Помоги проекту - поделись книгой:
Многие из авторитетных людей в сегодняшнем фанатизме в первый раз пришли на футбол в 1980-е. Времена были особые. Последние годы доживал футбольный чемпионат СССР, в котором кроме российских участвовали команды Украины, Прибалтики, Грузии, Средней Азии, хотя тогда о скором развале Союза никто еще не знал. В стране шли непоследовательные, половинчатые реформы, накалялись межнациональные отношения, обострялись социальные проблемы. Но те, кого по-настоящему интересовал футбол, тогда не обращали на это внимания.
В конце 1980-х – начале 1990-х фанатизм развивался по своим законам и правилам – в чем-то похожим на сегодняшние, а в чем-то – совсем другим. В чем-то он приобретал черты экстремального спорта. Чего стоили одни только выезды – в неотапливаемых вагонах электричек, часто «зайцем». И драки в те годы тоже были жестокими.
Тогда устои фанатские были такие – три основных критерия. Ты должен на матчах «шизить» – делать то, что сейчас называется «саппорт» или «перформанс»: петь, кричать, махать шарфом. Второе – ты должен посещать выездные игры своей команды, и это был основной, ключевой критерий. Потому что по СССР были дальние выезды – Ташкент, Баку, Тбилиси, Ереван. Да, были и ближние – Вильнюс там, Минск, Киев, Питер, Донецк, Днепропетровск, но были и очень дальние города. И выезды были реально боевыми – в Вильнюсе, в Киеве, в Днепропетровске. И на выездах фанат проверялся и закалялся. На первом выезде фанат получал кличку, а на десятом становился «правым» фанатом – уже имел определенный вес. Это сейчас выезда могут ничего не значить – ты, например, покупаешь тур в Ярославль, и тебя в мягком автобусе с телевизором везут, или даже бесплатно – отклуба автобус. И третье – надо было участвовать в «махачах». Вот если ты дерешься, ездишь на выезда и «шизишь», то ты – фанат.
Драки «район на район» проходили практически в каждом крупном городе. И, само собой, если фанаты отправлялись на выезд в другой город, им почти наверняка приходилось драться, причем чаще всего не с местными фанатами, а просто с гопниками, объединившимися по случаю приезда иногородних «гостей».
Помню, в восемьдесят девятом году в Воронеже мы шли, а путь нам преградила толпа тысяч в пять или семь. И здесь милиция вообще сыграла феноменальную роль, буквально спасла, вместе с нами они ехали в последних двух вагонах электрички. И вместе с нами они лежали под градом камней – гопники, которые заполнили все передние вагоны этой электрички, выскакивали на каждой станции, кидались камнями и заскакивали обратно. И вот так мы ехали. Заскочить к нам в вагон они не могли – он был перекрыт, вломиться тоже не могли, потому что на станциях мы вставали к дверям. Поэтому они разбивали окна. Когда электричка приехала к Мичуринску, это был ужас – вагон наш был весь перекошен, заклинило все двери – их потом выламывали, чтобы хоть как-то выйти. Ни одного целого стекла вообще не было.
Несмотря на то что в стране уже начинались экономические проблемы, билеты на поезд стоили пока еще относительно дешево и фанаты могли себе позволить ездить на выезды. Но они старались билеты не покупать: крутым считалось поехать на выезд без билета – тайком пробравшись в вагон и спрятавшись в нем.
Если ты едешь по билету, то это неинтересно, и фанаты ездили «по вписке». Была целая система «вписки» – например, через резину, которая размещается между вагонами. Если ее обжать правильно, то можно было туда залезть.
Раньше едешь на выезд – плацкарт стоил какие-то копейки сущие, а еще в основном ездили «зайцами» – это была такая доблесть. Если ты долгое время ездил на выезда по билету, на тебя уже начинали смотреть как на умалишенного человека, не могущего в этой жизни ничего решить. Вписывались через резину, в туалеты, в тамбуры. Техника была отработана дай бог как. Ехали в «гробах» этих – под первыми полками, на третьих полках. Порой на выезд добиралось сто человек, и все до единого – без билета.
Тогда у всех были «треугольники» – это ключ железнодорожный, им можно было вписываться – дверь вагона открывать, чтобы ехать без билета, и в тупиках прийти в вагон и ночевать. Такие «треугольники» за деньги заказывали у токарей.
В конце восьмидесятых – начале девяностых обязательно надо было на выезде напиться побольше. Даже те, кто не пил в Москве так серьезно, на выездах напивались. Приехали в Ташкент – все закрыто. Девяносто первый год. В какой-то пригород Ташкента нас отправили за вином. Мы пошли за мужиком и в какую-то такую реальную берлогу попали. Человек выходит и показывает: у меня есть автомат и шестьдесят патронов. Кого надо убить – давайте, говорите. Мы вина набрали и побыстрее оттуда.
Фанатизм и алкоголь – тема особая. Долгое время потребление алкоголя было неотъемлемой частью фанатизма, особенно на выездах, но и не только. Конечно, в разных движениях отношения с алкоголем могли складываться по-разному, но, пожалуй, пик увлечения алкоголем в фанатском движении пришелся на конец 1980-х – начало 1990-х.
Были лидеры, которые любили портвейн, пиво. Были знаменитые динамовские «Семь дорог» рядом с академией Жуковского – там сходились семь дорог и стояла знаменитая пивная. Можно сказать, это был первый паб Советского Союза – именно динамовский. Одной из первых группировок был КЛН – Клуб любителей нажраться. Туда входили именно «правые», и на «Семи дорогах», в Петровском парке, собирались и бухали. На бухло нужны были деньги. Где их взять? Отобрать шарфы или деньги у противоборствующих группировок.
Сейчас мне не нравится из фанатизма того времени, что тогда был культ выпивания – фанат на первом выезде должен был много выпить, доказать, что он фанат. В восьмидесятые – я слышал истории – чуть ли не одеколон пили, потому что был «сухой закон» при Горбачеве. Мне ребята старшие рассказывали, что кому-то там говорили: пей одеколон, иначе ты не фанат. Он выпивал, а потом в себя прийти не мог.
По «горячим точкам»
В конце 1980-х – начале 1990-х поездки фанатов наложились на межнациональные конфликты во многих союзных республиках, и выезды туда превратились в настоящий экстрим. С 1988 года шел ожесточенный конфликт между Арменией и Азербайджаном, антисоветские выступления – часто под националистскими лозунгами – проходили и в других республиках.
Грузия до восемьдесят седьмого года держалась – были не то чтобы нашими друзьями, но там всегда очень дружелюбно, гостеприимно принимали людей, поили, кормили, давали ночлег. Но как раз в восемьдесят седьмом году небезызвестный человек по прозвищу Рома-Чернобыль все испортил. Он имел такую комическую внешность – невысокого роста, с пузиком, с лысиной, – за что его Чернобылем и прозвали. Перед стадионом он напился, кому-то нагрубил – какому-то старшему. Там налетели со всех сторон, получилась грандиозная драка. Там рядом была велосипедная стоянка – так велосипеды летали. Наши довольно прилично получили. И с тех пор у нас отношения категорически испортились.
В 1989–1990 году произошло несколько инцидентов в южных республиках, в результате которых под угрозой оказались не только гостевые фанаты, но и сами футболисты и тренеры. С позиций сегодняшнего дня все это кажется немыслимым. Но тогда в стремительно распадавшемся СССР хватало других проблем, и на подобные инциденты внимания не обращали.
Когда начал разваливаться Союз и начали появляться все эти «горячие точки», мы прошли через несколько таких точек. Прошли через азербайджано-армянский конфликт. Ездили в восемьдесят девятом году на Кубок в город Кировобад, команда называлась «Кяпаз». От больших неприятностей спасли только русские десантники. Нас было человек двенадцать или пятнадцать, и камни летели… Как вообще там разрешили провести матч – уму непостижимо. Как Федерация футбола Советского Союза разрешала играть в таких местах?
В 1989 году матч в Кутаиси между местным «Торпедо» и московским ЦСКА был остановлен почти на час из-за беспорядков, учиненных местными болельщиками – они протестовали против отмены судьей гола, забитого из положения «вне игры». На тот момент ЦСКА выигрывал со счетом 1:0.
Там еле выжили четырнадцать наших фанатов, которые были на этом матче, – их какой-то отважный мент спас. А так они уже, можно сказать, прощались с жизнью: двадцать тысяч зрителей, и, сметая все на своем пути, эта лавина несется на них. Пятьдесят шесть минут длилось это безобразие, потом мэр города чуть ли не на коленях умолил болельщиков вернуться на трибуны. Естественно, судья уж весь белый был, он дал «Торпедо» сравнять счет, и на этом матч закончился. Кутаиси никакого наказания за это не понесло.
Через год подобный инцидент произошел в Ереване, на матче «Арарат»—ЦСКА. Толпа армянских болельщиков выбежала на поле и бросилась на игроков команды гостей. Футболистам и тренеру пришлось прятаться от разъяренной толпы в бронетранспортере.
Подобные столкновения происходили и в стремившейся отделиться от СССР Прибалтике, с которой у российских фанатов всегда были «особые» отношения. Едва ли не каждый приезд фанатов московской команды в Вильнюс, где играл футбольный «Жальгирис», или Каунас, где базировался одноименный баскетбольный клуб, заканчивался дракой, причем не с местными фанатами, а с националистически настроенной гопотой и неофашистами.
Особая вражда у нас была с Каунасом – там баскетбольный «Жальгирис» играл. В восемьдесят девятом году нас было семь человек. Естественно, на нас сразу в «Спортхалле» был совершен «прыжок». Мы просто похватали стулья, которые стояли в фойе, и начали ими отбиваться. А после матча пятеро наших уезжали в Минск, на гандбол, а мы с моим другом Архипом собрались в тот же день возвращаться в Москву. Мы незаметно отделились – думали, что незаметно, – пошли к вокзалу, потом смотрим: на нас несется табун литовцев. Мы влетели на вокзал – а там стоял поезд Калининград—Ленинград, он шел через Вильнюс, а больше никаких поездов вообще не было. В дверном проходе стояла бронетанковая проводница, полностью его заслоняя, и мы с разбегу просочились мимо нее – даже не знаю, как нам удалось. Влетели в этот тамбур, она сначала нас хотела ударить своим желтым флажком, потом увидела эту толпу и начала этим флажком отбиваться от них. Фактически спасла нам здоровье, а может, и жизнь. Так мы доехали до Вильнюса и там уже пересели в поезд на Москву.
В те времена и в южных регионах самой России московскому фанату часто приходилось тяжело, и любой выезд туда мог запросто стать «экстремальным». В кавказских автономных республиках уже в начале 1990-х царил беспредел, и фанаты, отважившиеся на «безумные» выезды в эти республики, испытали все это на собственной шкуре.
Я приехал в девяносто первом году во Владикавказ, нас всего было одиннадцать человек, и всех засадили в центр, сказали – сидите здесь. И конфликт начался уже на первой минуте, потому что ЦСКА гол забил. Мы все вскочили – и тут понеслось: камни, монеты, аксакал какой-то взял зонтик и стал зонтиком бить нашего человека. И все это завершилось вмешательством милиции. Чтобы хоть как-то нас спасти от неминуемой расправы, милиционерынас – одиннадцать человек – умудрились затолкать в один «бобик», в это заднее отделение. Выражение «хочешь жить – не так раскорячишься» было применено по полной программе. А тогда как раз шла осетино-ингушская война, оружие было у людей на руках, и когда «Алания» сравняла счет, там по стадиону просто пошла пальба – из пистолетов, из автоматов.
Развал и распад
Пик фанатизма второй половины 1980-х – начала 1990-х закончился с развалом Советского Союза, появлением своих чемпионатов в бывших союзных республиках и общим экономическим крахом. С одной стороны, когда экономика рухнула, а цены практически на всё, наоборот, выросли, многим стало просто не до футбола: люди думали о том, как выжить при «шоковой терапии» и «диком капитализме», а не о футболе. В то же время, когда чемпионат СССР распался на чемпионаты бывших республик – России, Украины и т. д., – все эти чемпионаты оказались гораздо менее интересными. Когда вместо сильных украинских команд «Спартаку», «Динамо» или ЦСКА пришлось играть в чемпионате России с клубами, еще недавно находившимися во второй лиге союзного чемпионата, интерес зрителей к футбольным матчам резко упал.
Если мы раньше, в советские времена, ездили в Харьков, Тбилиси, Киев – большие города, то теперь мы стали ездить в Камышин запущенный какой-нибудь. Я помню матч девяносто второго года, ЦСКА—«Динамо» (Ставрополь), на котором было пятьсот зрителей и всего восемь фанатов. Никому после Тбилиси и Харькова не было интересно смотреть ни на какой Ставрополь, ни на какой «Текстильщик» (Камышин), на всю эту полную задницу.
После развала СССР, когда был первый чемпионат России неинтересный, «Динамо» там обыгрывало пять-ноль, четыре-ноль «Текстильщик» (Камышин) или «Факел» (Воронеж), резко упал интерес к чемпионату, и у фанатов – выездная активность.
Девяносто первый год – это вообще: пятьдесят, восемьдесят человек на всем стадионе Кирова – семидесятичетырехтысячном. И в фанатском секторе – десять человек. На выездах – тоже два-три человека. Хорошо, когда десять. В девяносто втором, девяносто третьем что-то началось – по тридцать человек приезжало в Москву, Ярославль. Откуда столько народу? В девяносто третьем в Москву пятьдесят человек приехало – достижение такое было. У всех был спад, и тогда фанаты всех городов сблизились, просто как единое целое были.
Несмотря на падение интереса к футболу, фанатизм не исчез совсем и даже пытался по-своему поддерживать традиции. В каждый период истории фанатизм имел свою специфику, в которой, как в зеркале, отражалась история целой страны. Из-за нищенского существования большей части населения бывшего СССР и обострения криминогенной обстановки спецификой начала 1990-х были «проводы» фанатов враждебных команд на вокзалах, нападения на простых болельщиков враждебных команд с традиционным отбором «трофеев» – шарфов.
В девяносто первом году я в первый раз поучаствовал в драке – больше, конечно, поприсутствовал. Тогда «Динамо» проиграло «Спартаку» семь-один в Лужниках. И после матча я поехал на «Павелецкую». И я офонарел – там такая битва была, здоровые дяди друг друга метелили, в фонтан кого-то закинули – я просто обалдел. А в девяносто втором – девяносто третьем я уже ездил вместе со всеми, в метро «спартачей» вылавливал. Тогда большое количество драк происходило на вокзалах, потому что большинство фанов жило в пригородах, и на вокзалах это называлось «провожать». Садились в электрички, друг друга метелили. Это сейчас есть группировки, которые ищут другие группировки, а тогда любой, кто в шарфе противника, считался оппонентом, и их били и шарфы снимали. Сейчас этого не делают, потому что это – сто шестьдесят первая статья Уголовного кодекса, грабеж, а тогда собирали трофеи – кто сколько шарфов наснимал. И ни у кого не было в голове претензию предъявить.
«Перезагрузка»
Спад в российском фанатизме продолжался несколько лет, практически до 1994 года, и сменился новой фазой его расцвета, причем случилось это благодаря старым врагам – «Спартаку» и ЦСКА. Стоило их вражде возобновиться, как тут же подтянулись фанаты других команд, и российский фанатизм начал заново развиваться.
Новым в этой волне фанатизма стало появление группировок. До этого фанаты одной команды никак себя не называли, у них не было собственной символики или чего-то подобного. Сейчас же, с интервалом всего в несколько месяцев, в 1994–1995 годах у ведущих московских команд сложились первые фирмы – «Flint’s Crew» у «Спартака», «Red Blue Warriors» у ЦСКА, «Blue White Dynamites» у «Динамо». Появление фирм стало новым этапом в развитии российского футбольного фанатизма.
Конец девяносто четвертого – это была та дыра, та точка, ниже которой откатиться уже невозможно – я только о фанатах «Спартака», о нас речь веду. Выезд «Спартака» в Тулу – сорок три человека. Это смешно. Все было в полном упадке, в разрухе. Мне это было очень обидно. В эту же осень девяносто четвертого года был матч в Киеве, лига чемпионов, «Динамо» (Киев) – «Спартак». Когда «Спартак» выигрывал два-ноль, а в результате проиграл два-три. Вот на этот матч все поехали – и кто раньше бывал в Киеве, и кто помоложе. Там было человек четыреста пятьдесят всего – и для меня это тоже было разочарование, потому что на таком матче, и столько мало народу. Но там, по крайней мере, люди пообщались – и вроде бы идея [создания фирмы] уже тогда начала формироваться. Это какой-то импульс дало, толчок.
Кстати, сегодняшние фанаты «Спартака», не заставшие масштабных «войн» с ЦСКА, вообще считают, что настоящее противостояние фанатов двух команд началось уже в 1990-е годы, а происходившее до этого – всего лишь мелкие стычки по сравнению с конфликтами с фанатами «Динамо» (Киев) или вильнюсского «Жальгириса».
В союзные времена противостояние было одно практически: «Спартак»—«Динамо» (Киев). Плюс, когда в Вильнюсе играли с «Жальгирисом». С ЦСКА и «Динамо» как такового противостояния не было. Были стычки, но ничего серьезного. А потом, с развалом Союза, когда прекратилисьигры во многих городах, когда тот же Киев или тот же Вильнюс стали столицами других стран, – в начале девяностых и воевать стало не с кем. Но тогда и время такое было, что не до войн. Потом, когда все потихонечку устаканилось, враг нашелся сам по себе, идеологически. «Спартак» – народная команда, свободомыслие, а ЦСКА – команда из органов: МВД, КГБ. Все эти интересы, идеалы схлестнулись, и пошла война.
Что бы ни послужило толчком для создания футбольных фирм, его идейную основу предоставили западные образцы, которые к тому времени стали широко доступны. Статьи о западных фанатах переводились из иностранных журналов и печатались в фанатском самиздате, делались переводы книг о футбольном фанатизме, ходили по рукам видеокассеты с фильмами «Фирма» и «ID». Поэтому англоязычные названия первых фирм не случайны – российский фанатизм в его современном виде в те годы еще только искал свой путь и многое заимствовал у западных, прежде всего британских фанатов.
В [середине девяностых] «Спартак» играл в Черкизово, на старом «Локомотиве», и все наиболее прогрессивные фанаты, хулиганы, все фирмы и группировки сидели в секторе «Б» западной трибуны. Эта была первая попытка внесения английского стиля в наш фанатизм. Примерно в то время появились первые фирмы – «Flint’s Crew», «Гладиаторы». «Flint’s Crew» были родоначальниками всего, самыми прогрессивными на тот момент. Все новые песни, все «кричалки», всю моду, которая была в фанатской среде, приносили они. Когда модны были тяжелые ботинки с «бомберами», первыми надели эту «униформу» «Flint’s Crew». Когда стали уходить от этого и переходить на английские лейблы – «Lonsdale», «Ben Sherman», которые тогда только появились, – опять же они принесли эту культуру на трибуны. Ну и за ними шла как молодежь «Спартака», так и все остальные движения России.
Это произошло в один год, в одно и то же время практически – там разница месяца два. Первыми появились «флинты». «Red Blue Warriors» – это название буквально через два месяца появилось.
Был такой американский фильм середины восьмидесятых – «Warriors», – он рассказывал про уличные банды и про то, как одна небольшая группировка «Warriors» ездила на общий слет, и ей там все объявили войну, и она просто с боями добиралась и добилась своего. И лидер нашего движения в те годы, Миша «Гнус», сказал: «Да это же фильм про нас. Это мы – „Warriors“».
В девяносто четвертом году в Шервуде – это лесок, часть Петровского парка, – было принято решение назваться «Warriors». Эмблему мы почти полностью скопировали у «Эспаньола». Туда перешел один из наших кумиров, бывший полузащитник ЦСКА Дима Кузнецов, и с ним фанат по прозвищу Мэй поддерживал дружеские отношения. Тот ему привозил шарфы, флаги.
Организовал [ «Flint’s Crew»] человек по имени Женя с друзьями из МГУ. Он жил какое-то время в Англии и видел, как это все у них организовано. Название было поначалу абсолютно всем непонятное. Я впервые увидел их баннер – совершенно непонятный, – услышал: «Спáртак Москоу, э-у-э!» Тогда это слух резало абсолютно жутко (именно ударение на «а» в слове «Спартак»). И мы так: кто такие? Черт его знает. Потом, увидев там двух-трех знакомых людей авторитетных, [решили], что, значит, все нормально, значит, так надо. Потом у меня с ними общение завязалось.
На конец девяносто четвертого года все наше движение было в жутком упадке. У меня тоже была идея создать группировку: если человек тридцать нормальных есть, то надо держаться вместе, не погрязнуть в пьянстве. Причем я думал, что, если делать группировку, то нужно назвать ее «Гладиаторы» – очень нравилось название, казалось, что для «Спартака» самое подходящее. Но так как я реально себе представлял ситуацию, у меня даже руки не поднимались что-то начать делать. Я думал, что невозможно что-то изменить, потому что все погибло. А Женя жил себе в Англии и не знал, в каком дерьме мы находимся. Он приехал и начал что-то делать. Это его большой плюс.
«RBW» против «Flint’s Crew»
Поделиться книгой: