Помоги проекту - поделись книгой:
Никто не знал, что будет дальше, когда начнется.
После девяти все-таки стало смеркаться. С севера, из-за вокзала, по небу стала разливаться непрозрачная фиолетовая краска, площадь вспыхнула розовыми лампионами.
От Невы потянуло холодком с легким запахом мазута. Публика, притомившаяся ожиданием, стала ежиться. Попробовали греться танцами, попрыгали «леткой-енкой», но нетерпение и неопределенность мешали отдаться вынужденному веселью.
Ожидание небывалой забавы стало сменяться равнодушием ожидающих опаздывающего поезда, кое-кто из нетерпеливых и предприимчивых убрался восвояси. Странная апатия стала водворяться в толпе.
На все расспросы милиция и курсанты отшучивались — дескать, история в руках начальства.
Вот эти часы вечернего неопределенного стояния у холодной реки под весенним небом были свидетельством нерассуждающей преданности и революционной идее, и Владимиру Ильичу. Если бы не он, так бурно перемешавший всю жизнь в России, их родители навряд ли могли бы встретиться, а стало быть, и им, стоящим и поющим здесь сейчас, не суждено было бы родиться. Одного этого сознания хватало на то, чтобы питать энтузиазм встречи.
Однако апрельский вечер все глубже и глубже погружался в темноту, а тысячи молодых людей в недоумение. Толпа уже переминалась вяло и бесцветно.
В конце концов решили, что ждут именно того исторического часа, когда исторический поезд должен подойти к перрону. И всем было немного неловко оттого, что никто часа этого не знал и не помнил.
Когда казалось, что терпению вот-вот наступит конец, от площади по толпе и в переулки и на набережную прокатилось: «Приехали! Приехали! Сейчас начнется».
«Красная трибуна» быстро заполнилась гостями, партийным и городским руководством, ветеранами партии, сиявшими красными носами то ли от волнения, то ли от возраста.
На противоположной стороне площади, вдоль здания Калининского исполкома было черно от поблескивающих лаком начальственных легковушек.
Как и было задумано по плану Болутвы — Чикоруди, к микрофону на «красной трибуне» подошел Василий Сергеевич и грянул во весь голос, полным дыханием, вкладывая всю душу и страсть в каждый звук, в каждую ноту:
Певец повел головой, ожидая, что товарищи и гости подхватят песню и ему можно будет чуточку сбавить, ведь и взял так сильно только от уверенности в том, что через мгновение его голос потонет в многотысячном хоре. Но площадь перед трибуной была по-прежнему пуста, народ толпился в отдалении, а революционные старички и коллеги на трибуне лишь по-рыбьи открывали рты, их революционный шепот не достигал микрофона.
Василий Сергеевич слышал, как установленные в разных концах площади мощные динамики разносят его одинокий голос.
Многие на трибуне готовы были активно подтянуть, но для этого надо было сгрудиться у микрофона или оттеснить Василия Сергеевича.
Певец бросал полные гнева взоры на стоявших рядом и в припев партийного гимна вкладывал нескрываемую угрозу.
Партийный гимн подробен и длинен, в нем обстоятельно перечисляются многие беды трудового народа и кары, уготованные на головы «псов и палачей».
Василий Сергеевич понимал, что сбавлять нельзя, завтра же долетит до Москвы, надо выдержать предельный пафос, так нерасчетливо заявленный в самом начале, и не только выдержать, но и сохранить силы для финала.
Голос у него был похож на баритон, но ближе к тенору.
Динамики на площади лишь подчеркивали необъятность пустого пространства, а вместе с дрожащим от напряжения голосом, казалось, из металлических колоколов вот-вот хлынет, как из горла, кровь.
В голосе Василия Сергеевича слышалось отчаяние, он поднял правую руку и сделал призывный жест тем, кого видел со своего капитанского мостика под сенью красных знамен в устье улиц, на набережной и в переулках, примыкавших к площади. Он звал их, но оцепление ждало специально согласованной команды. Он видел в них спасение, они могли прихлынуть сюда, под самую трибуну, вон их сколько, и без всякого микрофона молодыми, задорными голосами подхватить слова великой песни… Если бы петь под сопровождение, он бы успел дать команду, а тут… И жест его был не больше чем взмах руки пловца, барахтающегося в морской пучине и силящегося привлечь к себе внимание дымящего у горизонта парохода.
Василий Сергеевич пел!
Он сам уже не понимал, почему горло не треснуло, почему до него доносятся из динамиков произнесенные им слова… Привычные строки гимна не занимали сознания, и потому в голове чередой проходили злые мысли: «Почему нет оркестра? Почему не пригнали хор из капеллы? Почему не поставили десять! двадцать! сто микрофонов под нос этим старым болтунам, пусть поют, а не выясняют перед каждым праздником, кто из них больше большевик, а кто из них меньше меньшевик…» Как он ненавидел этих старцев, докучающих незанимательными рассказами, содержащими ценнейший
Сообразив, что дело подходит уже к предпоследнему куплету, Василий Сергеевич чуточку сбавил, чтобы наддать в последнем куплете и все, что останется, вложить в последнее, заключительное исполнение припева.
Проект
(Секретно)
8. Андреев Александр Андреевич, украинец, 1912 года рождения, образование среднее, рабочий. Член КПСС с 1939 года.
Нарушал принцип добровольности при реализации билетов денежно-вещевой лотереи. Присвоил деньги в сумме 60 рублей.
За грубость с рабочими, неискренность с руководством и сутяжничество при разборе персонального дела — строгий выговор с занесением в учетную карточку.
9. Штука Антон Демьянович, русский, 1914 года рождения, образование 5 классов, слесарь завода «Красная заря». Член КПСС с 1943 года.
15 января 1965 года т. Штука А. Д. в пьяном виде учинил скандал у себя в квартире, за что был сотрудниками милиции доставлен в 19-е отделение и оштрафован на 5 рублей. 16 января т. Штука А. Д. совершил прогул, за что имел административное взыскание.
Тов. Штука А. Д. и ранее замечался в злоупотреблении спиртных напитков, привлекался к административной ответственности (из выступлений коммунистов на собрании).
На беседе в РК КПСС т. Штука А. Д. вину свою признал, объясняет такое поведение плохие условия в быту. В одной комнате живет две семьи. С решением парторганизации согласен. (Строгий выговор с занесением в карточку.)
Голос звенел в глубокой, пронзительной тишине, в этот час Финляндский вокзал из уважения к событию не принимал и не отправлял электрички.
Чем дольше тысячи людей слушали сольное исполнение гимна, тем очевидней становилось чувство неловкости: весь смысл, весь текст, вся идея «Интернационала» в многоголосии — «лишь мы», «никто… нам», «наш последний», — песня на индивидуальное исполнение была явно не рассчитана, а одинокий голос, еще и в присутствии множества людей, выглядел вовсе неправдоподобно.
Когда Василий Сергеевич запел последний куплет, наверное, в душе его птицей встрепенулось горделивое чувство: а ведь могу! надо будет… и день и ночь… Он уже не слышал себя, в ушах звенело, а над площадью гремел готовый сорваться на крик и хрип голос немолодого человека без музыкальных способностей с очень скромными голосовыми данными.
Последний раз над Невой, вокзалом и райсоветом прозвучало обещание: «…воспрянет род людской!» — и наступила тишина, было слышно, как плещется на гранитных ступенях спуска к воде легкая невская волна. Плескало тихо, как бы с чувством вины.
«Контрреволюция», успевшая принять горячительного, — ей, как говорится, терять было нечего, — попробовала захлопать, но сама же и испугалась.
Василий Сергеевич ровно полминуты простоял неподвижно у микрофона, все ждали, а он, глотая слюну, старался превозмочь боль в горле, потом резко повернулся и, ни минуты не думая ни о старых большевиках, ни о молодых, ни о демонстрантах, ни о Ленине, где-то томившемся в ожидании триумфального выезда на площадь, решительно сошел с трибуны под недоуменными взорами партийного актива.
В сопровождении телохранителя он двинулся к своему черному блиндированному лимузину мимо Ленина, крепко стоявшего в распахнутом пальто на башне броневика, вознесенного на пятиметровую высоту. Сдвинутая над прямоугольными блоками онежского гранита башня с вождем казалась парившей в воздухе. Василий Сергеевич невольно оглянулся: простертой рукой Ленин как бы ловил убегающего секретаря обкома.
Следом за Василием Сергеевичем потянулись старшие милицейские чины, сотрудники безопасности.
Опережая телохранителя, Василий Сергеевич сам распахнул дверку лимузина и нырнул на заднее сиденье. Телохранитель мягко прикрыл тяжелую бронированную дверку и бросился на сиденье рядом с шофером.
Водитель запустил двигатель и взглянул на телохранителя, обычно сообщающего маршрут. Тот молчал.
— Поехали! — незнакомым хриплым голосом скомандовал Василий Сергеевич.
Мотор взревел, словно машина собралась прыжком сигануть через Неву. Убедившись в том, что все полторы сотни лошадиных сил в упряжке, шофер, чуть повернув голову в сторону хозяина, поинтересовался:
— Куда едем, Василий Сергеевич?
— …..(Неприличное.)
— Понял!
Машина рванула на Арсенальную набережную, вытягивая за собой хвост сопровождения. Черная стая летела мимо «Крестов», мимо психбольницы, мимо дачи Кушелева-Безбородко, с балкона которой непревзойденный Дюма любовался величавым разворотом Невы и Смольным собором на той стороне реки.
Над площадью неведомо по чьей команде вспыхнули прожектора. Четыре огромных светящихся столба уткнулись в небо, потом закачались и, пересекаясь, как ножницами, стали резать недосягаемую темень. Стало красиво и тревожно, будто ждали опасности откуда-то сверху.
Болутва сбежал с «красной трибуны», быстро подошел ко мне и, строго глядя в глаза, проговорил с поспешностью:
— Тебе, Соломон, лучше сейчас куда-нибудь смыться… Бобовиков в ярости. Будет кровь.
Не желая или не имея времени что-нибудь пояснить, а может быть, боясь скомпрометировать себя общением со мной, он быстрыми шагами отошел к теснившимся за трибуной чинам КГБ и милиции. Я знал, слава богу, нрав Бобовикова, славившегося грубостью и непререкаемостью. Я понимал, что на трибуне произошло что-то непоправимое. И снова недооценил Болутву: ну конечно, ему, именно ему нужно было меня куда-нибудь в эту минуту убрать, чтобы я не мог объяснить тому же Бобовикову, что все задумано было иначе. Но задним умом все сильны, в ту минуту я поддался испугу и решил: пусть уж лучше меня ищут, чем топчут в горячке.
Где спрячешься на площади, куда денешься?
Я пошел к народу. Спросят — скажу, пошел к народу, узнать настроение, поддержать, ободрить.
Ближе всего были те, что стояли на набережной.
Увидев, что я иду от «красной трибуны», ко мне бросились с вопросами: «Когда начнется? Чего дальше? Ленин-то приехал, нет?»
Черная тоска сосала меня после отъезда Василия Сергеевича, ощущения мои были смутны. Что я им мог ответить?
Я поискал глазами звезду, ту, что сияла в белесом вечернем небе над Летним садом. Звезды больше не было. Впрочем, может быть, она и была, но стала неразличимой среди множества других звезд и звездочек, высыпавших разом на черный небосвод, чтобы своими глазами увидеть этот кошмар.
На «черной трибуне», надо думать, еще выпили и вовсе уж не по сценарию стали кричать: «Да здравствуют министры-капиталисты! Ура!» — и сами же себе отвечали: «Ура! Буржуазному Временному правительству — ура! Войне до победного конца — ура!» Скучавшая на набережной толпа, изрядно уже поредевшая, повинуясь инстинкту, по которому на демонстрациях положено кричать «ура!» по любому поводу, не слыша, скорее всего, подстрекательских призывов, вдруг стала подхватывать это глумливое «ура!».
Тщательно спланированное, согласованное и утвержденное событие стало двигаться путями неожиданными, ненормальными, странными… Это уже было похоже на какой-то бред, на припадок, когда все движения судорожны, болезненны и непредсказуемы.
Оцепление из курсантов и милиции куда-то незаметно исчезло, выход на площадь был открыт, и беспорядочные группы и одиночки в хаотическом движении, без плана, как во сне, стали перемещаться во все стороны. И если бы не флаги и свернутые транспаранты на плечах у многих, эта толпа затрапезно одетых молодых людей напоминала бы грибников, вывалившихся с вокзала из пригородных электричек и в каком-то забвении продолжающих свой промысел на городской площади.
Девушки в перехваченных ремнями пальто и молодые люди в русских сапогах усугубляли тяжелое впечатление.
Нельзя было сказать, что они искали именно Ленина, о Ленине уже как бы и забыли, но продолжали еще чего-то ждать.
Через полчаса после отъезда Василия Сергеевича «красная трибуна», по-прежнему охраняемая милицией, опустела совершенно. Не осталось и черных машин у здания Калининского исполкома — стало быть, начальство разъехалось.
Я недоумевал, что же делать, но видеть никого из наших не хотелось, и не только в целях безопасности — на душе было скверно.
На площади показалось несколько милиционеров с мегафонами в руках, лица у них были натянутыми и тревожными. Не имея духа сказать людям правду, через милицию довели наскоро придуманное оповещение:
— Граждане! Мероприятие на площади у Финляндского вокзала окончено. Расходитесь по домам!
Проект
(Секретно)
16. Коренюк Юрий Николаевич, русский, 1926 года рождения, образование начальное, рабочий, токарь завода «Красная заря». Член КПСС с 1963 года.
Тов. Коренюк Ю. Н. 2 декабря 1965 года обратился в партком с заявлением об исключении его из членов КПСС, так как он не может разобраться с решениями сентябрьского (1965 г.) Пленума ЦК КПСС.
Партийная организация цеха № 20 постановила исключить т. Коренюка Ю. Н. из членов КПСС за малодушие, невыполнение политики партии и необеспечение авангардной роли коммуниста на производстве.
22 декабря 1965 года т. Коренюк Ю. Н. обратился в партком объединения «Красная заря» с заявлением, в котором просит поданное им заявление 2 декабря 1965 года считать недействительным, так как с решениями сентябрьского (1965 г.) Пленума ЦК КПСС разобрался, с ними согласен и готов выполнять.
Партком объединения «Красная заря» 27 января 1966 года объявил т. Коренюку Ю. Н. строгий выговор с занесением в учетную карточку за проявленную неустойчивость в подаче заявления о выходе из партии.
(Решение парткома объединения «Красная заря» утвердить.)
Я удивился точной выверенности текста объявления, он явно был согласован, мне показалось, я узнал руку Болутвы. Не «товарищи», а «граждане», не «площадь Ленина», у нее же есть имя, а площадь «у Финляндского вокзала», и обращение не к делегациям, не к предприятиям, а так, как бы к случайным прохожим: «расходитесь по домам».
К этим вестникам с мегафонами в руках стали подходить и спрашивать, а они, не отнимая микрофонов от уголков рта, общались только через свой радиоколокол: «…мероприятие окончено… расходитесь по домам…»
В глазах у многих молодых людей я увидел недобрую горячку — после долгого стояния на холодке, ожидания, неизвестности их оскорбленные души рванули наружу.
Флаги, плакаты, лозунги, транспаранты — все полетело на землю.
Такого еще не было!
Случалось, конечно, после демонстрации находить в самых неожиданных местах, в подъездах и подворотнях, портреты и членов Политбюро, и Маркса, и Энгельса, и даже Владимира Ильича, но их же находили, то есть они были спрятаны, а здесь вот так, прямо на виду, швыряют к подножию пустой трибуны, как в свое время на Параде Победы кидали знамена поверженного врага к подножию Мавзолея. Но тогда был порядок!
Ну, вот он, мой Аркольский мост, мелькнуло вдруг в голове, ну!
Схватить брошенный флаг и побежать! Куда? За Василием Сергеевичем? Вбежать на «красную трибуну», сказать краткую речь? Зажечь массы? А дальше? Провозгласить «социалистическую революцию»? Рядом тюрьма, «Кресты», рядом и психушка. Флагов полно. Аркольский мост вроде бы есть, а врага нет. Против кого и куда, куда бежать?..
С расстроенными нервами я смотрел на опустевшую «красную трибуну» как на окоп, брошенный в минуту решающей атаки. Противник даже не стал его ни штурмовать, ни занимать.
Я вынул из урны воткнутый полотнищем вниз транспарант «Мы вспоминаем 1917 год», поднял с земли два флага.
Прожектора погасли, и после праздничного света над площадью стало темновато. Небо, поблескивавшее множеством иронических звезд, придвинулось к площади своей черной массой. Вот тут-то все увидели, как над «черной трибуной» стал вздыматься вверх, в черное небо черный двухголовый орлище с растрепанными перьями на концах зловещих крыльев и злобно распахнутыми клювами. Это чудовище было укреплено на спрятанной внутри трибуны автовышке, и теперь телескопическая штанга вздымала страшненькую птицу над площадью, усыпанной знаменами, над памятником Ленину, над городом.
Это уже излишне, подумал я. Зачем же еще и такие символы, хватит, что с лозунгами и здравицами в честь «министров-капиталистов» поозорничали. От лезущего вверх торжествующего хищника попахивало политической провокацией.
За это кто-то должен будет отвечать!
Но оказалось, что политического-то смысла как раз в этом всползании орла в поднебесье не было.
Когда телескопическая штанга вытянулась до невозможности, огромный черный орел вознесся так высоко, что казалось, уперся своими коронованными головами в небесную твердь, после чего замер в привычном для него окружении звезд.
Зловещий символ самодержавия недолго красовался в поднебесье.
В середине орла что-то полыхнуло, донесся удар взрыва, и повалил дым. Согласно замыслу Егора Окнопевцева, это была его главная, «гвоздевая» идея: взрыв петарды, символизируя взрыв народного гнева, должен был разнести чертову птицу в щепки. Но щепок не получилось, и пиротехнический план с фигурными фейерверками тоже провалился. В середине орла получилась всего лишь обширная дыра с тлеющей по краям фанерой. Орел оказался на недосягаемой высоте, да еще и с пламенеющим как бы сердцем, если смотреть снизу. Первая мысль пронзила молнией: «Хорошо, что Василий Сергеевич не видит».
Через дощатые настилы на «черной трибуне» я пробрался к автовышке и залез в кабину.
— Опусти орла немедленно! — ничего не объясняя, приказал я.
— Пошел ты на (неприлично), — сказал водитель, не предполагая, что я из райкома.
— А я тебе сказал, опускай! — пропустив грубость, потребовал я вновь.
— А я тебе сказал, чтобы ты шел на (неприлично). — Он повторил ту же грубость.
Я растерялся, хотел спросить фамилию начальника колонны, но тот заговорил сам, причем резко, грубо:
— Влип я на (неприлично). С этой (неприлично) сколько я должен еще (неприлично)? Там же еще два заряда, мать их (неприлично)! Я спущу на (неприлично), а они как (неприлично)! У меня же в обоих баках бензина до (неприлично)! Это же все тут вместе со мной на (неприлично) разнесет. Пока эта (неприлично) тлеет, спускать ее нельзя. А сколько эта (неприлично) гореть будет, (неприлично) ее знает!
Вот такой разговор. Подробности я опускаю, поскольку явно в состоянии стресса водитель вскользь коснулся в самых резких выражениях политического руководства города, сказав, что на месте Ленина залез бы обратно в броневик и всех их тут же уложил из пулемета.
Разговор этот был мне неприятен. Понимая, что орлу надо просто дать время тихо сгореть, я снова вышел на площадь.
Только сейчас стало заметно, что с колоннами молодых демонстрантов на площадь пришло довольно много и пожилых людей, именно они пытались сейчас образумить совсем уж расходившуюся молодежь: «Ребята, ну зачем же так?» Они подбирали брошенное оформление, пытались уговорить молодых людей взять это все с собой, отнести обратно.
А что слышали в ответ?
— Я, как баран, стоял три часа, а теперь, как верблюд, должен обратно весь этот хлам тащить? Вот ты был всю жизнь ослом, на тебе они ездят, вот ты и таскай!..
И все в таком же духе, на «ты», грубо.
А старики только твердили:
— Ну нельзя же так, нельзя, это же флаг… — и собирали в кучи поверженные кумачовые стяги.
Но и это еще была не окончательная развязка всего дела. Последнюю каплю внесла тюремная машина для перевозки заключенных, мирно ожидавшая окончания праздника где-то в тени у Литейного моста.
Я помогал собирать флаги, когда услышал: «Ленина везут! Ленина везут! Ленина поймали!»
Поделиться книгой: