Возвращение домой

Глупо это как-то всё! Чтобы просто испортить кому-то жизнь из вредности.

Джейк, никогда в жизни не встречавшийся с подобными людьми, не мог сейчас поверить, что человек может желать зла другому только потому, что что-то ему в нём не понравилось.

Строптивость? Желание бунтовать, делать что-то назло?

Джейк никогда не замечал в себе такого, да и за время учёбы в Академии получал всегда только хорошие отзывы. Неужели только за пару вопросов, вполне обычных в этих условиях, можно нажить себе опасного врага, в лице командира особенно? Вот Барклиф, например! Да он же первым спросил тогда на построении! А же про-сто сказал правду, всё, как есть!..

Джейк уткнулся лицом в раскрытые ладони, шумно вздохнул.

Я не умею врать! Я никогда в жизни не врал! Если учесть, конечно, что сокрытие правды это не враньё… Даже тогда, в Академии, перед всем строем признался, что это я уходил в "самоволку" в город. Ведь всё равно бы узнали о побеге, только на-казали бы всю роту.

Волна стыда от давно произошедшего случая неприятно охватила затылок, жаром коснулась щёк. Опозорился тогда перед всем строем, перед полковником… Ребята, конечно, поняли: кое-кто и из них сбегал, особенно по праздникам… Но полков-ник… Дарлинг был разочарован до глубины души в своём лучшем воспитаннике и не скрывал этого… Хотя, что теперь вспоминать?

Гвардия — это, конечно, здорово! С ней у Джейка были связаны лучшие воспоми-нания жизни… Но это всё, словно, осталось в ярком сказочном сне, а здесь же, в реальности, — сырой подвал на краю болота, третья бригада и… Барклиф! Этого человека Джейк никак не мог понять, хоть и очень старался. А тут ещё новость, что мама была в части… Наверное, когда сержант гонял нас на спортивной площадке. Тогда Барклиф разговаривал с какой-то женщиной. Боже, так близко!! А у тебя даже сердце не ёкнуло!..

Интересно, что наговорил ей Барклиф? Справится ли она с ним? Сможет ли разо-браться?

Джейк видел перед глазами лицо матери: почти всегда серьёзное, но не угрюмое. Нет! Она всегда была очень ласковой, доброй и строгой одновременно при этом. Такой и помнил её Джейк. Она много работала, всегда, сколько он её помнил. Опы-ты, доклады, конференции, научные разработки, какие-то гипотезы… Она и сюда, на Гриффит, перебралась, чтобы работать прямо на месте, в нужной среде… Да, её многие знают, даже из Императорского окружения… Вот только сам Джейк за свои пятнадцать лет до поступления в Академию так и не узнал её и её характер. Она так и осталась ему немного чужой, какой-то незнакомой. Это, как диск! Прочитал над-пись, посмотрел картинку на информационном вкладыше, но пока не вскроешь, можно лишь догадываться: а что внутри? Такая и мама! Что у неё внутри? Как она мыслит? Чем живёт? Как поведёт себя в той или иной ситуации? И почему она по-ступает именно так, а не иначе?

С отцом легче! Он какой-то открытый весь, понятный. Хотя, может быть, это по-тому, что они, мужчины, понимали друг друга лучше? Ведь и с детства Джейк был ближе к отцу, чем к матери. Вдвоем с ним они ездили к бабушке с дедушкой — к его родителям, часто вместе бывали на аэродинамических выставках, с ранних лет Джейк помогал отцу при ремонте аэролётов, его знали все ремонтники в ангарах, любили, баловали… От него, от отца, у Джейка и страсть ко всему, что летает, что движется. Ко всей механике! Об этом и сама мама не раз говорила… Но завидовала ли она их близости, ревновала ли? По её лицу, как ни старайся, всё равно не пой-мёшь. Не помогало даже умение мысленно общаться с ней, телепатическая связь, как её называют научно. Может быть, потом, повзрослев, взглянув на мать уже взрослыми глазами, он бы и понял в ней что-то, сумел бы разгадать загадку её больших серых глаз, но…

За время службы в Гвардии семьёй они собирались раза два — не больше! Отец почти всегда в отъезде: он лётчик, пилот, человек подневольный… Да и мама — вечные командировки, презентации, открытия и прочее, прочее… Казалось иногда со стороны, что этих людей удерживает вместе только общий ребёнок, но не общие интересы… Насколько они были разными.

Позднее Гвардия стала для Джейка вторым домом, вытеснила собой даже некото-рые воспоминания детства. Почти пять лет службы, тяжёлой, сложной, но неодно-образной, как это казалось на первый взгляд, но Джейк прекрасно помнил тот день, когда их, нескладных пятнадцатилетних мальчишек-подростков, впервые надевших военную форму, построили на огромном, как им казалось тогда, плацу. Здесь же построили и остальные курсы, и механиков, и техников, и Особый Элитный отряд. Эти, в чёрной с серебром форме, все высокие и ладные, совсем уже взрослые, дер-жались чуть в стороне, смотрели на остальных свысока. Да оно и понятно!

Этот отряд — мечта всех курсантов — занимал в Академии особое место. Они, именно они, сопровождали Его Величество во всех поездках, куда бы Император ни направлялся. Особый отряд — это лицо всей Академии! Всего государства! Всей нации ниобиан!

Их было немного, человек тридцать, но зато, сколько почёта, какая жизнь! Рядом с самим Императором! Такое счастье и во сне не приснится!

Тогда, в этот день Джейк и представить себе не мог, что через четыре года, после второго курса, он сам попадёт в этот отряд, что сам в чёрной бархатной форме бу-дет весной встречать "молодых", таких же, как и он когда-то, испуганных и изум-лённых мальчишек.

Академия и сама Ниобата со своей столичной, вечно торопливой жизнью теперь остались только в памяти. Яркие эпизоды, когда весёлые, когда интересные, сами собой всплывали из памяти, как солнечные пятна, согревая душу, скрашивая оди-ночество. Тренировки в учебном классе, экзамены каждые четыре месяца, первый полёт в открытый космос, первая встреча с Его Величеством, полёт на Фрейю…

За всем этим стояли воспоминания, пережитые эмоции, новые впечатления, новые люди. Это сейчас всё складывается в одни лишь ничего не значащие слова, мало кому понятные и интересные, даже если захочется рассказать, поделиться.

Внезапно Джейк понял: он никогда больше не попадёт в Академию, не встретится больше ни с Рафтером, ни с Никодимом, ни с другими ребятами. Вся та жизнь оста-лась где-то там, далеко, в светлой полосе. И сам Джейк смотрел теперь на окру-жающий его мир совсем другими глазами. Глазами разом повзрослевшего человека, человека, увидевшего вдруг всю правоту реального мира. Эти два дня армейской службы оказались для него, как холодный отрезвляющий душ. Вот она — реаль-ность! Это не Академия, где их пестовали с детских лет, видели в них не только солдат, не только боевую силу, но и людей с живой душой, с сердцем и мозгами. С ними работали психологи, воспитатели, опытные учителя.

Там, в Академии, было сложно, они занимались многим: военная подготовка, занятия по школьной программе, инженерная и пилотская готовность. Они были не просто солдатами, не просто пилотами Императорского корабля или машины, не просто телохранителями! Знание истории до мельчайших подробностей, знание Императорской династии, этикет и правила хорошего тона, знание и владение язы-ками — обязательным было всё! Его Величество часто бывал на презентациях, фур-шетах, в гостях у именитых граждан, и везде Его сопровождали гвардейцы. Они обязаны были вести себя достойно по меркам любого общества, уметь поддержать любую беседу, иметь толк во всём, но и при этом выполнять роль накопителя дан-ных для самого Императора: всё видеть, всё знать, всё помнить. Его Величество должен быть готов ко всему, знать обо всём, быть в курсе любой беседы. А здесь же?!! "Налево!" "Направо!" "Кругом!"

Весь день одно и то же! О чём ты думаешь? Что ты можешь? И кто ты такой во-обще? Это никому не интересно! Главное — уложиться в нормативы. И быть таким же, как все… Не думай, не спрашивай, не болтай… Этого и хочет, наверное, от меня Барклиф? Быть, как все остальные в бригаде!..

— А смогу ли я быть, как все? — в который раз уже спрашивал у себя Джейк. — Это нужно заново учиться смотреть на мир и смотреть совершенно другими глазами. Если нет возможности выбраться, нужно приспосабливаться к этим условиям. Стать одним из тридцати в бригаде Љ 3. Правда, один вопрос при этом возникает: а примут ли они меня?! Я же для них гриффит! Даже думать об этом смешно! — Джейк улыбнулся. — Чушь какая-то! Хоть бы кто-нибудь объяснил, как может у ниобиан-родителей быть сын — гриффит? Моему разуму это не поддаётся…

…Тяжёлая дверь откатилась в сторону со страшным скрипом, со скрежетом, от-дающимся болью в зубах. Джейк чуть приподнялся, привалился спиной к стене, подтянув к груди правую ногу, и только потом медленно перевёл взгляд на дверь. В глаза неприятно, до боли, до рези, до слёз ударила волна света. Джейк смог разли-чить тёмный силуэт в дверном проёме. Барклиф! Джейк узнал лейтенанта по знако-мому уже развороту плеч, по гордо вскинутой голове.

— Встать, арестованный!

Джейк медленно и нехотя поднялся, держась рукой за спинку кровати. "Смирно" не встану, как ни ори! И только попробуй ударить! Мрачно и зло подумал Джейк, исподлобья глядя на Барклифа. Но тот отступил в сторону, пропуская ещё кого-то. Джейк и сообразить ничего не успел, не понял, что к чему, как руки матери обхва-тили его, еле доставая до плеч. Уткнулась мокрым от слёз лицом в комбинезон на груди.

— Мама, — прошептал Джейк растерянно, встретил взгляд Барклифа. Тот отвернул-ся, шагнул за порог со словами:

— Помните, леди, у вас десять минут!

— Сыночек, сыночек миленький! — бормотала Глория чуть слышно. Её руки намерт-во вцепились в жёсткую ткань. — Я никуда тебя больше не отпущу… Никуда, слы-шишь!? Никуда…

— Мам, как… ты здесь? — спросил Джейк, обхватив Глорию правой рукой, левой — осторожно поглаживая её по плечу, будто пытаясь успокоить, унять её слёзы.

— Как ты мог так со мной? — она кулаком, небольно, но с отчаянием ударила его в плечо, один раз, другой. — Что ты наделал? Ведь ты же убиваешь меня!! Убиваешь!

— Ну ладно, мам! — Джейк поймал её руку, прижал к губам. Мама! Его мама! Хо-лодные пальцы дрожали мелкой нервной дрожью. Она сдала, совсем сдала. Ведь раньше слова выше, чем на полтона не услышишь, а тут… Слёзы в три ручья. Она больше не скрывала того, что творилось на душе. Вот она вся! Слабая, беспомощ-ная женщина, полная отчаяния… Такой Джейк видел её всего один, — нет! — два раза: когда подал заявление в Академию, и… когда выиграл конкурс, поступил…

— Как ты мог?

— Я выберусь отсюда, мам, — Джейк улыбнулся, стараясь держаться как можно уве-реннее. — Обязательно выберусь… Ты только не волнуйся… Это просто недоразуме-ние какое-то, они напутали там что-то в полиции… Разберутся и отпустят… Вот увидишь!.. Ты только не волнуйся так сильно!..

— Нет! — она его перебила, вскинула голову, глядя огромными наполненными сле-зами глазами. — Что они с тобой сделали, родненький? — аккуратно, как к чему-то хрупкому, прикоснулась к щеке Джейка подушечками пальцев. — Зарос, похудел, а постригли-то как! Ужас! Всесильный свет!

— Мам! — Джейк чуть отстранился. — Я сам виноват, и выбираться буду сам. Я справ-люсь, мам!

— Ты что?!! — Глория схватила его за воротник комбинезона, заставила наклонить голову. — Я тебя никуда не отпущу! Никуда! — обняла, касаясь губами подбородка, нижней челюсти, шеи: выше дотянуться она не могла. — Война со дня на день… А ты здесь… Джейк, сыночек мой!

— Мама! — Джейк отстранился, уклонился, выпрямился. Он никак не мог отделаться от ощущения, будто рядом присутствует ещё кто-то. Словно смотрит на них кто. И тут в памяти всплыли насмешливые слова, брошенные Барклифом: "Маменькин сыночек!" Почувствовав эту отчуждённость, Глория вспыхнула, схватила его за рукав, потянула к себе.

— Злишься на меня! Злишься, да?! Но я ничего не могу сделать! Меня не слуша-ют!.. Я уже пыталась вытащить тебя, но никто, кроме лейтенанта Барклифа, меня не слушает. Он добился разрешения на эту встречу…

— О чём ты, мам? Я же сказал: сам справлюсь! — Джейк чуть повысил голос. "И Барклиф тут замешан! Куда уж без него?!! "Спасибо" всё равно не дождётся…"- подумал вдруг Джейк мстительно.

— Справлюсь-справлюсь! — Глория улыбнулась, вытирая ладонью слёзы. — Мальчик ты мой… Я не хочу, чтобы тебя убили!!! — выкрикнула она неожиданно громко и гневно сверкнула глазами. — Я потому и согласилась на Гвардию, что там вероят-ность погибнуть меньше. Только не армия! Только не война! Как мне теперь быть? Как быть? Неужели ты сам не понимаешь, как это опасно всё?! Если с тобой что-нибудь случится, я умру, слышишь?!

— Мама! — прошептал Джейк с виноватой и усталой улыбкой. — Не говори так. Не надо… Мне от этих слов не легче… Ты только отцу ничего пока не сообщай, не говори ничего, ладно, мам?

— От него ни весточки вот уже месяц, — Глория вздохнула. — Счастливый!.. А я чуть с ума не сошла, как узнала, что ты здесь, Джейк… — она снова расплакалась, прижа-лась к нему всем телом, словно не могла до сих пор поверить, что он здесь, рядом с ней. — Береги себя! Береги! Хотя бы для меня…

— Мама, меня ещё никуда не отправляют! И не нужно так убиваться… А война? Её не будет! Его Величество войны не допустит, да и сионийцы не решатся…

— Нас последних из лаборатории завтра отправляют. Остальные, кто мог, уже уе-хали. Война — решённый факт! Всех теперь одно интересует — когда?!

— Да не будет её! Не будет! — Джейк улыбнулся так, словно доказывал что-то оче-видное непонятливому человеку. — Этот бардак пройдёт, всё уляжется… Конечно, будет лучше, если ты уедешь, переждёшь всё это на Ниобе…

— Нет! Я отсюда без тебя не уеду… — Глория всхлипывала, вздрагивая плечами, прижимаясь щекой к груди сына. — Я не оставлю тебя одного… Пойду по всем, кого знаю… До бургомистра дойду… Ведь ты же гвардеец, тебе нельзя здесь, в части… Это незаконно, а они всё тянут, не хотят связываться с Ниобатой… Я буду жало-ваться на этот беспредел… Они права человека нарушают!..

— Мам, ты, когда приедешь на Ниобу, свяжись с Дарлингом, — отъезд матери был для Джейка уже решённым вопросом. — Он подписывал мой увольнительный лист. Он в курсе всего. Объясни ему ситуацию, расскажи, что я застрял тут не по своей прихоти… Я не хочу, чтоб меня считали дезертиром… Только обязательно! Меня уже, наверное, потеряли…

— Вот сам ему всё и расскажешь! Сам, понятно?! Я без тебя не поеду — и не ду-май!! — Глория встряхнула Джейка, вцепившись пальцами в ворот комбинезона с поразительной для её тела силой. Джейк чуть язык не прикусил. А она подняла на него глаза, чуть привстала на цыпочках, пытаясь достать губами до щеки и шепча при этом обессиленным, наполненным нескрываемым страданием голосом:- Род-ненький мой… Сыночек родненький… Деточка…

Свет из коридора, через дверной проём падающий, отразился в её глазах, тёмных и огромных здесь, в полумраке камеры. Блики света заиграли в черных, чуть про-долговатых по вертикали зрачках, и Джейк с ужасом отпрянул, втянул в себя воздух сквозь зубы со стоном: "Правда!!! Это всё-таки правда?!!.. Почему никогда рань-ше?!! Зачем именно сейчас?!! О, Боже!.."

— Джейк, что с тобой? — Глория уловила эту резкую перемену в поведении сына, ощутила всю волну смятения и боли, захлестнувшую его мысли. — Что случилось?

Её ладони коснулись его лица, осторожно обхватили с обеих сторон, заставили повернуть голову, смотреть прямо в эти удивительные нечеловеческие глаза. "Как я раньше не замечал этого?!" — думал Джейк с немым стоном.

— Я тоже гриффит, да? — наконец спросил он, выдержав её прямой вопрошающий взгляд. Глория поняла всё сразу, в чём-то догадалась, что-то уловила в его мыслях. Она всю жизнь ждала этого, жила в ожидании этого вопроса. И вот… Руки её бес-сильно упали вниз, она отвернулась со вздохом, закрыла глаза, сморгнув с ресниц слёзы. Джейк ждал, молчал и ждал ответа.

— Я никогда не говорила тебе об этом…

— Мам, просто "да" или "нет"! — голос Джейка стал жёстким, совсем взрослым. Это был уже совсем другой Джейк, Джейк, незнакомый матери.

— И "да", и "нет"- ответила она, глядя на сына странным взглядом немигающих глаз. — Ты не гриффит, но и не человек… Джейк… Это всё моя вина… А ты — ре-зультат одного из моих опытов… Я никогда тебе не говорила, никогда.

Ты не знаешь многого о гриффитах, хоть и имеешь некоторые их черты и способ-ности. Но на Ниобе это не так заметно, окружающие не замечают в тебе этой раз-ницы. И ты — тоже… Зачем тогда тебе было знать об этом?

Джейк только шумно сглотнул, отвернулся, скрывая лицо. Он находился в каком-то трансе, не кричал, не требовал больше никаких объяснений — просто молчал. Но это молчание, неизвестно что скрывающее в себе, пугало Глорию куда сильнее. Она коснулась его руки, прошептала с мольбой:

— Тебе лучше было не знать об этом. Там, на Ниобе, те, кто ни разу не видел гриффитов, относятся к ним настороженно. Это естественно, ведь неизвестное пу-гает. Кто знает, кем бы ты был сейчас, если бы всегда знал о том, что ты не такой, как все вокруг… Если б и другие знали… Это же заметно мало… Зачем тогда было тебя мучить? Ломать твою жизнь…

— А как же отец тогда? Я, что, не родной ему? — неожиданно спросил Джейк. Он много читал про гриффитов и знал, что общих детей у гриффитов и людей быть не может. Ладно, пусть он гриффит — это ещё можно как-то пережить, переварить, смириться с этим, но как же отец? Он, что, — чужой ему?

— Нет! — Глория улыбнулась слабой неуверенной улыбкой. — Ты — наш общий ребё-нок! В том-то всё и дело!.. Опыт, я говорю тебе, Джейк… Конечно, это звучит жес-токо, научно, но ты — результат эксперимента! Опыта, по скрещиванию двух видов, человека и гриффита… Ты — единственный в своём роде! Пока… Повторить мой опыт пока никому не удалось, а сейчас перед войной разработки вообще свернули. Мы как раз работали над ним здесь, на месте, в лаборатории Чайна-Фло.

— Ужасно! — выдохнул Джейк всего одно слово. Лица его Глория не видела, но в этом единственном слове было столько отчаяния и боли, что она не выдержала, расплакалась снова и даже не стала скрывать эти слёзы.

— Чудовищно! — произнёс Джейк. Сейчас, со вскинутой головой, с руками на поясе, он поразительно напоминал собой Виктора. Прямой, несгибаемый, готовый стра-дать и мучиться, но знать всю правду во что бы то ни стало и идти против мнения большинства, если оно идёт в разрез с его принципами. — Значит, я чудовище?! — сде-лал Джейк свой вывод из услышанного. — Чёрт знает что! Опытная модель, как гово-рят конструкторы… Почему же тогда меня допустили до общества? А если я опа-сен? "Люди! Мутантом может оказаться ваш близкий!" — процитировал он вдруг название темы одной из известных стереопрограмм, популярной на Ниобе. Голос ведущего скопировал почти один к одному, а потом сам невесело рассмеялся и до-бавил, неизвестно к кому конкретно обращаясь:- Святая простота.

— Нет, ты не чудовище, Джейк! — воскликнула Глория, схватив сына за руку. Она поднесла её к губам, поцеловала, прижалась к тыльной стороне кисти щекой. — Ка-кой ты ещё глупый! Разве могут быть у чудовища такие глаза, как у тебя? А па-мять? А тело? А твои способности? Ведь ты же совершеннее любого человека!

— Почему комиссия позволила мне сдавать экзамены на поступление в Академию? Они же должны были знать, что я мутант! Чудовище! Полугриффит-получеловек! Они меня такого к Императору допустили!!

— Ты человек, Джейк, в первую очередь! — Глория больно дёрнула его за руку. — Все твои медицинские параметры совпадают с параметрами человека. А от меня же — так, кое-какие мелочи. Они не столь существенны. Телепатия, например… Это во-обще твой особенный дар. У гриффитов-мужчин его нет, только у нас, у женщин. Но ты удивителен уже тем, что ты есть, Джейк. Этот опыт… — глаза Глории сияли в полумраке, и в них чувствовалась гордость за сына, и боль, разделяющая боль его состояния. Джейк же усмехнулся угрюмо, невесело:

— Почему я узнаю обо всём последним, будто это касается меня меньше всего?

— Разговор окончен, госпожа! — Барклиф появился неожиданно и теперь стоял на пороге, заложив руки за спину. — Я и так позволил вам слишком много…

Глория замолчала на полуслове, перебитая Джейком, сразу же забыла то, что ещё хотела сказать. Это всё пустяки! Пустое! А вот Джейк, её Джейк остаётся здесь, в этой камере и в этом мире совсем один. Один! Её одинокий ребёнок!..

Как она могла забыть? Ведь не для этого она добивалась встречи с ним!! Не рассказывать ему про свои опыты!..

— Пойдёмте, леди! — Барклиф переступил порог, остановился в коридоре, поджидая. Глория ладонью стерла с лица слёзы: ей нельзя быть слабой, особенно перед лейте-нантом, перед чужими людьми. Это Джейк сможет понять её, понять эту минутную слабость… Глория прижалась к сыну всем телом, стараясь не глядеть ему в лицо, боялась: расплачется опять. Джейк только поднял руки обнять на прощание, но Глория отстранилась и, также не говоря ни слова, прошла к двери. Руки Джейка упали вдоль тела, а сам он подался за ней, но не сделал ни шагу.

— Мам, не забудь про Дарлинга! — напомнил он вдруг. Но глаза его выражали со-всем не беспокойство о своей дальнейшей гвардейской службе, мука, отчаяние и какая-то обречённость были в его взгляде. Глория обернулась, жадно глядя на Джейка, пытаясь запомнить его таким, какой он был в этот момент: растерянный и беспомощный. Её мальчик!

Их разделял порог и ещё почти два метра бетонного пола, но глаза их и мысли были ещё рядом, вместе. Свет из коридора высвечивал его скулы, чуть заметную ямочку на подбородке, высветлял пятно на левом плече, сбегал вниз по фигуре и тускло отражался в левом сапоге. Тени в глазницах, в уголках губ — подвижные и быстрые — добавляли лицу скорби и какой-то беспомощной детскости. Ещё немного — и Глория бы вернулась, сделала эти три небольших шага, отделяющих её от сына, а там… Их никто не разлучит. Но дверь с пронзительным разъедающим душу скре-жетом покатилась вперёд, отгородила их друг от друга.

Глория ещё какое-то время стояла, неподвижными глазами глядя на окошечко, в котором ничего, кроме черноты, не было видно.

Он остался там… Он один остался там!!!

Глория отвернулась и натолкнулась на глаза Барклифа. Её охватила неожиданная волна ярости или, скорее, отчаяния. Ведь кто-то же должен был быть во всём этом виноват! Почему же все они такие чёрствые?!..

— Если с ним что-нибудь случится, виноваты будете вы, лейтенант Барклиф, — голос Глории звенел, как стекло. — Я вас всех здесь!.. И особенно вас, лейтенант, в первую очередь!

И отвернулась, пошла по коридору, прямая и гордая, как и её мальчишка. Уловив это родство, Барклиф невольно усмехнулся, а потом кинулся догонять гостью.

* * *

За эти две недели Джейк соскучился по людям, он даже и не знал, что так тяжело переносит одиночество. Казарма встретила его тишиной и пустотой, только дне-вальный стоял в коридоре на своём месте. Не узнав Джейка, он вытянулся по стойке "смирно", а потом, рассмеявшись, расслабился.

— Вольно! — улыбнулся Джейк, проходя мимо.

Знакомый коридор, крашенные стены, пол со скрипящими половицами, плакаты слева и справа с цветными ярким картинками. А вот и дверь в спальню. Джейк опустился на свою койку, он и двух дней не прожил здесь, а соскучился по своему месту, как по родному дому. Странно… Это, конечно, хорошо, ведь служить всё-таки придётся, как ни крути, с этим придётся смириться, принять, как неизбеж-ность. Пока мама приедет, пока разберутся, сделают запрос официальный… Долго! Придётся привыкать жить здесь.

Джейк вздохнул, потёр колючую щеку ладонью. Ведь и вправду зарос, как бродя-га, а ещё гвардеец… В принципе, какая теперь, к чёрту, Гвардия?!! Вот только от привычек не скоро избавишься, да и стоит ли от них избавляться?

Он наклонился вперёд, открыл дверцу тумбочки: всё было сложено на полочке аккуратно, так же, как до обыска. Джейк потянул на себя полотенце и тут вдруг заметил: чего-то не хватает. Он мысленно перебрал всё, сравнил с тем, что было до ареста, и сейчас. Не было сигарет! Две запечатанные пачки в шелестящей упаковке обычно лежали в дальнем правом углу так себе, без надобности. Сам Джейк нико-гда не курил, даже тяги к этой дурной привычке не испытывал, потому сигареты эти и лежали у него без дела. Не выкидывать же? Позарился кто-то! Да и чёрт с ними! Неприятно, конечно, что есть в бригаде такие "несуны". Попросили бы — сам отдал! Воровство в армии — штука неприятная и опасная, скорее, для самого вора. Но урок хороший, запомни на будущее: всё ценное носи с собой! У них в Гвардии такого не было никогда за годы его службы, наоборот, если нуждаешься, поделятся послед-ним. Тех, у кого была склонность брать чужое, отучали быстро, сами, не доводя до сведения начальства.

Сравнения эти ещё долго будут приходить на ум, а потом сменятся грустью по той жизни, по друзьям. "Справлюсь!" — прикрикнул на себя Джейк, вставая, со сме-ной белья и с полотенцем направился в душ.

Громыхая сапогами и громко переговариваясь, солдаты вваливались в спальню. После ужина до вечерней поверки давалось специальное время, чтобы собраться, приготовиться, навести марафет. Солдаты проходили мимо кроватей на свои места, тянулись ещё долго группками, по двое, по трое.

Джейк радовался, слушая, как казарма наполняется шумом большой жилой ком-наты: голоса, смех, топот сапог, скрип кроватных сеток. Опять потянуло сигарет-ным дымом, даже приятным с непривычки. Запахло кремом для сапог, терпким и тоже приятным.

Крис Нэру шёл один, хлопнул дверью, остановился на пороге, бросил привычный взгляд на кровать Джейка: "А вдруг отпустили?" И точно: Джейк сидел на койке и щёточкой начищал сапог. Нэру подошёл, сел на свободную кровать напротив. Джейк оторвался от работы, поднял голову, узнав Нэру, улыбнулся, сверкнув белы-ми зубами.

— Здорово, старик! — Крис тоже улыбнулся в ответ. — Отпустили, да?

— Как видишь! — Джейк усмехнулся, чуть скривив губы, шевельнул загорелым пле-чом.

— А я, как узнал, что лейтенант наш на тебя взъелся, ну, всё, думаю, пропал ты, — Нэру, не скрывая радости, говорил, а сам смотрел на Джейка с невольным обожани-ем: "Это ж надо, как ловко управляется, будто сто лет в армии!"

— Да-а! — протянул Джейк неопределённо. — Сам виноват…

Он взял с пола флакон с кремом, пшикнул несколько раз на носок сапога, поставил флакон на место, взялся за щёточку, принялся втирать крем в кожу. Всё последовательно, без спешки, со знанием дела.

— А я даже соскучился, — признался Крис со смущённой улыбкой. — Это хорошо, что тебя отпустили…

— Мне или тебе? — Джейк скосил на него глаза, негромко рассмеялся. Сапог и так уже блестел, а он стал натирать его ещё куском какой-то шерстяной ветоши. Снача-ла сильно, с нажимом, потом — осторожно, словно поглаживая, от носка к голени-щу. Оглядел работу со всех сторон, подправил каблук, чтоб ни пылиночки, и только потом поставил сапог у тумбочки. Снова оглядел придирчиво, склонив голову к левому плечу и прищурив один глаз. Взялся за второй.

— А здесь у нас такое было! — рассказывал между тем Крис. — Пока тебя не было, дама какая-то приходила. Красивая, как богиня! — Джейк невольно напрягся, слушая каждое слово. — Она, говорят, сына своего среди нас искала… А нас построили на плацу — все пять бригад, представляешь?! И она почти два часа ходила и глядела на каждого, и спрашивала всё… Она сама из гриффитов, кажется… Уж больно краси-вая… А наш Барклиф вокруг неё, как уж, так и вьётся, так и вьётся…

— А она? — Джейк вдруг резко вскинул голову, сверкнул потемневшими глазами.

— А чё она? — Крис плечами пожал. — Вот ребята наши на него здорово обиделись. Такая красавица и ему одному… Обидно! И не скажи, что у неё сын уже взрослый, как мы. Они, гриффитки, вообще медленно стареют. А эта же… — Джейк промолчал, но рука со щёткой стала двигаться быстрее, словно его разозлило что-то. — А ещё сержант сказал, скоро на стрельбы отправят, — продолжал Крис. — Оружие, значит, должны дать. Хоть постреляем, а то всё: "направо", "налево", "кругом". Надоело уже!.. Тоска!..

— Эй, гриффит! — чей-то окрик заставил Нэру вздрогнуть от неожиданности. Джейк видел только ноги в несвежих носках, но голос показался очень знако- мым. Тот парень, с зажигалкой! Он вспомнил его по голосу сразу, медленно поднял голову, посмотрел на незнакомца. Невысокий, один из крайних левофланговых, лицо ничем не примечательное, даже какое-то нездоровое, как у людей, злоупотребляющих выпивкой и сигаретами, возможно, даже наркотиками. Но глаза, глаза мстительного и опасного человека. Человека, уверенного в своей силе и силе тех, кто стоит за его спиной. Такие обычно становятся главарями мелких уличных банд и, что удиви-тельно, им подчиняются даже те, кто сильнее и умнее, но не так нагл и напорист.

— Привет, Крис! — он кивнул Нэру небрежно, а потом бросил перед Джейком свои грязные сапоги, сапоги, вряд ли знакомые за всё своё время с кремом и щёткой. — Работу понял? — Эти слова уже предназначались Джейку. Тот улыбнулся, даже этот тип не испортил ему настроение:

— Ну, если "пожалуйста" попросишь…