Помоги проекту - поделись книгой:
Все это выглядит так, как будто драки возникали без причины или наличие причины не было обязательным: достаточно было повода, и традиция предоставляла специальные средства провокации.
Однако, в песнях «под драку» все-таки указывается причина, и всегда одна и та же: «из-за девушек»:
Заметим, что действительно «из-за девушки» в данном случае дрался, может быть, лишь тот, кто за ней ухаживал (как правило, атаман деревенской кампании). Другие ввязывались в дело потому что «наших бьют» или вообще не понимая, что происходит — «улица узкая!». Сами рассказчики, объясняя, что дрались «из-за девушек», тут же оговаривались, что на самом деле не это было причиной. Скорее, по традиции, «отцы наши так делали» и т. п.
В воспоминаниях фигурировал еще один сигнал (повод или причина?), инициировавший драки: защита детей. Причем детей этих порой специально подсылали к парню из чужой деревни. Житель Курской области приводит пример: парень из чужой деревни остается с девушкой посидеть, поговорить. Местные парни недовольны и «даже могут — ну, чтобы вот это — драку завести, — может, каких-то пацанов подошлют. Оне там начнуть, знаете, что-нибудь шалить, ну жених вроде — от невесты вроде надо как-то отогнать (они шутят над невестой, над ними). Ну, он за ними — вроде там что-то — их пугнуть. А тут местные сразу: "Ты что обижаешь наших детей, всё!" — и пошла тут… Ну, кто сильнее, тот тому и вообще… тот того и наколотит».
В псковско-новгородском сценарии этот момент еще более разработан. Парни специально подпаивали подростков лет 10 и пускали их на гулянии впереди своей партии. Те кривлялись, сквернословили, делали непристойные жесты, задевали встречных парней из чужой компании — это называлось ломаться, подлезать, а сами подростки назывались ломальщики или хайки. Их роль, как и все прочие в драке, прописана в мужских песнях:
Трудно не заметить, что объяснения типа «за девушек» или «за наших детей» — это не указание настоящей причины драк, а способ их оправдания.
Тот же мотив выдвигают в качестве обоснования и былинные богатыри, побивая супостатов и срубая головы змеям:
Всячески подчеркивается угроза, которую представлял Соловей для «женщин и детей», — чем и оправдываются насильственные действия по отношению к нему. Причем обещания врага прекратить подобные злодеяния служат достаточным поводом отказаться от применения силы:
Василий Буслаев (в одной из записей былины) вызывает на бой новгородцев, чтобы отомстить за оскорбление, нанесенное на пиру его матери. В другой записи былины новгородцы решают убить Василия за то, что:
Аналогичная формула узаконивания насилия просматривается и в «фольклоре красноармейцев» периода гражданской войны начала XX века:
(запись была сделана на Украине).
Отечественная война (1941–1945 годов) также изображается в деревенском фольклоре как помеха нормальному осуществлению репродуктивных ролей:
Распроклятая Германия затеяла войну. Взяли милого в солдатики — оставили одну! Ой, девочки, война, война, зашумели ёлочки, Прилетели самолеты — улетели дролечки! Много лесу на угоре, много вересиночек. Из-за проклятого фашиста много сиротиночек.
Итак, традиция санкционирует лишь насилие, осуществляемое в интересах и по сигналу из прокреативной сферы, тем самым программируя сцепление этих двух сфер.
Уже на примере праздничных драк мы могли наблюдать разделение сфер насилия и воспроизводства. По обычаю в этих драках участвует неженатая молодежь: «Всё до армии, — объясняет житель с. Пинаевы Горки (в Новгородской обл.), сам бывший атаман деревенских компаний. — После армии — уже нет: уже думали о семейной жизни. Всерьёз с девушкой знакомимся. А женатые уже не дрались — уже дети». Так формулируется норма. Участие женатых мужчин в драках случалось, но воспринималось как факт исключительный, и это участие осуждалось и сдерживалось. «Женатые не дрались, — замечает рассказчик, — только поддерживали. Да хотел холостого парня ударить, а попал в женатого… Бабы плакали: две дочки остались…» Случаи убийства или увечья женатых мужчин десятилетиями хранились в памяти жителей, приобретая стереотипно-фольклорную форму и назидательно-осуждающий смысл. Мотивировка — «у них дети»: иными словами, заведя детей и беря на себя ответственность за них, человек устранялся из сферы насилия.
Зато молодежь, вступая в возраст драк, демонстрировала символический разрыв с матерью. В песнях «под драку» отрицается даже сам факт их рождения от женщины:
Приобщение к компании дерущихся парней осознается подростком в терминах нарушения материнских запретов (в том числе на сквернословие). Напомним песню ломальщиков — подростков, которые ломались, кривлялись, сквернословили, рыли ножом землю и подлезали к встречным парням, провоцируя драку:
Подобные выходки и другие «бесчинства» гуляющих парней, по-видимому, были обычны и в конце XIX столетия, во всяком случае, в сообщениях с мест систематически упоминаются «вымогательство и отнятие денег на покупку вина, разбитие стекол, поломка изгородей, поджоги стогов сена и хлебных скирд.». Парни смеются над детскими забавами, демонстративно оскорбляют женщин (в том числе своих матерей) — тем самым обозначая отстранение от всей области воспроизводства («женщин и детей»). Зона насилия, куда они вступают, тем самым, отделяется от этой сферы.
Таким образом, праздничные драки — не только обучение технике и этике силовых действий, но и испытание на способность подчинять их общественному контролю.
Чем обычно заканчивались праздничные драки? Ожидаемые варианты (например в псковско-новгородском регионе) зафиксированы в уже упоминавшихся песнях «под драку». В них чаще всего упоминаются три возможных исхода драки:
а) Гибель, убийство кого-либо из участников:
По-видимому, гибель в драке рассматривалась как ожидаемый исход, с которым участники готовы были смириться:
По воспоминаниям участников драк, во времена их молодости (в предвоенный период — к 30 — началу 40-х гг.), из каждого возраста погибало примерно 1–3 человека (это считалось в пределах нормы).
б) Увечье и снижение брачной привлекательности — более частый вариант исхода. Раны, полученные в драке, считались престижными, свидетельствуя о боевом духе и бесстрашии, — как знаки молодецкой жизненной силы:
Чаще всего в песнях «под драку», пословицах и воспоминаниях наших информантов упоминаются ранения в голову, куда обычно и целились дерущиеся. Ранение в голову, кровь на голове воспринимались как сигнал к окончанию драки. Ударить в грудь — в душу — считалось излишней жестокостью; целились чаще в голову, в зуб, в лицо: «Бьют-то всегда по голове. И сейчас бьют-то все в лицо, а не в грудь…». Все это вполне могло привести и вело к увечьям, в первую очередь не физического, а психического и эстетического плана. Были специальные приемы и орудия, нацеленные на нанесение максимального эстетического ущерба. В Печорском районе Псковской области использовали в драках холщовый мешочек с песком; раскрутив его, целились противнику в глаз, причем своеобразный шик требовал, чтобы выбитый глаз повис на мешочке.
К сожалению, в современных уличных разборках также часто используется подобное оружие, заточенное под увечье противника… Нравы в чем-то смягчились? может быть. у нас за шик такие вещи точно не почитались в моем родном спальном районе. У нас шиком было ударом ноги в голову вырубить противника в стиле героев боевиков ©. Я даже вертушки специально делать учился. Так они мне, правда, ни разу в жизни и не пригодились.
В результате такого рода приемов человек в значительной мере теряет брачную привлекательность, сохраняя, в то же время физическую силу (т. е. сохраняясь как трудовая и боевая единица). Тот же эффект имели и привязанные на веревке или резинке шайбы, обрезки резиновой трубы со свинцовым утяжелителем на конце и т. п. орудия, которыми размахивали дерущиеся.
в) Арест и заключение кого-либо из участников в тюрьму:
Общий итог деревенских драк — отсев части потенциальных женихов: из числа живущих (гибель), из сообщества (заключение) и, во всяком случае, с брачного рынка.
Действительно, получившие увечье, а тем более отсидевшие в значительной степени утрачивали брачную привлекательность (в первую очередь с точки зрения матерей потенциальных невест, которые внимательно наблюдали за гуляющей молодежью; именно они, как правило, играли основную роль в организации брачных пар). Эти люди (т. е. увечные и отсидевшие) могли вступить в брак в последнюю очередь — только в случае значительного превышения числа невест над числом женихов, да и то за них шли невесты в чем-то ущербные. Иными словами, результатом праздничных драк было затруднение для части молодых людей доступа в сферу воспроизводства, а то и вовсе выключение из этой сферы. Оставшиеся без женихов девушки, как правило, выходили замуж в дальние деревни.
Таким образом, предбрачный отсев части мужской молодежи был средством регуляции численности брачных пар в данной локальной группе (приходе, волости, в пределах которых обычно проходили гуляния) или точнее — популяции. Масштабы отсева варьировались (в зависимости от численности данной молодежной когорты): в XIX в. в качестве основного орудия называют деревянные трёстки.
Деревенские парни заказывали или сами делали в кузнице трёстки — заостренные с одного конца, загнутые с другого орудия из металлических прутьев (или зубьев брошенной колхозной бороны). Эти трёстки, заметим, играли роль знаков их предбрачного статуса во время деревенских гуляний. С этими трёстками парни выходили биться стенка на стенку с парнями из других деревень (с других улиц, концов села). Если учесть, что праздничные драки играли роль мужской инициации, то кузнец, изготавливавший (или наблюдавший за изготовлением) трёстки, выступал в роли инициатора.
Это оружие было скорее символическим, но уже в начале XX века (демографический взрыв!) отмечают ужесточение драк: появление перчаток с утяжелителями, разного рода кастетов, дубин и т. п.; трёстки становятся металлическими: упоминаются также использование ножей и огнестрельного (после гражданской войны) оружия.
В настоящее время в нашей деревне драки крайне редки, единичны. Увечий избегают. Местные жители объясняют это тем что «некому драться-то», «молодежи нет» — т. е. снижением численности молодежных когорт.
Да и с учетом демографической ямы, русские должны бережно относиться друг к другу. Я за это всей душой.
Основной механизм блокирования насилия: вмешиваются девушки и растаскивают дерущихся. Сигналом к растаскиванию служили ситуации, определяемые (в фольклоре и описаниях драк) следующими формулами: в луже крови лежи; голова проломана; ножики сверкают — т. е. связанные с реальной опасностью для жизни. Для парней это был, пожалуй, единственный способ уйти из драки — не только по морально-престижным соображениям. Когда уводит девушка, в этом не было позора, в отличие от самостоятельного бегства. Убежать с поля боя было во многих случаях просто невозможно, опасно отделяться от своей компании: «Убяжать — дак: сзади палкой бьют — а девушку-то не ударят палкой! Вы будете разнимать — ребята не ударят. Они могут парня убить — а ты уже закрываешь яго. Вот и… и тебя не ударят». В большинстве своем парни подчинялись и уходили с девушками. Но были и такие, кто, оттолкнув их, продолжали драться. После двух-трех неудачных попыток таких уже больше не растаскивали. За ними устанавливалась репутация «дурных», которым «море по колено».
Эти люди оказывались вне защиты от возможных трагических последствий. Им уже не уйти от драки, они вынуждены биться до последнего. Именно такие люди, вероятнее всего, становились атаманами — вожаками деревенских драчунов. Действительно, когда рассказывали, по каким признакам выделяется атаман, называли чаще всего два: он никогда не уйдет или уйдет последним с поля битвы, и — он заводной, шустрый, смелый, «ему море по колено»: «Атаман в деревне был — кто побядовее. Все равны не были, за им и тянутся. Наверное, храбрый. Вот они и такие маленькие есть — но до чего бедовые! Потому что у яго что в руках — он тым и шлепнет. Он могет и ножиком швырнуть! Не гляди, что он маленькой!»
Любопытно, что довольно часто в песнях и воспоминаниях обращают внимание на маленький рост атамана. Не с этим ли было связано отсутствие у него надежды на заступницу и, соответственно, он до последнего оставался в драке, надеясь только на свою «бядовость» и, как пелось в песне, на кинжал? Для таких бедовых опасность отсева наиболее вероятна.
Именно для атамана наиболее вероятна элиминация. В песнях «под драку» один из постоянных — мотив гибели атамана:
Атаман первый попадал под суд в случае тяжелой травмы или убийства кого-либо из противоположной партии. Если участие других в убийстве еще требовалось подтвердить, что затруднительно в общей свалке, то для атамана оно очевидно из-за его репутации.
Атаману первому грозило и снижение брачного статуса, привлекательности как будущего мужа (опять-таки, в глазах не только девиц, но и их матерей, что еще важнее). «Когда гуляешь с парнем, — поучали матери девиц в селе Пинаевы Горки на Новгородчине, — если он характер будет показывать, — расходись в стороны». А то, говорят, «он ей девкой фонари поставит». Над такими девушками (допускавшими по отношению к себе насилие — битыми) смеялись, считая их ущербными:
Устойчиво держится убеждение, что если парнем был «задира, атаман», то и женатый будет драться. Боялись, что будет бить жену или вмешается в какую-нибудь драку и будет убит, изувечен — семья лишится кормильца… Поэтому и говорят, что «еще в парнях можно характер вызнать; мужика надо по характеру выбирать». Не последнюю роль в этом выборе играло поведение парня во время праздничных драк, как своего рода испытания на драчливость и управляемость. С одной стороны — на способность защитить семью, с другой — на способность сдерживать агрессию и, прежде всего, по сигналам, исходящим из женского сообщества. Наименее управляемые, получая репутацию «дурных», проигрывали в девичьих глазах:
— пел голубоглазый пинаевогорский атаман.
Итак, праздничные драки являлись формой передачи мужской молодежи прав и навыков насильственного поведения, а также его этических норм и ограничений.
Сигналы к использованию силы, а также блокирующие его, происходили из женского сообщества. Только такое насилие, которое могли остановить женщины, признавалось допустимым. Иными словами, стереотипы насильственного поведения передавались вместе с механизмами его контроля из сферы воспроизводства жизни.
Поэтому праздничные драки играли еще и роль испытания мужской молодежи на способность подчинять насильственное поведение этому контролю. Это было своего рода негласным условием доступа к силе и, с другой стороны, к репродуктивной деятельности. Неуправляемым («дурным») доступ в прокреативную сферу был затруднен; зато для них наиболее высока была вероятность выключения из сферы воспроизводства, деревенского сообщества и жизни.
Интересно рассмотреть технику нанесения ударов и особенности повреждений, наиболее характерных для уличных драк того времени.
Эх, куда бы мне ударить…
Характер ударов и полученные в махачах повреждения нашли отражение в фольклорных песнях «под драку» — своего рода задиристых куплетов, вроде частушек, которые во время гуляний пели под гармонь деревенские парни.
Эти куплеты предшествовали драке и подстрекали к ней, поддразнивая и разогревая соперников. В песнях «под драку» подробно расписаны сценарий столкновения и роли его участников (атаман, его товарищи, подростки-заводилы и гармонист). Есть там и описания ранений и повреждений, полученных в драках. Чаще всего в традиционном фольклоре упоминаются удары по голове. А. Грунтовский сделал подборку аналогичных песен из периодических изданий начала XX в. и собственных полевых записей; тексты происходят из Ярославской, Тверской, Олонецкой, Архангельской губерний и Псковско-Новгородского региона. Раны упоминаются в 60 текстах. Из них в 30 — раны в голову, 7 — в лицо (в «морду», глаз, ухо и зубы), 1 — в горло, 5 ранений в грудь, 2 в живот, 9 без точной локализации (но характерны мотивы разъятия тела: «Нас избили, изорвали», «Пусть меня побьют, порежут, На капусту иссекут»). Таким образом, из 51 точно локализованного удара 37 (если суммировать удары в лицо и в голову) — по голове. В записях, сделанных в Псковско-Новгородском регионе, также чаще всего упоминаются повреждения головы.
Удары по голове часто фигурируют в дискурсе различных субкультур. Описывая армейскую дедовщину, бывший солдат (служил в Ленинградской области в 1995–98 гг.) характеризует первый год службы следующей фразой: «Регулярно получаешь по голове, рыпнуться не можешь — не имеешь права». В одной из частей на Украине (где обычаи немногим отличаются от российских) удар по лбу называется «дать лося»: солдат ставит передо лбом ладони, изображая лосиные рога, в которые и бьет его «дед». Удар в лоб и здесь имеет ярко выраженный поучительный смысл: используется старослужащими как наказание солдат-первогодков за мелкие нарушения правил дедовщины. Есть еще разновидность — музыкальный лось. «Если "дед" говорит: "Ставь музыкального лося!", то "дух" должен развести руки в разные стороны, и медленно подводя их ко лбу напевать "вдруг, как в сказке, скрипнула дверь" (здесь руки должны уже быть у лба), следует удар, и далее нужно так же медленно развести руки обратно, напевая "всё мне ясно стало теперь"». Одно из тюремных наказаний — тубарь: «бьют табуреткой, стараясь угодить по черепу».
В сборнике пословиц В. И. Даля довольно большая подборка высказываний о драках. В них в качестве объекта силового воздействия чаще всего упоминаются голова, волосы и борода, глаз, ухо, зубы, «рыло», щека, бока. Опять-таки безусловное лидерство принадлежит голове с ее отдельными частями. «Бьют-то всегда по голове, — поясняет мне бывший активный участник деревенских драк. — И сейчас бьют-то все в лицо, а не в грудь. Бывает, со зла и ножом порежут. Но это редко бывало. Обычно зуб выбьют или голову проломят».
Говорит ли все это, что на самом деле били преимущественно в голову (лицо)?
На мой взгляд, скорее — о том, что удары в голову и ее ранения наиболее значимы, а потому в большей степени артикулировались (и, следовательно, регламентировались) культурой.
Это связано с несколькими обстоятельствами, подчеркиваемыми в текстах (рассказах, пословицах и песнях о драках). Первое — их опасность. Удары в голову часто упоминаются как причина смерти и убийства, зачастую непреднамеренного. «У нас в Успеньё задрались, — рассказывает об одном случае неосторожного убийства в драке житель д. Хутор Старорусского р-на Новгородской обл. — И вот женатый мужчина схватил ось тележную да хотел холостого парня ударить, а попал в женатого. И прям в темя…».
По пословице: «Головой кончаться — смертью венчаться». С этим, вероятно, связано и второе обстоятельство — это значение повреждений головы как сигнала к прекращению драки. Их участники рассказывали, когда драку следует прекращать. «Ну там, когда сурьезно кого-то поранят, то старались разбежаться. Потом уже вмешиваются взрослые… Ну, как кому-то там голову, знаете, прошибли. Ну, сурьезные травмы» (Псковская обл., Порховский р-н).
Но почему все-таки в голову? Сразу напрашивается основной мотив: дать в лоб, чтобы дать ума. Ложкой по лбу отцы били детей за нарушение застольного этикета. Матери в воспитательных целях таскали детей за волосы или несильно били по лбу; правда, традиция пыталась ограничить последний способ «поучения» поверьем, что каждый раз, когда мать ударит ребенка по голове, он становится «на мачинку» (маковое зернышко) ниже — поэтому упрямые будто бы малорослы.
Любопытно рассмотреть семантику ударов по голове в фольклоре деревенских драк, где этот мотив особенно распространен. Обратим внимание, какой была пострадавшая головушка до того, как ее проломили в драке: «Виноватые пришодчи — будем головы ломать»; «Эх, гуляй, гуляй, головушка, Покуда не убитая»; «Расколота, разбита Моя буйна голова». Эта головушка буйная, виновная, забубенная и проч. Удар по голове прекращает буйство, гулянье и прочие безрассудства — антисоциальные действия ее обладателя и всей его компании. Кроме того, он отменяет вину, а в некоторых случаях отшибает память или на время ее блокирует, по пословице: «По голове не бей, загвоздишь память». Иными словами, отменяется антисоциальное прошлое. Что происходит после этого? Имеется несколько вариантов: если герой не гибнет (а в героических песнях он обычно гибнет не от удара в голову, а от пули или кинжала, вонзившихся ему в грудь), то возможны два варианта. Первый — «просветление»: у него из глаз сыплются искры, звезды, а под глазами разгораются фонари. Второй вариант — любовный: герой предлагает девушке, реже — матери, пересчитать раны на его голове; девушка при этом плачет голосом (т. е. с причитаниями) и перевязывает раны своим платком; иными словами, происходит социальная адаптация героя. В обоих случаях после удара в голову ее обладатель «умнеет» (социализируется), прекращая буйство и расширяя свое социальное окружение. Прежняя беспутная жизнь забывается. Опять проступает основное значение — «дать ума» (я говорю, конечно, о мифологическом значении, а не физиологических последствиях).
Удары по голове и лицу характерны и для столкновений между городскими молодежными группировками.
Часто в описании драк фигурируют глаза, уши — органы, обеспечивающие связь с внешним миром, каналы коммуникации. Обычные угрозы перед дракой: дам в глаз, в ухо. В фольклоре фигурируют формы насилия, пресекающие коммуникацию, например, «бебики потушить» (т. е. выколоть глаза — крим.). В практике деревенских драк в Печерском районе Псковской области отмечено применение в качестве орудия тяжелого мешочка с песком. Мешочек раскручивался так, чтобы выбитый им глаз противника повис бы на нем, о чем я уже писал ранее. Повреждение или потеря глаза — уродующее воздействие, цель которого — ограничение коммуникативных возможностей человека. Это значение хорошо видно в песне «под драку»:
В том же ряду уродующих/отчуждающих практик отметим и повреждения ушей. Наказание обидчика или врага путем отрезания уха фигурирует в армейском, криминально-тюремном дискурсе, а также в фольклоре скинхедов. Скинхеды в Петербурге и воины в горячих точках утверждают, будто отрезали уши у врагов иной национальности. Вор в законе, смотрящий в Альметьевской зоне, по рассказам местных обитателей, отрезал уши нарушителям тюремных законов и заставил их съесть в наказание за то, что те побили другого заключенного, принадлежащего к касте воров. Этот популярный способ фигурирует даже в фольклоре политиков право-либерального направления, правда, только как угроза. В их среде ходила байка о том, как известная деятельница Демократического Союза накануне митинга заявила, что «если понадобится, откусит ухо омоновцу», после чего «стражи порядка появились в шлемах».
Вполне традиционно упоминание в описаниях драк волос и бороды, которые, собственно, и «драли» друг другу участники, ср. наименования народных забав и наказаний: задать чесу, задать трепку, таску; волосная расправа, волосянка. В народных представлениях волосы символизировали связь, объединение. В драке волосы, а тем самым и, вероятно, отношения рвутся. «Наши дерутся, так волоса в руках остаются»; «Идти в драку — не жалеть волос»; «За волоса да под небеса. За виски да в тиски». У Даля зафиксировано определение драки: «Постриг без ножниц».
В истории молодежных субкультур были случаи пострижения волос ножницами как форма межгруппового насилия. Можно вспомнить, как в конце 1980-х годов любера ловили и стригли на дискотеках хиппи и металлистов. Уже в середине 1990-х представители казанских молодежных банд, нашедшие временный приют в спец. ПТУ для несовершеннолетних правонарушителей под Петербургом, хвалились, как они «поймали одного панка, волосатого, от. рили, побрили.».
Опять перед нами насилие как формирующая практика. Пострижение волос фигурирует и как внутригрупповая практика, тоже формирующая тело, но здесь насилие не так очевидно, поскольку совершается над самим собой (но — заметим! — от имени группы, т. е. обладатель волос — только адресат и объект воздействия, а источник его — группа, общественное мнение, выраженное в виде эстетических предпочтений, моды или идеологической установки).
Семантика пострижения волос многообразна, но главные здесь два мотива: разрыв связей и ограничение свободы. Скинхеды бреют голову наголо, национал-большевики стригутся очень коротко, «если есть желание, оставьте еж волос надо лбом», — сказано в «Программных документах НБП». Самими нацболами эта стрижка интерпретируется как: знак отличия от прочей публики, «в противовес цивильным прическам демократов и длинным волосам леваков и анархистов», т. е. знак межгруппового барьера, разделения; и проявление «тоталитарного стиля» — подчинения партийной дисциплине, принятия порядка, в частности, в форме довольно радикального воздействия групповой нормы на форму своей прически и, подразумевается, вообще на свое тело. Таким образом, значение стрижки волос — ограничение свободы.
Видимо, не зря и новобранцев в армии подстригают наголо — ребята, на ближайшие два года тю-тю вашей свободе.
Волосная расправа как средство выяснения отношений характерна в большей степени для женщин, подростков и молодежных группировок. У мужиков в драках страдает их мужская гордость — борода, а вместе с нею и статус. Драть бороду в драке может быть опасно для обоих: «Чужую бороду рвать — свою потерять», — предостерегает пословица. «Не хватай за бороду: сорвешься — убьешься». Борода — знак и гордость семейного мужчины, отца, хозяина, которому, отметим, не пристало участвовать в драках наравне с молодежью, чтобы не потерять свой авторитет.
Наконец, рот и нос (сусалы, рыло), зубы и щеки в качестве объекта силового воздействия чаще всего фигурируют в связи с тематикой питания и распределения ресурсов: «Дали похлебку в три охлебка», «Испекли лепешку во всю щечку» и т. д. (В прессе упоминалось уголовное дело: в 1997 г. в Красном Селе солдату сломали кости носа за то, что он отказывался приносить старослужащим деньги и сигареты. В других случаях солдатам, нарушавшим правила пищевого поведения, насильно запихивали хлеб, иногда разрывая рот.)
Объект приложения насилия — рот как орган питания; цель — навязать «правильный» способ функционирования этого органа: яркий пример насилия, рассматриваемого как средство формирования «правильного» (с точки зрения групповой нормы) тела.
Заметим и подчеркнем, что культура наиболее подробно разрабатывает и регламентирует именно случаи, когда объектом насилия становится голова или ее части (лицо, волосы, рот, нос, щеки, глаза, уши). Смысл силовых воздействий в этом случае обычно состоит в том, чтобы «дать ума», т. е. имеет в основе интенцию социализации. Чаще всего насилие такого рода фигурирует в ситуациях посвящения, наказания или межгрупповых столкновений и обычно имеет целью «направление» и «исправление» тела, а не его ликвидацию (убийство). Учитывая опасность неосторожного убийства в результате ударов по голове, культура стремится предостеречь участников столкновений, вводя всяческие ограничения: проломленная голова, просто появление крови, «капающей» с головы на рубашку (обычно белую) — служит сигналом к прекращению драки или наказания.
В связи с темой убийства в дискурсе чаще фигурируют ранения в грудь — в душу, под девятое ребро, — обычно табуируемые в гораздо большей степени, чем удары по голове. В задиристых песнях «под драку» ранение в грудь упоминается как причина смерти; обычно его получает атаман.
Примечательно, что ранение в грудь наносят ножом или из револьвера, применение которых уже само по себе рассматривается как нарушение правил, которое ставит применившего их вне закона и социальной защиты:
Ранение в грудь рассматривается в связи с темой героической гибели в бою и, с другой стороны, бесчестия противника, что и мотивирует, собственно, героизацию погибшего. Сравните с этим случаи гибели от удара по голове, которые обычно описываются как результат случайности и неосторожности, а не героизм. То же самое относится и к нынешней практике заказных убийств с их контрольным выстрелом в голову: в этом случае смерть безлична, здесь нет героизма, убийца не сражается с жертвой, а буднично «работает». Ранение и удары в живот артикулируются не так часто — обычно в связи с темой мучительного, но не всегда смертельного повреждения. Более обычны упоминания «боков», которые в драке могут намять, отмочалить, настрочить и иным способом «обработать». Удары в живот рассматриваются скорее как нарушение правил боя, случайное или намеренное.
Разбойники
Поделиться книгой: