. 'Апачи' били из крупнокалиберных пулеметов и гранатометов, довершив дело, для верности, залпом неуправляемых ракет. Никто не стал устраивать традиционную охоту на Неверных с транспортных вертолетов, как обычно это делали зимой, выгоняя их на открытое место и отстреливая по одному. Здесь ведь другой случай. Кто знает, что у этой банды спецназовцев на вооружении?

Он так и не понял, от чего очнулся. То ли от холода, то ли оттого, что было трудно дышать, то ли от боли, которая пульсировала в правой щеке.

Открыл глаза. Темно. Попробовал приподняться. Это удалось ему не сразу. Левую руку что-то основательно придавило. Пошевелил правой. Посыпалась земля. Сквозь образовавшуюся прореху проник луч солнца.

Закопали? Нет, скорее засыпало. Если бы закопали, то сделали бы это основательно, и двух трех гребков вряд ли бы хватило, чтобы высунуть наружу голову.

Левая рука покоилась под толстым стволом упавшего дерева. Ему стоило немалого труда, чтобы высвободить ее из плена.

Сел.

Кто и что с ним делал? Как он оказался здесь? Здесь - это где? И главное, кто он?

Становилось все холоднее. Все-таки присыпавшая его земляная шуба хоть как-то сохраняла тепло.

Подведем итоги. По убывающей. Левая рука сломана, правая щека обуглена, левого уха нет, глаза режет, на зубах скрипит песок, рубаха разорвана до пояса.

Он обвел взглядом поляну. Вернее, то, что раньше называлось поляной. Теперь это перепаханный вдоль и поперек пятачок, заваленный исковерканными, обожженными деревьями и… трупами.

Это война? Он солдат? Сколько он был без сознания? Судя по тому, что деревья даже не дымятся - долго.

Холодно. На одном из близлежащих трупов, вернее, на оставшейся от него верхней части была надета хорошо сохранившаяся зеленая пятнистая куртка. Камуфляж.

Точно! Он был в бою, и его контузило. Теперь все ясно, надо выбираться к своим. А кто свой? В любом случае нужно добраться до жилья, а там видно будет.

Он встал, надел куртку и, шатаясь, побрел в сторону заходящего солнца. Пошел в ту сторону просто потому, что там было меньше поваленных деревьев.

Шел всю ночь, изредка останавливаясь на отдых. Теперь к боли и холоду добавился еще и голод. На рассвете из-за сопки, синеющей верхушками елей, послышался протяжный гудок.

Железная дорога. Все-таки кое-что он еще помнит!

Это был железнодорожный переезд. Возле шлагбаума стоял небольшой кирпичный домик, из окна которого лился неяркий синий свет.

Он подошел поближе.

– Вы знаете, что три дня назад в секторе 039ДЕ силами объединенной антитеррористической коалиции была уничтожена многочисленная группировка террористов, - сообщил приятный женский голос, - Это был первый случай за последние семь месяцев, когда войскам коалиции пришлось применять авиацию. Неужели террористы опять активизировались? На этот вопрос мы попросим ответить присутствующего в студии полковника Харрингтона. Скажите Алан…

Заглушая женский голос, кто-то что-то громко сказал на незнакомом языке.

– Говори по-английски, Раймондас, - ответили кому-то. - Мамука, например, не понял, что ты сказал.

– Я говорю, что этот тупорылый Харрингтон сейчас начнет валить все на нас. Мол, восточно-европейский корпус не справляется со своими обязанностями. А как тут справишься, если эти муслимы только и знают, что носиться по лесам на лошадях? Никакой патрульно-постовой службы, ничего! А что мы можем сделать с моими двумя Литовскими батальонами и твоим, Мамука, Грузинским на такой огромной территории?

– В силу местного колорита, - деловито басил полковник, - наши восточно-европейские партнеры…

– Переключи на фиг, - не выдержал Раймондас.

– Да там по всем каналам одни муслимские пляски, - просипел кто-то еще и закашлялся. - У них сегодня день провозглашения этого их Халифата. Куда не переключишь, везде либо мулла завывает, либо джигиты с саблями. Говорил начальству, чтобы спутниковую антенну установили…

– Тихо, Раймондас, выключи звук. Кажется, там кто-то есть!

Внезапно наступила тишина, и через секунду у входной двери загремел засов.

Он метнулся в сторону железнодорожной насыпи. Щебенка предательски заскрипела под ногами.

– Вон он! Стреляй! - автоматная очередь вспорола трассером небо.

Он поднырнул под вагон и побежал по шпалам. На встречу из-за поворота медленно выползал товарняк.

– Надо же, с обрезанными ушами, недобитый, а какой шустрый, - Раймондас поменял рожок, - Возьмем живьем.

– На кой? - пышнотелый Мамука уже начинал задыхаться.

– Допросим. Вдруг из той банды еще кто-нибудь выжил? Тебе нужны проблемы?

Поезд был совсем близко, но Литовец еще ближе.

Не успеть!

Он вложил в свой рывок остатки сил и нырнул между колес. Перекатился и опять нырнул. Теперь от погони его отделял набирающий скорость состав. Вряд ли они решаться повторить такой опасный трюк.

Ухватившись здоровой рукой за поручень, он пробежал еще несколько метров и, стиснув зубы, прыгнул. Разогнавшийся поезд увозил его из этих негостеприимных мест. Может быть там, куда он идет, нет войны?

НИКИТКА

Вертолет как обычно заходил на посадку со стороны океана. В такие минуты Никитку никакими уговорами или угрозами невозможно было оторвать от окошка в дверце. Вот и сейчас, его расплющенный нос будто приклеился к прозрачному пластику.

Вот сейчас будет самое интересное. Нос принял свою обычную форму. Никитка схватил свою пластмассовую М-22 и прицелился сквозь лобовое стекло "Robinson". На них медленно, но верно надвигалась гирлянда Фриско. Было еще довольно-таки светло, но город уже выставил напоказ все свое неоновое великолепие.

– Тыж, тыж, тыж, - в сверкающем всеми цветами радуги ковбое образовались три большие пробоины и проплывающий под ними рекламный щит загорелся. Патроны у Никитки были одновременно и зажигательные и разрывные.

– Тыж, - у полисмена, скучающего у въезда на пляж, разлетелась голова.

– Пиу, - опоры у нависающего над океаном ресторана "На волне" были срезаны как сахарный тростник и вся эта махина, вместе с публикой, официантами, тарелками, салатами и тортами, рухнула вниз. Да. Теперь у него в руках был мощный бластер.

Эх, жаль, что ему не разрешили взять на острова любимый пулемет стреляющий шариками, с которым он ездил в "Bantley", где он обычно, укрывшись на заднем сидении, расстреливал всех преследователей.

Никитка развернулся. Надо было оторваться от преследовавших их ржавых русских МИГов.

– Не вертись. Садимся же, - отец раздраженно дернул его за плечо.

Откуда-то сбоку вынырнуло и на глазах начало увеличиваться голубое око бассейна.

Едва Никитка успел полоснуть очередью по суетящемуся у столиков метродотелю, наводящему последний лоск перед возвращением хозяев, как вертолет мягко качнуло и дверца элегантно отъехала в сторону.

Никитка десантировался по всем правилам, перекатился и занял позицию. Дождавшись когда метродотель повернется к нему спиной, он пополз к столикам по аккуратно подстриженному газону. Залез под крайний. Теперь он Джеймс Бонд. Просто Бонд.

Не нужная винтовка осталась под столом. Зачем она? Ведь теперь у него есть пара стреляющих запонок.

Харрисон поправив салфетки, скрылся за живой изгородью. Так, сейчас Джеймс выпьет двойной скотч. Никитка налил в бокал содовой.

– Прозит, - но из опрокинутого бокала вместо шипучей жидкости в рот посыпались мелкие стеклянные крошки…

Он закашлялся и, вскочив с лежанки из грязных тряпок, ошалело обвел взглядом захламленное полуподвальное помещение. Рот был полон песка. Отплевываясь, Никитка достал флягу. Жалко было тратить драгоценную влагу, но слипшийся от слюны песок скрипел на зубах и никак не хотел покидать небо и десны.

Глотнул воды, прополоскал, сплюнул. Идиот. Он опять спал с открытым ртом. Такое с Никиткой уже было. Позавчера. Неожиданно поднявшийся ветер, дул уже третий день кряду и носимая им пыль летела во все щели. Найти место для ночевки, куда бы она не проникала, было не реально. Такие места существовали, но они все давно уже заняты.

В одном таком он прожил две недели. Никитке повезло - он нашел в подвале… как это по русcки… ну в общем в Municipal Medical Center работающий генератор с запасом топлива. Сам он им воспользоваться не мог, вот и продал знакомым сборщикам свою находку. Да. Две недели они его кормили и разрешали ночевать у себя. И неизвестно, сколько бы это еще продолжалось, но Никитка ушел сам. Ушел после того, как их старший стал как-то "нехорошо" на него так смотреть.

Теперь же он занимался тем же, чем и раньше - отыскивал стреляные гильзы и менял их на еду и воду. Какой-никакой, а способ существования. Гильзы были его основной специализацией. Нет, конечно он не брезговал и вещами посолиднее. Как например, тот генератор или автомат, который он нашел рядом с изъеденным трупом в коллекторе. Но такие вещи, обычно доставались взрослым мужикам. (С гильзами они не связывались.) Вот только гильзы эти стали попадаться все реже и реже. За два дня он нашел только две от АК-74, три ПМовские и две какие-то не понятные. Их, скорее всего вообще не возьмут.

Маленькому сборщику гильз становилось все труднее выживать в этом городе. Наверное, пора уходить в сельскую местность. Там хоть можно желудей насобирать, этих…грибов, ягод. Там кабаны водятся, еноты. Папа часто ездил на джипе охотиться на енотов или кабанов.

Представив вкусный, пахнущий дымком, кусок кабаньего мяса, которое так хорошо умел готовить их тайский повар мистер Чен.

Никитка даже на несколько секунд захотел есть, но тошнота снова подступила к горлу и его вырвало. Опять. И главное, рвать-то было уже не чем. Последний сухарь он съел позавчера утром.

Он вытер губы и заплакал. Зачем, ну зачем папа поехал в эту дремучую Russia. Какой-то дом предков у русских… э-э-э… trial of realty ownership. Где теперь это Russians bungalow? Где папа?

Он вспомнил, как это все началось. Поздно вечером, почти ночью, они подъехали на большой русской машине к своему консульству, на банкет. Народу вокруг было необычно много. Какой-то русский праздник - Маушлениса. Он как всегда первый выскочил из автомобиля, когда завыли сирены. И народ побежал. Много народа. Его сразу завертело, закрутило и понесло вверх по улице. Папа что-то кричал, но из-за сирены было не слышно что. А потом ночь превратилась в день. А следующий день мало чем отличался от ночи. Теперь дни были такими все время. Серые сумерки.

Никитка вышел на улицу, держа в руках не нужный теперь веер. Он нашел его два месяца назад под чудом уцелевшей витриной какого-то модного салона.. Выдавленная взрывной волной, она накрыла собой старинное шмотье (шляпка, платье, веер.) Поэтому этот старинный девайс и не сгорел. С помощью этой штуки хорошо находились стреляные гильзы. Смахнул пыль или пепел и вот они, блестят родимые. Он швырнул свой рабочий инструмент в кучу мусора и пошел прочь из города.

Четыре дня на подножном корму вымотали его до предела. Он шел, еле волоча ноги, вдоль железнодорожной насыпи, когда сзади послышался топот. Никитка развернулся и тут же получил чем-то тяжелым по голове.

Очнулся он то же от удара, но по ребрам.

– А может все-таки его… того?- толстяк еще раз пнул его ногой.

– Ты что, с ума сошел. Смотри, от него трещит сильнее чем от того зерна, - дылда протянул к нему коробочку, которая тут же затрещала, - пошли. Оставим его здесь. Сам скоро сдохнет.

Толстый и тонкий развернулись и скрылись за поворотом. Никитка, оттолкнувшись от земли левой рукой, с трудом сел. Организм отозвался на это движение пульсирующей болью в голове и звоном в ушах. Его опять вырвало. К двум язвам, сбоку и на лбу, добавилась здоровая ссадина на затылке.

Через час он преодолел всего двести метров до тоннеля, черневшего впереди и, нырнув под первый попавшийся вагон, свернулся там калачиком.

Проснулся Никитка от щекотки. Тонкий розовый хвост извивался у него перед глазами.

Цап. Есть завтрак. Главное чтоб не укусила зараза. Держа крысу за хвост, он несколько раз ударил ей об угол вагона.

– Так, а что там у нас? - Никитка с трудом залез на облупленный "хоппер", подтянулся и…

– My god! Полна коробочка зерна! - он, закинув ногу, перевалился и утонул в золотом море пшеницы.

От радостного возбуждения он яростно тер ладони, стряхивая черные струпья на найденное сокровище.

Никитка еще не знал, как это готовить, но это еда - много еды.

– Теперь, я буду долго есть, - шептали распухшие губы.

ОНО НАМ НАНО?

Андрей Леонидович влетел на кухню, сшибая все на своем пути. Затормозив у плиты, одной рукой повернул вентиль газового баллона, а другой шмякнул четыре яйца на заранее приготовленную сковородку. Подобно фокуснику, он извлек откуда-то из-за уха уже зажженную спичку. Голубые щупальца жадно впились в закопченное брюхо последнего аргумента разгневанной жены. Выбрав из начинающей шкворчать яичницы особо крупные скорлупки, Андрей Леонидович поднял упавший стул и не раздеваясь рухнул на него. Отдышавшись, он склонился над сковородкой, замер, схватился за голову. Только что буквально светившиеся в полумраке 'солнышки' яичных желтков на глазах теряли свой цвет. Андрей Леонидович застонал. Маслянистая поверхность глазуньи превращалась в прозрачную, ровную водяную гладь, укрывающую собой неаппетитно выглядящие комочки слизи. Через некоторое время вода высохнет, а слизь превратится в пыль.

– Яичницы ему захотелось. Идиот. Надо было еще на 'хабалке' сырыми выпить, - он, взмахнув руками, мешком осел на пол, рядом с плитой. Андрей Леонидович уже знал, что произойдет дальше. Часам к двум он будет готов съесть первого, кто войдет в квартиру. К четырем у него перестанет сосать под ложечкой, потом к горлу подступит тошнота и голова превратится в огромный чугунный котел, по которому молоток пульса будет лупить со скоростью сто ударов в минуту. А главное, стрелки его едва ли не единственных во всем городе часов, будут миллиметр за миллиметром отвоевывать у белоснежной целины циферблата пространство между мучительным, голодным сегодня и, дающим надежду поесть, завтра. Да. Ничем не наполненное время становится резиновым. Ему и раньше, еще в далекие, сытые времена, приходилось подолгу обходиться без еды. Но в многочисленных экспедициях, в редкие, свободные от напряженной работы часы, с чувством голода ему помогали бороться сигареты, чай, кофе. Ни того, ни другого, ни третьего, давно уже не было. Как и работы. Были почти ежедневные походы на 'Хабалку' - местную барахолку, где такие же горемыки как и он, пытались обменять более-менее полезные вещи на что-нибудь свежевыращенное или свежезабитое. Но таких вещей у него уже практически не осталось, а мародерство в последние годы превратилось в бессмысленное времяпровождение, отнимающее последние силы. За десять лет из пустующих домов обезлюдевшего мегаполиса выгребли все. И теперь, частенько так и не сумев ничего обменять на разнокалиберные гвозди, которые ему удавалось надергать из гнилых досок, шатаясь по округе, он бродил по 'Хабалке', собирая тут и там оброненные кем-нибудь зерна или крошки. Хоть что-то.

Еще были еженедельные выезды на электричке с бригадами 'кормильцев', на поля. Электричкой, они по привычке называли девять вагонов прицепленных к старому тепловозу, таскавшихся, с черепашьей скоростью от платформы 'Щекино', до 'Семеновских' дач. Двадцать километров цивилизации.

Раз в неделю на 'Семеновских' полях созревал урожай пшеницы, овса и гречихи. (Мичурин удавился бы от зависти.) И толпа тощих горожан на взаимовыгодных условиях опустошала посевы деревенских. А что тем оставалось делать? Сами они были не в состоянии собрать весь урожай и тут же вновь посеять, больше его половины. Три, четыре часа и зерна рассыпались в прах. Поэтому, через два часа трудовой десант из города, побросав бороны и сеялки, получал свою долю и был таков. Кое-кто правда оставался, чтобы прямо на месте приготовить кашу-похлебку. Это были в основном жители северо-западных районов города. По всем деревням северо-запада прошлась своей безжалостной гребенкой бубонная чума и жители престижного когда-то 'Охлопково' топали сначала до 'Щекино'. При таких раскладах они просто не успевали довезти до дома целое зерно.

Еще хоть как-то разбавить отупляющее ничегонеделание помогали периодические походы за водой. Ведь там и все свежие новости можно было узнать и даже сменять горсть никому не нужных скрепок на такой же никому не нужный наладонник. Это не 'Хабалка' и 'Семеновские' дачи, где на пустой базар не было ни секунды времени. Схватил жратву и бегом домой - пока есть чего есть. Сегодня ему не повезло. Не успел.

Но вообще-то Андрей Леонидович не любил ходить к колонке за водой. Редкая ходка обходилась без того, чтобы, не увидев кого-то из старых знакомых, он узнавал, что Иван Иванович или Петр Петрович больше никогда не придут. Он стал ходить за водой раз в две с половиной недели, за один прием заполняя вану двумя сорока литровыми жбанами.

Андрей Леонидович посмотрел на свои рельефные бицепсы. Да. Лет десять назад он бы и с места не сдвинул то, что теперь с такой легкостью таскал. Но за неделю вырастали не только колоски пшеницы, но и бицепсы, трицепсы и прочие икроножные и дельтовидные мышцы. Вскормленные на скороспелой картошке мужики, лихо обрастали мясом и так же лихо теряли все это за пару голодных дней. Вот и у него от всей этой гордости культуриста послезавтра к утру не останется и следа. Он даже вилки не в силах будет поднять.

Качок Бухенвальдский, - Андрей Леонидович снова заговорил сам с собой. В последнее время, после того, как умерла Катенька, он все чаще и чаще спорил сам с собой, сам с собой советовался, сам шутил и сам смеялся. Все признаки тихого помешательства - налицо. А может и наоборот - попытка не сойти с ума. От одиночества и безделья. Люди сейчас не особенно-то кучковались. Что сам нашел, то сам один или со своей семьей (мало у кого она еще сохранилась) и схомячил.

Чем еще Андрей Леонидович мог заполнить бесконечно длинные, тянущиеся тоскливой чередой, дни? За дровами он перестал ходить с тех пор, как все мало-мальски пригодные для растопки старые деревья повырубали на расстоянии трех часов ходьбы от окраины города. Новые росли быстро. Не по дням, а по часам. Но донести до дома можно было разве что одно, два полена. Иначе заготовленная вязанка рассыпалась в труху прямо в руках, еще на подходе к жилищу. Если бы зимы за последние годы не превратились бы в нечто среднее между европейской осенью и холодным северным летом, Андрей Леонидович давно бы переселился в сельскую местность. Многие так и делали - уезжали поближе к кормовой базе. Но вся беда была в том, что там их никто особенно не ждал. Приезжайте, работайте за пайку - это да. Иные варианты встречались в буквальном смысле в штыки.