Помоги проекту - поделись книгой:
— Не понял, в каком смысле? — удивился Костя.
Она оторвала голову от его груди и оперлась на локоть.
— Ну, ты ведь не всегда был один. До меня кто-то был? Или сейчас кто-то есть?
«До меня», — повторил он про себя. — «Как быстро женщины-кошки вживаются в роль. Одна, две ночи, и ты уже не замечаешь, как они предъявляют на тебя права».
— Не люблю думать о прошлом, — вздохнул Костя. — У меня были жена и дочь. Но теперь они далеко отсюда. Мы больше не живем вместе, вот и все.
Маша какое-то время глядела на него, как будто засасывала черными дырочками вместо глаз. Видимо, раздумывала, спросить или нет, почему расстались?
Она все же не решилась, и, опустив голову обратно, нарисовала пальчиком иероглиф на его груди.
— А у меня только прошлое и осталось, больше ничего нет.
— Мы все теперь обездоленные.
— Неправда, тебе ведь легче, ты не терял близких.
— Откуда ты знаешь? Я просто об этом не рассказывал… Лучше вспомни тогда что-нибудь хорошее.
Маша навалилась на него всей грудью, приподняла голову, и вместо черных ямочек заблестели глаза.
— Хорошо, слушай. В детстве я была влюблена в одного дяденьку. Он был другом нашей семьи. Время от времени приходил в гости. И тогда я млела. Ну, там, краснела, боялась взглянуть, убегала в комнату. Он не был красавцем, это я сейчас понимаю. Но тогда он казался мне красивым и замечательным, и добрым. Я часто мечтала, что когда выросту, обязательно выйду за него замуж. Однажды мама уехала переучиваться в Москву, а папу в это же время отправили в командировку в Пензу. А мне уже десять лет стукнуло. И родители попросили его присмотреть за мной. Он приходил каждый вечер, готовил ужин, смотрел дневник, проверял уроки. Боже мой, как строго он спрашивал! А почему ты не можешь это решить? Неужели так трудно перемножить? Помню, я вся сжималась, у меня мурашки по коже бегали. Да… Но это, наверно, были самые счастливые минуты из всей моей жизни.
— А потом? — Косте стало трудно дышать под ее грудью, и он зашевелился.
— Что потом? — Маша легла на бок.
— Куда делся этот тип?
— Он не тип. Его звали Григорий.
— Ну хорошо, Григорий.
— Никуда. Просто растворился. Он женился на какой-то женщине. Помню, как страшно я ревновала. У него родился сын, и он перестал к нам заходить. Как-то отошел от нас. Их дружба с моим отцом сошла на нет. Больше я его никогда не видела.
Костя уже проваливался в сон.
Глубокое забытье без сновидений длилось до самого утра. Так бывает после тяжелого дня, полного переживаний. А под утро откуда-то взялось лето. Он лежал на сухой траве, голову припекало солнце. К нему подошла корова, та самая, что была давным-давно у бабушки в деревне. Черная, с белым пятном сбоку. Подошла и лизнула в ухо. Муконин заулыбался, поджав плечо, завертелся пиявкой.
Сон прервался, разлепив веки, вместо коровы Костя увидел голову Маши со сбившимися локонами. Рот ее растянулся в улыбке. Значит, это она только что его так целовала?
— Проснулся? А я тебе кофе приготовила.
На столике парили две кружки, рядом стояла тарелка с тремя бутербродами.
— Ух ты, как здорово!
Спустив одеяло, он сел, поежился от холода. «Сто лет мне никто кофе в постель не приносил!» — эта фраза застыла на языке. Но он ее так и не произнес — показалось пошло.
— Я у тебя в холодильнике масло откопала. — Брови у Маши сдвинулись, и он в который раз вспомнил о печальном клоуне. — Больше там ничего нет.
— Н-да, надо бы затариться продуктами. — Костя приклеился губами к кружке, зажмурился и отхлебнул, кончик языка слегка обожгло, а по пищеводу растеклась теплая энергия. — Сделать вылазку… А заодно, покажу тебе столицу Урала. Или Республики, как там теперь?
— А мне еще сумку надо на вокзале забрать. А то переодеться даже не могу.
Позавтракав, они собрались и вышли на улицу. Неожиданное тепло окутало их. Как выяснилось, в этот день в городе вдруг ударила настоящая весна. Костя сразу ощутил ее опьяняющий запах. И точно легче стало ходить по улицам.
Серые облака неподвижно застыли на небе, плавно сливаясь на горизонте с дымкой неизменного смога. Везде снег подтаял и превратился в кофейного цвета грязное месиво. Муконин и Маша миновали метро и дошли до остановки, сели в пустую маршрутку, чтобы посмотреть на город. Раздолбанная Газель понеслась по улочкам и проспектам.
«Ну, блин, гроб на колесах, путинский извозчик, лет двадцать, наверно, «маслает» уже!» — Костя почувствовал, как сиденье бьет по пятой точке. Маша прилепилась к окну, но пробегающие окрестности хитро ускользали от нее.
Вышли в районе центра. Поодаль, на Площади 1905 года, кучковались люди с транспарантами. Они что-то кричали и свистели, над ними равнодушно стоял обезглавленный Ленин. Доносилось глухое рыканье микрофона, словно отражающееся от холодных стен каменных домов. К жидкой толпе уже подступали с разных сторон Дружинники.
— Опять народ на площади волнуется, — пробурчал Костя.
С тех пор как некие скинхеды взорвали тротилом голову вождя, тут постоянно что-нибудь происходило.
Маша взяла его под руку, и они сошли к набережной Исети.
— Тут вам не Москва-река, конечно, — заговорил Костя, когда они двинулись по брусчатке с липкими снежно-серыми разводами. — Но эти тихие воды, которые раз плюнуть переплыть, только никто тут не плавал… — Костя сделал торжественное лицо и стал изображать из себя патетического экскурсовода: — В общем, они видели многое. И кровавые бои гражданской войны в иное смутное время, сотню лет назад. И роты солдат, уходящих на фронт в эпоху борьбы с фашистскими захватчиками… Тебе ведь известно об этой войне?
— Ну конечно, девятого мая мы всегда ходили на парад. — Улыбаясь, Маша поправила старомодный платок на плечах.
— Ну вот. Да… А летом, в прошлые годы, еще до Русской Хиросимы, здесь катались на лодках за деньги. Так что, окажись мы с тобой в прошлом, да еще летом, то поплавали бы.
— А зимой можно на коньках. В школе я любила ездить на каток с подругами. Мы брали коньки напрокат.
— Да. Но здесь теперь и этого нет.
Медленно ступая, они смотрели на серую, кое-где потрескавшуюся уже от апрельского солнца, ледяную гладь. Едва просыпающаяся река молчала, словно соглашаясь с ними. А где-то сбоку, над головами, тревожно шумел город.
Они даже и не заметили, как вышли к Храму на Крови. Этот божий дом с вытянутыми вверх окнами, с выступающими из кремовых стен ополовиненными золотистыми куполами, как и всегда, гордо красовался на пригорке. Они взошли на прилегающую к подножию площадь. Народу здесь было много.
До чего же люди примитивны, подумал Муконин. Стоит случиться какому-нибудь катаклизму, разразиться всенародной бойне, и люди начинают тянуться к храмам, искать убежища у бога. Но такова уж природа человека. Неважно, веришь или не веришь. Когда всем плохо, он приобщается ко всем, начинает молиться вместе со всеми, а вдруг поможет? Здесь не столько чувство стадности, сколько неосознанное признание своей слабости. А если беда случилась именно с ним, если он тонет на корабле, или его хотят казнить на эшафоте? Тут уж он сам готов обрести веру, он начинает истово молиться, он забывает, что всю жизнь был атеистом, и бог вдруг в эту последнюю минуту становится единственным и всеобъемлющим пристанищем его души, единственной ускользающей надеждой. Вдруг с невероятной силой проявляется вера в чудо, в спасение. Но бог словно наказывает обреченного за то, что тот не верил в него на протяжении всей своей жизни. Последняя минута завершается, и смерть все равно приходит, приходит неминуемо, неотвратно.
К маленькой площади по винтовой лестнице от ворот храма спускались эти страждущие. Над перилами стояли и скорбно взирали на них бронзовые члены царской семьи.
— Этот героический ансамбль памятников, — сказал Костя, вернув себе юморной вид торжественного гида, — увековечивает собой царских особ. Жена и дети последнего императора России — все они вместе с отцом были зверски расстреляны в подвале одного из домов Екатеринбурга. Они были убиты новой властью, большевиками.
— Да, я что-то слышала об этом. — Маша повела бровями.
— Раньше Ебургу сия трагическая история делала честь. Людям было жаль бедных детей, они сочувствовали, они скорбели. Они тянулись сюда и покупали разные безделушки с видами Спаса и портретами царской семьи. Но теперь граждане вновь идут сюда, в этот божий уголок. Очевидно, они надеются, что их молитвами можно вернуть и возродить обезглавленную Россию.
— А ты не надеешься? — серьезно посмотрела на него Маша.
— Нет, надеюсь, конечно. Но я считаю, что бог здесь не помощник. Даже если он существует. Что я вполне допускаю.
— Как знать… Пойдем наверх?
Они поднялись по ступенькам, осмотрев на ходу бронзовые фигуры, подошли к воротам и погрузились в храм.
Здесь шла заутреня, а может и обедня. Церковь была битком набита. Вялое туманное свечение лампад озаряло каменные своды. Стена из молящихся преграждала путь. Как волны на море качались кланяющиеся люди, с головами в черных платках, лысыми, пепельными, русыми. Из-за этой людской стены, из глубин зала струилось магическое песнопение, в котором скороговорки маститого солиста перетекали в тягучие напевы, сдобренные богобоязненными женскими голосами. Пахло ладаном, тлеющими свечами.
«В церкви смрад и полумрак, — вспомнил Костя любимого поэта, — дьяки курят ладан. Нет, ребята, все не так, все не так, как надо!»
Маша стянула платок с плеч и повязала его на голове, а шапку отдала подержать Косте. Муконин снял и свою шапку. Теперь, с двумя головными уборами в руках, не умеющий креститься, он почувствовал себя явно неуютно.
Маша перекрестилась и поклонилась.
— Мы с мамой иногда ходили в церковь, — шепнула она.
— В этом нет ничего предосудительного, — изрек Костя.
Получилось как-то громко, сухощавая, сутулая бабушка в черном, стоявшая под носом, оглянулась и неодобрительно посмотрела на него. От этого ее морщинистое лицо исказилось в странной, неприятной гримасе.
Костя сделал виноватый вид.
— Пойдем отсюда, — наклонившись к Маше, он понизил голос.
— Подожди. Еще минутку.
— Ну хорошо, — вздохнул Муконин и попытался перекреститься.
Через минуту они вышли на свежий воздух. Обогнули Храм на Крови и очутились на улице Карла Либкнехта.
— Тут до вокзала, вообще-то, рукой подать. — Костя вспомнил про ее сумку, оставленную в камере хранения. — Пойдем уж и дальше пешком.
— Пожалуй, — согласилась Маша.
— Ты не устала?
— Нисколечко.
— Ну вот и отлично.
И они двинулись вперед.
По дороге вспомнили, что им еще надо в магазин за продуктами, а с сумкой потом неудобно будет, и завернули в супермаркет Сергеевский.
У входа торчали два алкаша. Один был в потрепанном черном пальто, с отекшим лицом и мутными злыми глазами, другой — в старой серой дубленке с надрезанным рукавом, с фингалами на глазных мешочках.
— Слышь, зема, извини, — тихо пролепетал первый, взглядом бездомной собаки посмотрев на Муконина.
— Денег нет, — буркнул Костя, открыл дверь и пропустил даму вперед.
Бросив напоследок убийственный взгляд, сам скрылся в магазине.
Народу там почти не ощущалось. Вялый свет озарял полупустые полки. Они взяли корзинку и двинулись вдоль стеллажей.
— Чтобы нам купить? — протянул Костя. — Может, ты сама выберешь?
Но Маша уже сунула в корзинку кулек с творогом. Услышав его слова, она закивала.
И она выбрала. Наполнила корзину всякой всячиной. Пакет молока, печеночный паштет, копченая селедка, свежемороженые кальмары, трансгенный слепок мяса, похожий на подвальный бурый кирпич, арахисовая халва и три бутылки крепленого Кагора. Это было лучшее из того, что лежало или стояло на прилавках и стеллажах.
— Закатим крутой обед, плавно переходящий в ужин, — шутливо помечтал Костя.
На кассе сидела сонная бальзаковская дама. Муконин рассчитался бонами. Дама кисло отбила чек. Охранник, молодой парень с бульдожьим лицом, облаченный в черный костюм, внимательно проводил их до выхода тупыми глазками.
Когда Костя и Маша вышли из подземного перехода, количество людей, приходящееся на единицу площади, сразу возросло. Вдоль дорожки, огибающей привокзальную площадь, расположились многочисленные лоточники. Торговали живой рыбой — всякой речной мелочью, пирожками сомнительного вида, дряблой картошкой в ведрах. Правда, у одной бабы с красным пропитым лицом картошка была ядреная, большая, да еще рядом, на ящике, на подстилке, кучками лежали грязная морковка и мелкая отмытая свекла. Людская река, месящая грязь многочисленными ногами, понесла Муконина и Машу, вцепившуюся ему в руку, вдоль лоточников к вокзалу. Встречная река стала спотыкаться о них, мешать движению, то и дело толкать в бока. Костя вытянул спутницу на край дороги, к стоянке маршруток. Два белых Форда на биотопливе, из тех, что разводились в городе перед русской Хиросимой, плотно забивались в этот момент галдящими пассажирами. Мимо прохаживался мужик в старомодной шапке-ушанке, в черном бушлате, рябой, с бегающими глазками. На шее у него висела большая табличка.
Чуть поодаль переминалась с ноги на ногу бабушка в коричневом пальто, с барашковым беретом на голове. На ней была другая табличка.
От людского говора, от шума машин за спиной, от всей этой суеты у Кости зазвенело в ушах.
Да уж, будущее наступило, подумалось ему. Еще вчера никто не мог представить его Таким. Даже в бреду. А вчера было совсем недавно. Но теперь мы вступили в завтра. Готовы ли мы были? Нет, конечно. Нам было некогда думать об этом, или просто лень. Бессмысленно сейчас разбираться, в чем причина. Во всяком случае, каждый сумел перестроиться по-своему. Нечто подобное было и в моем детстве, при развале Союза. Только тогда я мало что понимал. Но то были цветочки… Человек никогда не знает, что его ждет. Зато хорошо умеет приспосабливаться. Ведь он частично зверь…
Прямо на Костю надвигался мерцающий экран, на котором мужчина в зеленом плаще задорно подбрасывал вверх смартфон. Внизу бежали строчки.
У входа в здание вокзала, как на паперти у церкви, сидели цепочкой попрошайки. Одни безногие или безрукие, другие — целые, но с подбитыми глазами. Были и грязнолицые детишки. У каждого для подаяний на сыром асфальте лежала перевернутая шапка.
Всякого входящего цепляли тихие, но настойчивые фразы.
— Христа ради, помогите бездомной девочке!
Поделиться книгой: