Скиф: Это так. Я — отчаянный!!
Апостол: Бывало, выбивали и тебя из седла. И вот однажды, когда ты лежал раненый и по тебе прошла конница, твоим показалось, что ты мертв. Оставили. Бросили.
Скиф: Было.
Апостол: А вот те, на которых ты шел огнем и мечом, склонившись над тобой, нашли, что ты еще жив. Перевязали. Накормили. Выходили.
Скиф: Достойнейшие люди. Мы побратались.
Апостол: Вернувшись к своим, ты удивился, что тебе как бы и не рады.
Скиф: Подонки.
Апостол: Не в том дело. Они учуяли, что ты побратался со своими спасителями. И уже не так резво садился на коня, когда устраивались набеги, не рубил первым и не спешил на раздачу добычи.
Скиф: Иди, рыжая копна, я тебя расцелую.
Апостол: Целоваться будем потом, если к тому подойдет дело.
Скиф: Оно уже подошло.
Апостол: Не спеши, я еще не кончил. Всеобщее пренебрежение обидело тебя, и ты оставил своих.
Скиф: Я не такой человек, чтобы мною можно было пренебречь, но рубка мне надоела. Потому, вот, выставил на продажу меч.
Апостол: Не лукавь. Никому и никогда не продашь ты свой меч.
Скиф: А для чего я тут стою? Сдуру что ли?
Апостол: Чтобы уйти с пиратами в море.
Скиф: Что правда, то правда. Я продаю меч, но вместе с собой.
Апостол: Любишь морские приключения?
Скиф: Не скажу, чтобы я их особо любил, но в море, говорят, раны быстрее заживают.
Апостол (подошел, прикоснулся к его боли): Давно?
Скиф: Давненько. Измаялся. Гнию заживо.
Еллин (подошел, изучил его зрачки): Не в море, а на берегу раны хорошо заживают. В море тебя ждет лихорадка, агония и верная гибель.
Скиф: Что жизнь человеческая? Фу, и нет ее.
Апостол: Много народа поубивал?
Скиф: Много.
Апостол: Трудно убивать?
Скиф: Работа как работа.
Апостол: Но — приятная работа?
Скиф: Конечно, приятная. Раз — и нету гада. Что может быть приятнее!
Апостол: Ну, а толку что! Рубил ты их, рубил, а теперь заживо гниешь. Гадов, как ты говоришь, полным-полно, а силы нет. И ты просишь вина, чтобы отвести душу.
Скиф: А вот душу мою не трогай. Убью.
Апостол: Как не трогать, когда мы только о душе и толкуем!
Скиф: Ну, если ты всё это затеял, чтобы покопаться в моей душе, тогда возьми свое паршивое вино и выпей сам. Я подожду пиратов, выйду с ними в море... Вы еще услышите обо мне...
Апостол: Хорошее, плохое?
Скиф: Жуткое. Огнем и мечом покорим мир. И вы, святые с длинными тенями, будете целовать следы наших ног, прося пощады!
Апостол: Напрасны твои ожидания, воин! Корабли, которых ты ждешь, давно покоятся на дне морском.
Варвар: Что этот безумец несет!!!
Еллин: Если имеешь что сообщить, не прячь от нас.
Апостол: Рим объявил войну пиратам.
Варвар: Когда?!
Апостол: Еще с середины лета. Корабли цезаря настигают пиратов и топят во всех морях.
Варвар: Мало Риму сколько он золота награбил!
Апостол: Не в золоте дело. Римляне топят пиратов, даже не ступая на их корабли.
Варвар: Тогда из-за чего война?
Апостол: Разбой и порядок не могут сосуществовать в разумном государстве. Одно из двух — либо разбой, либо порядок. Середины нет. Так говорит Рим, и это так.
Варвар: Ты нам сообщаешь услышанное или увиденное?
Апостол: Собственными глазами.
Еллин: Когда? Где?
Апостол: Неделю назад я плыл из Яффы на Кипр. На моих глазах римляне потопили целую эскадру. Спрыгнувших и просивших пощады добивали веслами.
Варвар: Что в мире творится! Что в мире делается!!
Скиф: Отпусти кувшин.
Апостол: Я еще не кончил.
Скиф: А что ты можешь, к этому, еще добавить?!
Апостол: Я не сказал главного. Тебя мучают сомнения.
Скиф: Меня? Сомнения? В каком смысле?!
Апостол: Иногда тебе начинает казаться, что зря прожил жизнь.
Скиф: Ну, почему же... Я любил и ненавидел. Жил вовсю.
Апостол: Если в ненависти было твое призвание, то ты не тех и не так ненавидел; если же ты был создан для любви, то не тех и не так любил.
Скиф (тяжело вздохнув): Ну, ничего... Я еще долюблю. Я еще дорублю.
Апостол: Уж вряд ли. Ослабевшему мечу самое большее под силу еще один поход.
Скиф: Я и во второй поход пойду.
Апостол: Пойдешь, но не вернешься. И, предчувствуя это, ты размышляешь, а не сменить ли гнев на милость? Войну на мир? Ярость на любовь?
Скиф: Для любви моя душа всегда открыта. Я, вон, на ваших глазах весь день изнываю, глядя на эту озорницу. Таю от обилия чувств.
Апостол: Таять ты таешь, но при этом не перестаешь присуждать к смерти то одного, то другого.
Скиф: Это так, для острастки. Веселюсь. Я мужик веселый.
Апостол: Веселье твое — это занавеска, за которой ты скрываешь свою раздвоенность.
Скиф: Какая раздвоенность?! О чем он говорит?
Апостол: Рожденный на перекрестках времен и народов, ты весь век промаялся на распутьях. Выбрать один из путей не можешь, потому что остаются и другие пути, а идти одновременно многими путями никому не дано. Опьяненный беспредельностью, которая есть не что иное, как больная фантазия, ты веселишься и требуешь вина. А вино не поможет. Оно согреет, но не спасет.
Скиф: Спасало. И не раз.
Апостол: Никогда не спасало, и на этот раз не спасет, ибо раздвоенность преодолевается не вином, а молитвами.
Скиф: Я могу и помолиться. Это недолго.
Апостол: Конечно, молиться недолго, но чтобы вымолить прощение грехов, чтобы очиститься, тебе нужно сначала найти своего Бога и уверовать в него.
Скиф: Всё? Кончил? Беру кувшин?
Апостол: Еще несколько слов.
Скиф: Убить тебя, и то мало.
Апостол: Друг мой, не пей это вино. У тебя горячка.
Скиф: Пить хочется.
Апостол: Я достану тебе воды.
Скиф: Где ты ее тут, в горах, достанешь?
Апостол: Во время молитвы я услышал под скалой голос родничка. Разобрал влажные камни, и закапало. Поставил посуду. К вечеру, думаю, наберется.
Скиф: Друг, всё горит! Силушек моих больше нет!!
Апостол: Чтобы сберечь силы, подойди к Даку, погрейся у его огня.
Скиф: Дак не примет. Мы устраивали набеги на их поля, и он это помнит.
Апостол: Конечно, обиженный Дак может и не поделиться благом тепла, но мой брат Дак с радостью примет моего брата Скифа.
Скиф: Ты назвал меня... своим братом?
Апостол: Я уже пересадил твою судьбу и твои страдания в земли свои.
Скиф: А с чего ты взял, иудей паршивый, что я хочу быть твоим братом? Ты и меч в руках не удержишь, и на коня с разбегу не прыгнешь!
Апостол: Неужели ты думаешь, что мы братаемся, чтобы рубить чужие головы?
Скиф: Для чего же еще?
Апостол: Я назвался твоим братом, чтобы спасти тебя. Господь заповедал любить каждого, даже самого падшего, даже того, кого уже никто не любит. Ты отверг моего Господа и мою Любовь. Да свершится воля Его. (Взяв кувшин, стал поливать собранные камни.)
Скиф: Ты что делаешь, Апостол? Я выслушал от тебя такие гадости, каких мне сроду никто не говаривал! Оставь хотя бы глоток!
Апостол: Тише, не ори, а то испугаешь.
Скиф: Кого?
Апостол: Смену времен.
Скиф: Каких времен, чего городишь?!
Апостол: Разве ты не заметил, что над поляной запах хмеля начал уступать место запахам свежевыпеченного хлеба? Но хлебные запахи еще слабы.
Скиф: Какое там слабы, когда вовсю пахнет хлебом!!
Апостол: Ну, если хлебные запахи вытесняют в тебе винные, твое место теперь у огня, поближе к хлебам, ибо в них — жизнь.
Скиф: Мне нельзя к теплу. Засохнут повязки.
Апостол: Афинянин, друг мой, помоги моему брату Скифу!
