Помоги проекту - поделись книгой:
Классическое воплощение насилия в фольклоре — разбойники, главные обитатели чистого, но дикого поля. Их социальная организация (ватага, артель, партия, компания) воспроизводит структуру вышеописанной компании парней во время деревенских гуляний: атаман, товарищи, молодежь на вспомогательных ролях (провокаторы, разведчики, гонцы и проч.). Сходство дополняет вполне конкретная установка: демонстрируемая теми и другими враждебность женщине, детям и всей сфере воспроизводства.
В фольклоре о разбойниках упоминается обычай «первой встречи»: первого встреченного на пути человека разбойник обязательно должен убить, даже если это будет его родственник. Иначе он теряет разбойничью удачу, а вместе с нею и лихую свою голову. Когда молодая жена корит разбойника за то, что он убил ее брата с невесткою, тот отвечает ей:
Тот же обычай упомянут и в другой песне — о девице-разбойнице. Она плачет-кается, что «в младых летах во разбой пошла», и вот как описывает начало своего лихого пути:
Особенно подчеркивается, что этот обычай сильнее кровной связи и силы родства. Разбой предполагает готовность лишить жизни даже родную мать. Обычай «первой встречи» имеет свою параллель в культуре молодечества, т. е. традиционных способах инициации мужской молодежи. Местная печать начала XX в. фиксирует его проявления во время гуляний парней в деревнях Вологодской и Ярославской губ. В газете «Ярославские зарницы» за 1910 г. описан «обычай бить во время переходов из деревни в деревню первого встречного. Кидают жребий, а вынувший делается «героем дня»; он должен идти впереди и ударить первого, кто попадется. Если он струсит — самого изобьют..»
Фольклор подчеркивает преступление разбойниками родственных связей. Они совершают преступление против брата, сестры или родственников жены:
— поется в известной разбойничьей песне. Затем дочь выходит замуж «за море», а сыновья «в разбой пошли». Проходит девять лет, дочь родила сына и едет с ним в гости к матери. Здесь, в пути, и происходит драма.
И только ночью старший брат, расспросив пленницу, выясняет, что
Сюжет «братья-разбойники и сестра» относится к числу наиболее распространенных балладных сюжетов, зафиксированных в песенниках с конца XVIII века и бытовавших на Русском Севере, а также в Украине и Белоруссии.
Разбойники в фольклоре редко женятся, а если женятся, то оседают и перестают быть разбойниками. Настоящие лиходеи уводят девушек в плен, а затем расправляются с ними. До сих пор в деревнях поют еще жалостливую песню о Гале, сбежавшей с разбойниками, или как вариант — c казаками или солдатами. Позабавившись с нею, те привязывают ее за косы к толстой сосне и зажигают у сосны костер. Если они берут себе «полюбовницу», то могут бросить ее за борт, отдать своим товарищам или снести ей голову. Разбойник в народном понимании фигура безбрачная. Разбойничья ватага живет скорее по законам добрачных гуляний и бесчинств мужской молодежи, жестко и бескомпромиссно, как и другие категории дорожных людей.
Эти стереотипы поведения могут быть сопоставлены с некоторыми обычаями современной криминальной культуры. Упомянем, например, убийство проигравшим в карты первого встречного.
Воры в законе еще несколько лет назад во время обряда «коронации» — обретения воровского статуса — торжественно порывали с семьей, некоторые обязывались даже никогда не вступать в брак, чтобы ни от кого не зависеть. Его «матерью» теперь становится воровское братство — «семья». Заключенный, имеющий настоящую семью на воле, в тюремной среде пренебрежительно назывался «забабошный».
Кратко же подводя итоги.
Насилие — было и есть неотъемлемая часть жизни нашего общества на всех этапах его развития и, к сожалению, далеко еще не исчерпало свою социальную роль.
Насилие — это часть человеческой природы, один из ее инструментов и своеобразный общественный регулятор.
Можно долго рассуждать о гуманизме и варварских обычаях и пережитках, природа же просто берет свое.
Хулиганство по-русски
В темном подземном переходе встречаются гопник и интеллигент. Интеллигент пытается обойти гопника стороной, но тот соответственно не дает, и пыряет ножом интеллигента. Интеллигент делает удивленные глаза, держится за живот и сползает напол. Тогда гопник делает презрительное лицо, разводит руками и восклицает: — Обидели его, понимаешь! Обидели.
Само понятие «хулиганство» появилось в России в 90-х годах XIX века. В официальных документах оно впервые встречается в 1892 году, когда петербургский градоначальник фон Валь предписал полиции принять меры против бесчинствующих «хулиганов».
Под последними он имел в виду «уличных бездельников, забавляющихся издевательствами над горожанами».
В России новое слово прижилось не сразу. В энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона его включили только начиная с издания 1909 года. Примерно в то же время оно начало мелькать в газетах. Слово это пришло в Россию из английского языка. По одной из версий, оно произошло от имени некоего Патрика Хулигена, прославившегося своими безобразными выходками. По другой — это производное от названия шайки, орудовавшей в Лондоне.
В отличие от слова «хулиганство», явление, которое оно означало, для России было не ново. Традиция «озорства», «бесчинств» и «проказ» была настолько древней, что некоторые исследователи начала XX века всерьез искали ее корни в легендарных временах. Первым хулиганом называли чуть ли не былинного богатыря Илью Муромца, который, когда у него «кровь по жилушкам играючи расходится», налетает на толпу бояр, и «где пройдет — улица, повернется — переулочек».
Впрочем, чтобы убедиться, что хулиганство — явление древнее, необязательно заглядывать в столь уж далекое прошлое. О любви народа к «озорничанию» свидетельствуют многочисленные летописные и законодательные документы XVI–XVIII веков, а также воспоминания иностранцев, посетивших средневековую Московию. Путешественники, проезжавшие по ней, не уставали поражаться размаху, с которым московиты отмечали праздники. Практически все сообщали, что любое народное гуляние непременно должно закончиться дракой или еще какими-нибудь пьяными выходками.
Как писал один немец, на Масленицу «у московитов почти беспрерывно продолжается обжорство и пьянство… и только и слышно, что того-то убили, того-то бросили в воду». Не меньшее удивление у иностранцев вызывало и то, что в большинстве случаев «драки и буйства заканчивались миром, который скреплялся совместно выпитым магарычом».
Но драки и потасовки были не только стихийными. Параллельно в Московии возникла традиция организованных кулачных боев. Проводились они главным образом зимой, что было еще одним непонятным для иностранцев обычаем русского озорства. Хотя именно это и было ключом к разгадке драчливости и задиристости местных жителей. Зимой, когда работ по хозяйству становилось на порядок меньше и многодетные семьи теснились в домах, у людей неизбежно накапливались злоба и раздражение, обращать которые на членов собственной семьи было не принято. Так что озорство и кулачные бои становились единственным способом разрядки.
Власть, понимая это, на подобные народные вольности, как правило, не обращала внимания. Почти все возникающие на почве «буйства» конфликты разрешались их участниками. Если же быстро помириться не удавалось, происшествия рассматривались на посадских или сельских сходах. Слабая попытка как-то повлиять на ситуацию с народным озорством прослеживается в «Домострое» — полуофициальном кодексе общественного, религиозного и семей-но-бытового поведения, появившемся в XV веке.
Его автор пишет: «Когда пригласят тебя на пир, не упивайся до страшного опьянения и не сиди допоздна, потому что во многом питии и в долгом сидении рождаются брань, и свара, и драка, а то и кровопролитие». Впрочем, рекомендациями дело и заканчивалось. За их соблюдением никто особо не следил. Власть вмешивалась лишь в том случае, если затрагивались ее интересы или же интересы дворян-помещиков.
«Озорничание» было едва ли не единственным развлечением московитов, причем как простолюдинов, так и представителей других сословий. Бояре забавлялись тем, что на улице натравливали собак на первого встречного. Любимым развлечением богатых купцов было намазать кому-нибудь лицо горчицей. Купеческие дети для потехи били прохожих кольями. Вместе с боярскими и купеческими отпрысками развлекались и будущие цари. Так, подростком Иван Грозный залезал на крыши и скидывал на головы прохожих кошек и собак. Или в компании детей знатных бояр носился на лошадях по Москве, топча прохожих и разоряя лавки.
Первым монархом, попытавшимся бороться с уличными безобразиями, был Алексей Михайлович Тишайший. Смутное время расшатало нравы простолюдинов. Патриарх Иоасаф I в 1636 году писал, что во время народных праздников «многие люди не токмо что младые, но и старые в толпе ставятся и бывают бои кулачные великие и до смертного убийства… на торжищах, и на распутиях сатанинския игры творити и в бубны бити, и в сурны ревети, и руками плескати, и плясати и иная неподобная делати».
Сам Алексей Михайлович в грамоте 1648 года сетовал, что крестьяне «прелестникам и скоморохам последствуют, и во всенощных позорищах, и на улицах, и на полях, и богомерзких и скверных песней и всяких бесовских игр слушают, и на кулачных боях между собою драку делают… накладывают на себя личины и платье скоморошеское, и меж себя, нарядя, бесовскую кобылку водят».
Чтобы как-то усмирить народ, Алексей Михайлович начал законодательно бороться с озорством. Едва ли не самая большая глава в Соборном уложении 1649 года посвящена разбору «разбойных и татиных дел». Помимо «разбойников и «татей» в ней упоминаются «лихие люди». По всей видимости, речь идет как раз о тех людях, которые «лиховали» не столько ради наживы, сколько для потехи. Для них, как и для прочих «разбойников», Соборное уложение предусматривает самые разные наказания — от отрезания ушей до смертной казни.
Суровые кары, правда, предусматривались только для «лихих» людей из низших сословий. Если, например, боярин в пьяном угаре покалечил крестьянина, то он понес бы наказание лишь в том случае, если бы это был не его крепостной. В такой ситуации он должен был возместить его владельцу все убытки.
Борьба с уличным озорством продолжалась и после смерти Алексея Михайловича. В 1686 году высочайшим указом было повсеместно запрещено любимое народное развлечение — кулачные бои. За нарушение указа «в первый привод» полагалось «бить батоги и имать приводные деньги», во второй — «бить кнутом да имать приводные деньги вдвое», в третий — «жесткое наказанье — бить кнутом и ссылать в ссылку в украйные городы на вечное житье».
Этой линии власть придерживалась до начала правления Петра I. При царе-реформаторе от настороженности, с которой его предшественники относились к народному озорству, не осталось и следа. Петр I сам был большим любителем шумных празднеств и особенно святочных «набегов» на дома вельмож. Иногда эти «шутовские» походы заканчивались совсем не шуточными выходками: «На Святки князя Белосельского за строптивость раздели нагишом и голым его гузном били куриные яйца в лохани, — писал современник царя, — а боярина Мясного надували мехами в задний проход, отчего тот вскорости и помер».
Фривольная атмосфера петровского правления привела к новому всплеску уличных беспорядков. Однако лишь когда годы спустя буйные нравы начали мешать жизни в самом центре столицы и драки стали происходить на глазах иностранных послов, власти забили тревогу. Во времена императрицы Елизаветы Петровны, в 1756 году, в центре Петербурга, у здания австрийского посольства, несколько человек устроили драку. Всех участников (а ими оказались по большей части крестьяне) удалось схватить и, сколько они ни недоумевали, их «штрафовали жестким батожьем», то есть розгами. Полиция получила строгий приказ, чтобы «впредь в высокоторжественные дни и в балы близ двора ее императорского величества кулачного бою не было».
Среди столичных возмутителей спокойствия было немало иностранцев, которые в начале XVIII века буквально наводнили Петербург. Многие из них вели себя вызывающим образом. Двое подданных французской короны после обильного возлияния начали задирать прохожих в центре Петербурга и в конце концов устроили драку. Когда же подоспевшие караульные задержали хулиганов, те стали уверять, что лишь играли. Проведя несколько дней в тюрьме главной полиции, они были отпущены потому, что, как выразился министр иностранных дел, «сие между ими бывшее произшествие большаго уважения не заслуживает».
Но в целом власти в XVIII веке продолжали относиться к уличным беспорядкам либерально, о чем свидетельствовало и то, что вновь были разрешены кулачные бои. Запрещалось их проводить только в Москве и Петербурге. Не последнюю роль в снятии запрета сыграли влиятельные дворяне — Федор Ростопчин и Алексей Орлов-Чесменский, которые тоже любили скинуть лисью шубу и полезть в самую гущу побоища. Они часто брались за организацию боев, привозя за свой счет воз с кожаными рукавицами, которые раздавались всем желающим поучаствовать.
(Я хотел бы обратить ваше внимание на стремление во все века придать кулачному бою своеобразный элемент фэйрплэй. Кожаные перчатки смягчают урон от ударов, что снижает количество травм. Здесь мы видим похвальное стремление власти не запретить кулачные бои, а сделать их менее травмоопасными.)
Вольный XVIII век закончился, когда в 1796 году на престол взошел Павел I. Новый император, известный своей любовью к дисциплине, сразу же принялся наводить порядок. Он запретил проведение всяческих вечеринок, а также стал строго следить за тем, чтобы на улицах не шумели после 10 часов вечера. Для нарушителей были предусмотрены телесные наказания. «Батожьем» Павел I «штрафовал» и дворян. Традиции отца продолжил Николай I. Он старался следить за тем, чтобы граждане на улицах городов вели себя подобающим образом. Например, в 1832 году он постановил, что «кулачные бои как забавы вредныя, вовсе запрещаются».
Период относительного уличного затишья, которое характеризовало правление Николая I и первые годы пребывания у власти Александра II, закончился в 60-х годах XIX века. Реформы Александра II, прежде всего отмена крепостного права, изменили общество. Многомиллионная масса крестьян, столетиями жившая по когда-то заведенным порядкам, оказалась предоставлена сама себе. Многие из них в поисках лучшей жизни отправились в город. Но прилично устроиться смогли далеко не все. Остальные пополнили ряды полунищего городского плебса — неквалифицированных рабочих, бедных ремесленников и просто «вольных, гулящих людей».
Стесненные условия жизни для них, в отличие от деревни, стали круглогодичными, и также всесезонными стали драки стенка на стенку и глумление над прохожими. Современник писал: «Сделайте прогулку по людным, бойким частям города: с утра до ночи там жестокая площадная ругань, какой не изобретал ни один язык на земном шаре, кроме русского, висит в воздухе и ходит в нем ходенем. Ссоры, драки и дебоширства разнообразят повседневно мирные отношения обывателей всех почти классов, и культурных и некультурных, — преимущественно же последних».
2. Предреволюционный и советский периоды
Массовые драки в городах нашли свое отражение в литературе. Лев Кассиль так описывает те времена в повести «Кондуит и Швамбрания»:
«И вот великовозрастные сыны этой степной вольницы, хуторские дикари, дюжие хлопцы, были засажены за парты Покровской гимназии, острижены «под три нуля», вписаны в кондуит, затянуты в форменные блузы.
Трудно, почти невозможно описать все, что творилось в Покровской гимназии. Дрались постоянно. Дрались парами и поклассно. Отрывали совершенно на нет полы шинелей. Ломали пальцы о чужие скулы. Дрались коньками, ранцами, свинчатками, проламывали черепа. Старшеклассники (о, эти господствующие классы!) дрались с нами, первоклассниками. Возьмут, бывало, маленьких за ноги и лупят друг друга нашими головами. Впрочем, были такие первоклассники, что от них бегали самые здоровые восьмиклассники.
Меня били редко: боялись убить. Я был очень маленький. Все-таки раза три случайно валялся без сознания.
На пустырях играли в особый «футбол» вывернутыми телеграфными столбами и тумбами. Столб надо было ногами перекатить через неприятельскую черту.
Часто столб катился по упавшим игрокам, давя их и калеча».
«В сентябре на главной аллее гимназисты затеяли с парнями драку.
Пятиклассник Ванька Махась гулял с гимназисткой. Сидящие на скамейке парни с Бережной улицы стали «зарываться».
— Эй, сизяк! Ты с нашей улицы девчонок не замай.
Махась отвел гимназистку к фонтану. Сказал:
— Я извиняюсь. Одну секунду. Я в два счета.
Потом вернулся на аллею, подошел к парню и молча ударил. Парень слетел со скамейки на проволоку, огораживающую аллею. И сейчас же вся аллея покатилась в одной общей, сплошной драке. Дрались молча, потому что на соседней аллее сидели преподаватели. Парни тоже понимали это и считали нечестным кричать и тем подводить противников.
Проходившие сторожа разняли дерущихся. Появление-Цап-Царапыча окончательно прекратило побоище».
Страсти в городской и сельской средах подогревал не только алкоголь, но и пропаганда народников и революционеров. Все более радикальная, она внушала горячим молодым людям мысль о том, что все проблемы можно решить путем насилия.
Несмотря на то, что с каждым годом количество хулиганских выходок на улицах городов росло, власть упорно не хотела видеть в этом тревожный социальный сигнал. Ее больше беспокоили интеллигенты-революционеры, чьи выходки были куда опасней для самодержавия, чем пьяный дебош в кабаке или избиение мороженщика за то, что тот отказался дать мороженое в долг. На такого рода «развлечения» смотрели сквозь пальцы: пусть народ тешится, лишь бы не убивал и не покушался на власть.
Немалое влияние на рост хулиганства оказала революция 1905 года. «Она вызвала озорников-хулиганов на улицу как своих пособников разрушения, и они, почуяв свободу в смысле свободы озорства и безнаказанности его, стали проявлять себя, как звери, вкусившие крови, открыто, во всей полноте своей порочной натуры, разными преступными выступлениями», — писал современник.
Во время революции стало очевидно, что власть не в состоянии справиться с разгулом хулиганства. Уличные «баловники, пакостники и мучители, зачинщики, запевалы и соблазненные подражатели» почувствовали безнаказанность и продолжали активно ею пользоваться и после первой революции. Официальный правительственный орган «Журнал Министерства юстиции» в 1913 году бил тревогу, рисуя мрачную картину: «Со всех концов России, от Архангельска до Ялты, от Владивостока до Петербурга, в центры летят сообщения об ужасах нового массового безмотивного преступления… Деревни охвачены ужасом, города в тревоге».
В годы перед Первой мировой войной получили повсеместное распространение хулиганские шайки. В одном Петербурге было пять крупных группировок: «владимирцы», «песковцы», «вознесенцы», «рощинцы» и «гайдовцы». Все они имели свои отличительные знаки. У «рощинцев» картуз был залихватски надвинут на левое ухо, у «гайдовцев» — на правое. У первых было красное кашне, у вторых — синее.
Эти шайки были мало похожи на те толпы голытьбы, которые бесцельно шатались по городам в конце XIX века. Их отличала строгая организация со своей иерархией, общей кассой, судом и кодексом.
Особым масштабом и жестокостью отличались разборки шпаны в столице того времени, старом Петербурге.
«Бич Петербурга начала века — хулиганы. До этого уличных безобразников в Питере именовали башибузуками, по названию турецких иррегулярных частей, знаменитых своими зверствами на Балканах. Позже появляется французское словцо «апаш». Не один из номеров «Петербургского листка» не обходился без рубрики «Проделки апашей» — так называли иногда столичных буянов по аналогии с парижскими. Термин «апаш», однако, не прижился. В обиход вошел англо-саксонский аналог — хулиган. Хулиганство — преступление, не имеющее цели: оскорбление, избиение или убийство чаще всего совершенно незнакомого человека. Сам термин к тому времени еще нов и моден. Он импортирован из викторианской Англии, где печальную славу приобрели злодейства неких братьев Hooligan.
Опасный город
Статистика преступности в Петербурге была пугающей — в 1900 году в Петербургском окружном суде в убийстве обвинялись 227 подсудимых, в разбое — 427, нанесении телесных повреждений — 1171, изнасиловании — 182, краже — 2197 подсудимых. В 1913 году перед судом предстали 794 убийцы, 1328 разбойников, 929 опасных драчунов, 338 насильников и 6073 вора. Но и на этом фоне рост хулиганства — беспричинных преступлений — поражал: за тринадцать лет число хулиганов выросло почти в четыре раза: с 2512 до 9512. В 1910 году в Петербурге (население около 2 миллионов человек) произошло 510 убийств, 989 случаев разбойного нападения, 4245 краж, 46 690 случаев мелкого хулиганства — больше, чем в какой-либо другой европейской столице. И динамика была, что называется, положительной. Число убийств, например, за первые десять лет века увеличилось в три раза, и большая часть из них была безмотивна.
К тому же из всех столиц Европы Петербург был самым пьяным городом. Недаром Достоевский хотел назвать свой ненаписанный роман из жизни Петербурга «Пьяненькие». Ежегодно в полицию попадал за пьянство каждый из 23 жителей. В Берлине — один из 315, в Париже за десять лет вытрезвлялось в полиции 1415 человек. В то же время в одной Спасской части Петербурга с 1905 по 1910 годы принудительному вытрезвлению подверглись 47 785 человек. В среднем петербуржец выпивал полтора ведра водки в год. Больше всего пили на рабочих окраинах и вокруг рынков.
В Петербурге водку продавали в сотнях казенных ренсковых погребов (распивочно и на вынос) и в не меньшем количестве трактиров с продажей крепких напитков. Самыми пьяными улицами города считались Щербаков, Апраксин и Спасский переулки, на каждом из которых выпить можно было в десятках разнообразных заведений, которые были заполнены клиентами с утра и до поздней ночи.
Еще один бич столицы — беспризорность. Множество детей использовались преступными синдикатами как сборщики милостыни, проститутки, воры. Как и сейчас, существовали целые нищенские бригады, использовавшие детей для вымогательства денег у сердобольных горожан. В Себежском уезде Витебской губернии существовал специальный нищенский промысел — целые села отправлялись в столицу вместе с детьми, чтобы зарабатывать попрошайничеством. Десятки тысяч детей на окраинах оставались на весь день без присмотра родителей. У многих не было отцов, матери работали по тогдашним правилам по 10–12 часов на фабриках, в прачечных или в услужении.
В начале века на заводах начинают появляться поточные линии, при которых квалификация рабочего не играет той роли, что раньше. Поэтому все больше женщин находят места в промышленности. В результате семьи на Выборгской стороне, за Невской и Нарвской заставами, где работают оба родителя, были уже не редкость.
Наконец, особый отряд беспризорников составляли ремесленные ученики, «мальчики» из трактиров, портняжных мастерских, парикмахерских. Не выдержав издевательства подмастерьев и рукоприкладства хозяев, они бежали на улицу, а в деревню, откуда они были родом, вернуться не могли или не желали.
Городские власти создавали для беспризорников приюты и детские дома, но население Петербурга увеличивалось слишком быстро (за первые пятнадцать лет XX века — с полутора миллионов до двух), чтобы проблема беспризорности, детской преступности и нищенства могла быть эффективно решена.
Насилие в молодежной среде, особенно на окраинах, было нормой. Вся повседневная жизнь промышленного рабочего с детства проходила в драках. Охтинские плотники дрались с крючниками Калашниковской пристани, солдатами, фабричными стеклянного и фарфорового заводов; на Невской заставе село Александрово билось с Фарфоровским; на Выборгской стороне рабочие меднопрокатного и патронного заводов регулярно молотили друг друга и ближайших деревенских сверстников; за Нарвской заставой «балтийская» сторона враждовала с «петербургской». Любимым зрелищем обитателей Семенцов и Рот были драки извозчиков со столярами на Измайловском проспекте. Большим событием в Ротах стали похороны знаменитейшего бойца — Мишки-Пузыря. На другом берегу Обводного канала были популярны бои на «трех бревнышках». Основное занятие тогдашних путиловцев, по словам мемуариста, — «заливка несладкой жизни» и драки. Кулачные бои здесь шли улица на улицу в районе Горячего поля и на даче Лаутеровой.
Обычное сообщение «Петербургского листка» за 1903 год: «Между молодежью Большой Охты и Песков уже давно существует вражда, постоянно происходят драки. Охтинская молодежь отправляется в город не иначе как группами. 12 января в воскресенье на Большой Охте раздался крик: "Братцы, песковские пришли на Охту, наших бьют!" Толпа охтинцев бросилась на выручку нескольким парням, которые подверглись нападению сорока песковских».
Уличное насилие переносилось и на производство. Избиение заводского мастера считалось своеобразным лихачеством, необходимым элементом досуга рабочей молодежи: «Несколько человек внезапно хватали виновника недовольства, на голову его надевали мешок с суриком или с сажей… и с шумом и гамом вывозили за ворота завода». Рабочий Ижорского завода с гордостью вспоминал в 1920-е годы: «Мы, молодежь, били старших. Рабочие били мастеров, купали их в одежде в речке Ижора. При неполадке в заводской лавке разбивали стекла, били уполномоченных, устраивали обструкцию, бросали в ораторов стулья. Вмешивался полицейский — били и его». Да и вообще, «избить или даже убить полицейского считалось подвигом». После демонстраций, разогнанных полицией, естественно было заявление рабочих городовым, которые жили с ними в одном доме: «Если вы не уедете отсюда, то мы вас убьем».
Основной контингент хулиганов выходил из молодых людей, не обремененных ежедневной работой, как бы сказали сейчас, «до армии» — учеников в ремесленных мастерских, фабричных, не слишком дороживших местом у станка, гимназистов, выгнанных за пороки из гимназии. Заводилами были ребята городские, родившиеся в Петербурге. Участие в банде — способ самореализации молодежи в обществе, которому нет до нее дела и в котором нет для нее места. Банда дает подростку защиту, чувство принадлежности к некоей общности, возможность заявить о себе брутальным образом. В Петербурге Серебряного века бесприютных и фактически беспризорных юношей были десятки тысяч.
Заломанные фуражки-московки, красные фуфайки, брюки, вправленные в высокие сапоги с перебором, папироски, свисающие с нижней губы, наглый вид. Внимательнейшее отношение к внешности — челочка в виде свиного хвостика спадает на лоб, при себе всегда расческа и зеркальце. В кармане — финский нож и гиря, заменяющая кастет. Цвет кашне указывает на принадлежность к той или иной банде. Все давало понять многоопытным петербуржцам — перед ними сборище хулиганов, лучше держаться подальше.
Первопроходцы с Петроградской
Питерские тинейджеры сбивались в молодежные преступные группировки, контролировавшие целые районы. Самыми старыми и известными из них были «Роща» и «Гайда». Чуть позже появились «Колтовские». Все эти банды возникли на Петербургской стороне — районе, где в 1900-е годы шло непрерывное строительство и деревянная застройка соседствовала с фешенебельными шестиэтажными доходными домами, заселявшимися тогдашним средним классом. Население Петербургской стороны быстро менялось — в деревянных домиках с мезонинами доживали свое семейства мелких чиновников, торговцев с Ситного рынка. Ближе к Невкам селились рабочие с местных фабрик и заводов — Дюфлона, Семенова, Тюдора. Жилые массивы переходили в рощи, капустные поля, заброшенные сады бывших роскошных дач. Наконец необычайные возможности для потайной жизни давали Петровский и Александровский парки. В этом последнем располагался Народный дом с его дешевой антрепризой, аттракционами и танцульками.
Рощинские и гайдовские чувствовали себя хозяевами на Большом проспекте Петербургской стороны и прилегающих к нему улочках. Они жестоко расправлялись со сверстниками-чужаками, случайно забредшими в чужую часть города. Заметив идущих девушек, хулиган бросался с разбега между ними и хрюкал по-свинячьи или мяукал по-кошачьи. Зимой они буквально сбивали прохожих снежками. Взрослые буяны и подростки приставали к проходящим, особенно к дамам, вырывали ленточки из кос гимназисток, чтобы дарить их потом своим возлюбленным. Ночью по Большому ходить не решался никто — хулиганы могли безнаказанно избить, ограбить, надругаться. А стоило городовому сделать хотя бы шаг по направлению к рощинцу или гайдовцу, они мгновенно улетучивались через проходные дворы.
Вскоре хулиганские банды появились и в других районах города. Рощинцы и гайдовцы роптали: новички, говоря нынешним языком, совершенно «отмороженные», живут не «по понятиям». По словам родоначальников питерского хулиганства, ножи и гири они применяли только в стычках с соперничающими группировками, не промышляли сутенерством, а вот те, кто пришел им на смену, были горазды на любое беспричинное преступление и использовали своих возлюбленных как товар.
Действительно, после 1905 года хулиганство охватило весь Петербург. Главными местами для прогулок хулиганов считались Вознесенский проспект, Садовая за Сенным рынком, Фонтанка, Шлиссельбургский проспект, район Нарвских ворот, Пески, Лиговка и особенно Холмуши — район нынешнего клуба «Грибоедов».
В любом мегаполисе мира есть так называемая красная или фронтовая зона. Она примыкает к крупным транспортным узлам, расположена невдалеке от центра. Здесь кончается район банков и офисов, дорогих магазинов и ресторанов. Зажиточные горожане предпочитают селиться от нее подальше. Но и рабочий класс здесь редок — фабричные окраины в стороне от красной зоны. В этом квартале селятся люди без корней — случайный, наплывной, рисковый народ. Тут сомнительные бары, дешевые гостиницы, воровские малины, притоны наркоманов. Путеводители советуют обходить это место стороной. Такими были нью-йоркская Гринич-вилледж, берлинский Кройцбург, одесская Молдаванка, московская Марьина Роща. В Питере фронтовыми зонами с середины прошлого века считались Лиговка at large от Коломенской и Боровской до рельсового пути Николаевской железной дороги, от Невского проспекта до Волкова кладбища, периферия Петроградской стороны и Васильевского острова, Выборгская сторона.
Мне приходилось бывать в подобных районах в разных уголках нашей страны — серые лютые лица с безнадегой в глазах, обшарпанные стены, разбитые улочки, без ножа в кармане на улицу выходить не рекомендуется. Время идет и такие места меняют лишь названия и географическое положение, сохраняя свою атмосферу. Думаю, человечеству не скоро удасться избавится от подобных зон. Но продолжу о хулиганах в Питере.
«Васинские»
Население Петербурга в 10-е годы растет с необычайной скоростью. Темпы жилищного строительства не поспевают за количеством потенциальных новоселов. В то же время Питер не Рио-де-Жанейро, никакие бидонвилли в нем появиться не могли, на территории столицы любые здания возводились с разрешения строительного отдела городской управы.
В результате городские бродяги и деклассированные элементы жили на двух огромных городских свалках — Горячем поле напротив Новодевичьего монастыря и поле Гаванском, находившемся на месте нынешнего Дворца культуры им. Кирова. Полиция исправно пыталась выкорчевать бродяг, как говорили тогда, персонажей, достойных пера Максима Горького, из их шалашей и нор; для этого нередко использовались любимцы публики полицейские собаки Атлет и Ахилл, специально для этого натренированные. На Гаванском поле городовые однажды обнаружили пожилого оборванца, бывшего чиновника, который ежедневно проводил там ночи, ловко закапывая себя в мусор. В канаве с мусором около Крестовского моста собаки разыскали убежище двух странных субъектов, которые сказали, что они внуки дедушки с Луны, и отказались от малейших объяснений.
Все эти оригинальные горожане доставлялись в сыскное отделение для удостоверения личностей через антропометрическое бюро.
Типичная история с Васильевского острова. В конце июня 1913 года в районе Гаванского поля двое хулиганов — Иван Веселов, 21 год, и Николай Щербаков, 22 года, — встретили рабочего Карла Рыймуса, находившегося в состоянии глубокого алкогольного опьянения. Рыймус был прилично одет — на нем были две сорочки, пиджак и сапоги. Он возвращался мимо злосчастного Гаванского поля домой. Веселов и Щербаков, приметив его, уговорили продать одну сорочку, а вырученные деньги пропить. Рыймус легко согласился. Сорочку продали за 50 копеек, выпили вместе, после чего пролетарий заснул.
Бродягам стало жалко, что пропадают остальные части костюма Рыймуса, и они проломили ему голову булыжником. Выяснилось, что сапоги продать нельзя — они были дырявые, сорочку забрызгали кровью, а вот за пиджак выручили 1 рубль 50 копеек, которые пропили с местными чудовищными проститутками.
Вокзальные бомжи из современных хроник словно перекочевали в наше время с этих страниц; сразу вспоминается глумный сюжет — черная пародия на современную криминальную хронику. «Нелегкая профессия репортера привела меня сегодня в областную психиатрическую лечебницу, где в условиях строгой изоляции содержится 10-летняя Настя Камушкина, которая год назад выколола всей своей семье глаза остро заточенным циркулем и посадила на цепь в ванной. Затем вместе со своим новым 42-летним сожителем, бомжом Митей, она устроила у себя дома платный притон для проведения садо-мазохистских оргий. До зимы из родственников Насти дожил лишь маленький братик Петя. Приложенные к уголовному делу фотографии из морга показываются на телевидении впервые: посмотрите на эти обезображенные тела!»
Антураж меняется, люди все те же. Но продолжим.
Дело Рыймуса было раскрыто главой петербургской сыскной полиции Владимиром Филипповым за один день. Но оно представляло собой лишь эпизод в той вакханалии насилия, которое происходило ежедневно на Васильевском острове, где издавна противостояли друг другу молодые люди с Голодая — «железноводские» и собственно «васинские». Смоленка считалась границей зон влияния и переходить ее не рекомендовалось. «Железноводские», возглавляемые Васькой Черным, резали «васинских», как только те оказывались на их территории — севернее Малого проспекта Васильевского острова. Самим же «железноводским» было смертельно опасно заходить в Соловьевский садик, где собирались «васинские» во главе с Колькой Ногой.
У Народного дома
3 октября 1910 года на Собачьей аллейке Петровского парка собралось несколько десятков подростков и молодых людей, при появлении которых гуляющих с собаками словно сдуло ветром. Сходбище хулиганов на Петровском острове было необычным. Здесь присутствовали участники и главари обеих василеостровских банд, обычно находившихся в смертельном соперничестве. Сейчас обе банды пересекли Тучков мост и перешли на Петербургскую сторону — в вотчину «ждановских», «рощинских» и «дворянских». В другой раз они бы за это жестоко поплатились. За полгода до встречи «ждановец» застрелил «васинского» у Медного всадника. Но сегодня «Роща» и «ждановские» принимали посланцев василеостровских банд для важного разговора.
Между хулиганами существовало соглашение, согласно которому Александровский парк вокруг Народного дома императора Николая II был своего рода нейтральной территорией. Здесь можно было бить и резать гуляющих, приставать к девицам, привлеченным в Народный дом танцами, кинематографом и дешевыми представлениями, но друг с другом сражаться было не принято. Украденное продавали скупщикам, а деньги пропивали с девицами в гостинице для приходящих «Россия» на углу Большого и Шамшевой. «Дворянские» нарушили эту идиллию, порезав Ваньку Котла — «васинского» хулигана. Решено было двинуться в Народный дом, а оттуда на Троицкую аллею и раз и навсегда научить «дворянских» хорошим манерам.
У Народного дома было, как всегда, много народа. Двери вот-вот должны были открыться, и у входа стояла огромная толпа девиц и молодых людей. Среди них были и два рядовых команды военной электротехнической школы Волков и Блоцкий. Четверо «железноводских» оказались рядом с ними. 19-летний Казаков — вожак банды по кличке Васька Черный — в толкучке залез Волкову в карман. Это заметил второй солдат, Блоцкий, и, сказав товарищу «Внимание налево», схватил Ваську Черного за руку. Тогда другие хулиганы начали кричать: «Товарищи, Ваську Черного солдат схватил. Надо выручать». Семнадцатилетний Аксенов достал кинжал и ударил Волкова в шею, перерезав ему сонную артерию. Со словами «Дышать нечем» солдат умер на месте. «Железноводские» бросились врассыпную.
Хотя жертвами хулиганов и прежде становились невинные люди, но, как правило, они убивали себе подобных. Убийство солдата всколыхнуло Петербург. Началась облава на хулиганов по всей столице. В полицейских обходах пригородов и трущоб принимали участие собаки из полицейского питомника. Собак спускали в нежилые помещения, на дачи, стога сена и другие места,
26 ноября убийц судили. По делу шли четверо подсудимых: старшему — 19, младшему — 17. Выяснилось, что, узнав о гибели Волкова из газет, Аксенов сказал приятелям: «Убил, ну и ладно». Аксенова приговорили к повешению, остальные получили разные сроки каторги. Васька Черный отбыл свои полтора года каторги, вернулся в Петербург, чтобы быть зарезанным «васинскими» 5 августа 1912 года.
Неудивительно, что в революционные дни февраля 1917 года хулиганствующие толпы молодежи играли далеко не последнюю роль. Они уже привыкли чувствовать себя вольготно.
Насилия в годы гражданской войны было настолько много, что на некоторое время уличное насилие отодвинулось на задний план.
Но уже в середине 20-х годов прошлого века Сибирь наряду с волной пьянства захлестнула и волна хулиганства, особенно в сельской местности. Некоторые не видели в этом ничего плохого — обычное бытовое явление: раньше в деревнях пили и хулиганили, хулиганят и теперь. Другие, наоборот, видя, что хулиганство приобретает громадные размеры, возводили его в разряд «социальной опасности, грозящей подрывом авторитета низовых советских аппаратов и судебно-карательных органов».
Поделиться книгой: