Неофит

— У меня опыт большой. — Может быть, она решила, что ей следует все ему рассказать, не оставив никаких иллюзий. — Я лишилась девственности в пятнадцать, а в девятнадцать сделала аборт. Занималась проституцией, три раза привлекалась за приставание к мужчинам. Но вот уже больше года у меня никого не было.

Она нежно и многозначительно прикоснулась к нему, лаская всего, кроме этой пульсирующей розовой плоти, которая бы взорвалась, если бы она задержала на ней пальцы. Она целовала его нежно, медленно. Наконец она оказалась над ним, стоя на коленях, расставив бедра, позволяя смотреть на ту часть тела, которую Салли Энн никогда не показывала ему. Она опускалась на него, чтобы овладеть им, симулируя оргазм одновременно с его собственным, преждевременным.

А потом все начиналось снова, только медленнее; наставница не торопилась с обучением своего старательного ученика.

* * *

Джоби проснулся поздно. Яркое солнце, осеннее солнце заполнило комнату, ослепило его, когда он попытался открыть глаза, заставило его мгновенно все вспомнить. Чувство восторга переполняло его, он откинул простыни и, не веря глазам, уставился на мягкую, сжавшуюся плоть, которая не была больше девственной; он невольно дотронулся до нее, пытаясь вновь вызвать те чудесные, сводящие с ума ощущения. И только тогда он вспомнил, что Харриэт всю ночь была с ним в постели, а сейчас…

Ее не было.

Может быть, все это ему приснилось, еще одна фантазия; во всем виноваты эти причудливые тени в спальне, заставляющие его заниматься самоудовлетворением. Нет, все произошло на самом деле. Он опустил ноги на пол, схватил одежду, натянул ее дрожащими пальцами. Она, наверно, внизу, занимается обычным делом, готовит еду, как будто хочет этим вознаградить его, дать подольше поспать.

Он бросился к лестнице, споткнулся, чуть не упал; спустился в кухню, увидел открытую дверь чулана; стул, который подпирал засов, валялся на боку. Чудовище, раскрывшее свою пасть, источающее зловонное, ледяное дыхание.

Джоби отпрянул, чуть не закричал, попытался отвернуться, он не хотел видеть, что было там внутри.

— Харриэт… Харриэт… — Он шептал ее имя, озираясь по сторонам, но ее нигде не было. Его обдало холодным сквозняком, показавшимся ему дивным ароматом по сравнению с затхлым запахом из чулана. Джоби посмотрел на входную дверь, увидел, что она приоткрыта. Харриэт, должно быть, вышла, может, она и сейчас в саду, пошла за углем или за дровами под навес.

Он собрался с силами, пнул дверь чулана ногой, с грохотом закрыл ее. Дверь отскочила, снова начала было отворяться, но натолкнулась на его плечо, которое вернуло ее на место, а свободной рукой Джоби опустил засов. Только когда стул снова стоял на месте, плотно прищемив засов, он вздохнул свободно. Он весь взмок и дрожал. Ему нужно было найти Харриэт.

Ее не было в саду, и Джоби понял, что она не ходила к навесу — пустое ведро для угля висело на гвозде, как обычно. О, Господи, да где же она тогда?

Он заставил себя думать логически: она, вероятно, побежала к себе. Ведь она ничего не взяла с собой из вещей, только то, что на ней было. Ей же должно что-то понадобиться; через минуту-две она вернется.

Он подошел к полуразрушенной калитке, постоял там, украдкой поглядывая на улицу. Никого не было видно, как, впрочем, всегда в последнее время. Над высокими соснами слева виднелась крыша дома миссис Клэтт; из единственной его трубы не вился дым. Его это совершенно не касается — идет дым или нет, сказал он себе. Ему на это плевать.

В другой стороне, скрытой от его глаз, стоял дом Харриэт Блейк. Дом был довольно приличный, потому что его содержание оплачивалось церковью. Она, конечно, вот-вот появится, нагруженная чемоданами и большими сумками. Он побежит ей навстречу, чтобы помочь. Ты меня напугала, Харриэт, никогда больше не открывай дверцу чулана под лестницей. Никогда, ни в коем случае. Ты нужна мне, я без тебя не могу. Но ты не должна открывать эту дверь. Но Харриэт не появилась.

Прошло пять минут, но Джоби они показались часом. Он занервничал, облизнул сухие губы. Он пойдет и отыщет ее. Может быть, она разочаровалась в нем после прошлой ночи, просто бросила его. Нет, Харриэт, нет! Не оставляй меня одного с ними.

Он пошел быстрым шагом, побежал не обращая внимания на то, как отдергиваются шторы на окнах домов, как наблюдают за ним глаза, как они увидели, что он распахнул кованую железную калитку сада Харриэт Блейк, замедлил шаг на узкой садовой тропинке. Он знал, что она здесь, чувствовал это, ему приходилось сдерживать себя, чтобы не броситься в дом.

Входная дверь оказалась закрыта, и он постучал по ней костяшками пальцев, услышав, как его стук эхом отозвался внутри, пустой звук, от которого ему стало не по себе. Он прислушался, попытался представить дробь быстрых шагов по полу прихожей, попытался внушить себе это. Но за дверью стояла тишина. Может быть, она и не возвращалась сюда, а пошла в лавку или на почту. Он сейчас же отправится туда, и если ее там не будет… Больше она нигде не может находиться, только в лесу или в поле, на дороге, ведущей в город.

Джоби повернулся было уходить, но что-то удерживало его; это дурное предчувствие, которому он с недавних пор стал доверять, голосок внутри него прошептал: «Не уходи, она здесь». Если это так, то почему она не отзывается на стук? Или она рассердилась на него, может быть, он так оскорбил ее, что она убежала, бросила его? Не приближайся ко мне, Джоби, после прошлой ночи. Я не хочу тебя.

Он протянул руку, поднял щеколду, дверь мягко поддалась, открылась вовнутрь. Он снова почувствовал, что она там, и его тревога переросла в страх.

— Харриэт! — В этом хриплом шепоте он едва узнал свой собственный голос. — Харриэт, это я… Джоби.

Ответа не последовало.

Он зашел, инстинктивно оставил дверь открытой, на случай, если придется бежать. От чего? Он не мог представить ничего пугающего в этом аккуратном домике, где только что был сделан ремонт.

Маленькая прихожая, скорее гардеробная, с крючками для одежды и резной дубовой стойкой для зонтов; еще одна дверь вела в гостиную и в кухню. Она была приоткрыта, петли тихо скрипнули, когда он толкнул ее. Дверь легко отворилась.

И тогда он увидел Харриэт. Она сидела на высоком стуле у погасшего камина в напряженной и неестественной позе. Спина вдавлена в спинку стула, как будто Харриэт отпрянула в ужасе от какого-то страшного видения; ее толстые ноги были расставлены неприлично широко. Но ее лицо заставило Джоби издать нечленораздельный вопль ужаса. На лице Харриэт застыло выражение безумного страха; глаза широко раскрыты, выпучены, ноздри расширены, рот открыт, как будто она собиралась крикнуть, но не успела, потому что сердце ее остановилось раньше. Побелевшая, она и после смерти продолжала видеть то, что привело ее к гибели. Тело Харриэт уже начало коченеть.

Отпрянув, Джоби успел ощутить все тот же холодный, затхлый запах зла, все ту же жуткую вонь, которая исходила из его чулана под лестницей, когда была открыта дверь; этот холод вцепился в Джоби ледяными пальцами, он повернулся и бросился бежать, прежде чем силы зла успели овладеть и им.

Спотыкаясь, пошатываясь, чуть не падая, он шел прочь от дома. Он чувствовал, что что-то преследует его, пытается схватить, шипя от ненависти, когда он возился с садовой калиткой. Наконец ему удалось открыть ее, и он, неуверенно шагая, вышел на дорогу. Джоби зарыдал, увидев приближающийся мини-фургон с темно-красной надписью на борту — ПОЛИЦИЯ. Он узнал пухлое лицо констебля Уизерса, когда автомобиль замедлил ход.

— Пожалуйста… помогите. — Джоби рухнул на капот, пытаясь что-то сказать, забормотал неразборчиво: — Харриэт… мертва… это они… из чулана… Они… поймали ее… притащили… сюда… убили ее… они… все еще там…

Полицейский неуклюже вылез из фургона, поддержал Джоби, помог ему сесть в машину.

— Ты посиди тут, парень, а я пойду взгляну.

Констебль Эван Уизерс, которому много раз приходилось чувствовать и видеть смерть, инстинктивно задержал дыхание, когда его ноздри почуяли тухлый запах. Он увидел Харриэт Блейк, прикованную к стулу у камина. Констебль сморщился; выражение на лице убитой могло бы до потери сознания напугать любого, кто никогда в жизни не видел трупа с признаками внезапного удара. Неприятно, но дело обычное; попозже он постарается допросить парня. Сначала, однако, ему надо вызвать доктора Овингтона и похоронщиков.

Глава 8

Джоби сидел, уставившись на тлеющие угли в плите. Еще полчаса, и огонь потухнет, но ему было все равно; он не заметил, как село солнце, как наступили сумерки, он весь оцепенел.

Похороны Харриэт. Он никогда их не забудет, это были первые похороны в его жизни, и шрам этот останется у него в душе навсегда. Казалось, небо должно бы было быть серым, облачным, мрачным, а вместо этого сияло солнце, создавая атмосферу фарса, как будто весь Хоуп радовался кончине той, которая запятнала их, их моральные устои. Похороните ее и избавьтесь от нее, никто не станет ее оплакивать.

Церковь была пуста, присутствовали лишь викарий и органист, да на задних скамьях сидели похоронщики с мрачными лицами, потому что им за это платили. Больше же никого не было. Шторы на окнах домов сегодня не были задвинуты, впервые на памяти Джоби. Раздвиньте свои шторы, а то еще не дай Бог подумают, будто это дань уважения к покойной. Избегайте эту шлюху и после ее смерти, как вы избегали ее при жизни. Хоронить ее в освященной земле — святотатство; разве нельзя было кремировать ее и развеять прах на пустыре, чтобы грязь смешалась с грязью?

Колокол звонил минут пять, каждый его удар пронзал Джоби, когда он со склоненной головой сидел в церкви, одетый в темно-синие вельветовые брюки и темную ветровку. На секунду глаза преподобного Бактона задержались на нем, священник неискренне улыбнулся ему — подобная улыбка на все случаи жизни была доведена им до совершенства. Ты никогда не был в моей церкви, парень, но я бы хотел, чтобы ты был одет подобающим образом. К счастью, нет никакой необходимости в обращении, потому что мои слова для тебя ничего не значат. Я постараюсь поскорее закончить службу.

Священник быстро произнес свои слова, выбрал двадцать третий псалм: «Давайте споем первый и последний стих „Пребудь со мной“.

Джоби не стал петь, в горле у него стоял комок, буквы, напечатанные на листке поминальной службы, расплывались перед глазами. Бактон взглянул на профессиональных плакальщиков, сидящих сзади, предоставив им петь гимн — это было их молчаливой договоренностью на случай, когда на похоронах присутствовало мало людей. Нанятые прихожане.

Затем они направились в дальний угол неухоженного церковного кладбища, где возвышался холмик свежевырытой земли рядом с продолговатой могилой. Они даже не удосужились прикрыть землю пластом искусственного дерна, потому что на самом деле всем было абсолютно все равно, они бы вообще ничего не стали устраивать, если бы не Джоби Тэррэт. Этот колдун — ходячее богохульство, его бы не следовало и близко подпускать к церкви, даже если там похоронены его родители. Господь не посмотрит благосклонно ни на одного из Тэррэтов, потому что зло их все еще живет; достаточно спросить жителей деревни, они-то скажут.

Грязь и камни застучали по простому, дешевому гробу, который почти швырнули со злостью в могилу. С ужасающей поспешностью могилу засыпали, могильщики яростно работали лопатами, точно так же, как когда хоронили Артура и Хильду Тэррэт. Похороните ее поскорее, избавьтесь от нее. Она была всего лишь шлюхой.

Джоби медленно побрел с кладбища, охваченный беспорядочными воспоминаниями. Четыре дня назад Харриэт Блейк была жива, ее тело открывало для него новые наслаждения. Теперь она мертва, похоронена; ее вырвали у него из рук, как будто они сделали это потому, что не одобрили. Доктор Овингтон не стал тратить время на вскрытие, как будто он уже заранее пришел к заключению. Обширное кровоизлияние в мозг, вызванное преждевременным уплотнением сосудов. Доктор Майкл Овингтон помнил Харриэт молоденькой девушкой; он с грустью погладил свою седеющую бородку клинышком. Он сделал для нее все, что мог. Он лечил ее от венерической болезни, когда ей было шестнадцать, боролся со своей совестью, когда не сообщал ее богобоязненным родителям о ее неразборчивом поведении. Ей было на роду написано рано забеременеть, и как близкий друг семьи, он устроил ей аборт. Но косвенно это и убило Джека и Эйлин Блейк. Печальный случай, как и с Тэррэтами. А теперь эти глупые, темные жители Хоупа начали новую кампанию сплетен против Джоби.

„Колдун ее убил. Он заманил ее к себе, воспользовался ею, потом проклял, чтоб она молчала, чтоб его мерзкая тайна сохранилась. Держитесь от него в стороне, а то и вас он уничтожит“.

Теперь они охотились за ним, жаждали его крови. Доктору Овингтону это совсем не нравилось. Они словно вернулись в средневековье; каждый житель Хоупа был в душе охотником на ведьм. Он был рад, что не живет в Хоупе, что только практикует в этой деревне, да и вызывают его только тогда, когда случается что-то серьезное, зачастую тогда, когда уже слишком поздно, как будто им не хочется, чтобы он вмешивался в их жизнь. Черт бы их побрал. Он зажег сигарету, выпустил колечко дыма к потолку. Да пусть гниют в своей разлагающейся общине. И все же в глубине души он был очень обеспокоен судьбой Джоби Тэррэта, тем, что они могут ему сделать, прямо или косвенно.

Только когда стемнело, когда он уже не увидел даже искорки в золе, Джоби пошевелился. Он зажег керосиновую лампу, вышел и принес ведро угля и немного дров, без энтузиазма выполняя эту монотонную обязанность. Он заметил свои упакованные сумки, гитару, соскользнувшую с них. Возможно, завтра он уйдет, если ничего не помешает. Он станет плыть по течению, жить одним днем. В Хоупе привыкаешь не строить никаких планов.

Растопка в печи затрещала, пламя от подожженной скрученной газеты начало жадно лизать сухое дерево, когда вся комната словно взорвалась. Разбилось оконное стекло, в комнату влетели осколки, ударились о стены, зазвенели на полу. Керосиновая лампа бешено закачалась, угрожая выплеснуть жидкий огонь, бросая причудливые тени; чудовища росли и уменьшались, снова вырастали. Черные фигуры бросились к Джоби, он ощутил их смрадное дыхание, отпрянул от них. Что-то тяжелое глухо ударило о стол, расщепив трещину в сосновой столешнице, которая была там уже лет десять, скатилось на пол.

Половина кирпича с острыми краями подняла облако удушливой красноватой пыли. Джоби увидел, понял, бросился на пол. Охотники на ведьм!

Град камней, словно крупная картечь из ружья, разбил свинцовые переплеты окна, добавил осколков на полу. Лампа завертелась и накренилась, ее дрожащее пламя создавало все новые тени, темные уродливые формы отвратительных вампиров, которые выли и вопили от ненависти.

— Убейте же колдуна! Он убил Харриэт Блейк своими подлыми чарами, когда переспал с ней! Он убил ее, грязный ублюдок!

Сердце Джоби колотилось о каменный пол, ему казалось, что от этого дрожит и трясется вся комната. Камни все еще стучали об остатки окна, некоторые отскакивали от переплетов, другие рикошетом отлетали от стен, скользя по полу в поисках своей жертвы. Один угодил ему в бедро, но Джоби прикусил губу и не закричал от боли. Этого они и добиваются, современные охотники на ведьм: чтобы он закричал и стал молить о пощаде. Он виноват, забейте его камнями до смерти. Вытащите его из дома и сожгите его тело, избавьте Хоуп от зла, только тогда мы будем спасены!

Джоби показалось, что он узнал голоса братьев Тэрнеров, вспомнил предостережение Харриэт. Он закрыл глаза, вздрогнул, когда град камней влетел в разбитое окно, внутренне сжался, приготовившись к боли. В любую минуту они могли вломиться в дом, вытащить его, как делали их предки, чтобы сжечь на костре колдуна. Они даже способны сжечь его заживо.

Прошло некоторое время, прежде чем Джоби понял, что они не придут. Он лежал, чувствуя пульсирующую боль в бедре; левая кисть руки вспухла — туда тоже угодил камень. В голове у него зазвенело, потом наступила тишина. Он поднял голову; тени призраков слабо пытались коснуться его, ярость покинула их, как только лампа перестала раскачиваться.

Он лежал, прислушиваясь, но ничего не слышал. Нападавшие ушли, вернулись в свои надежные жилища, потому что боялись его. Завтра или послезавтра они могут вернуться, но страх не покинет их, потому что разве он не проклял Харриэт Блейк, не убил ее?

Точно так же, как его мать убила его отца, а потом Господь покарал ее. Цикл Тэррэтов начался снова.

И тогда все скопившееся горе Джоби прорвало плотину, и все его тело сотряслось от рыданий.

Глава 9

На этой неделе Салли Энн Моррис провела много времени, прячась в высокой траве у дома Джоби; озлобленная лазутчица, чья ненависть разрасталась, словно злокачественная опухоль.

Этот мальчишка, Элли Гуд, зашел слишком уж далеко. Сначала он был просто небольшой помехой, возникшей между ней и Джоби, не представлявшей опасности. Иди и играй со своими школьными приятелями, Элли, Джоби для тебя слишком взрослый. Он не хочет, чтобы ты приходил к нему, он просто слишком вежливый, чтобы прогнать тебя. Но если он тебе не прикажет убираться, то я сама это сделаю. Парням нужны девушки, а не маленькие мальчики. По крайней мере, нормальным парням. Ты потерял из-за него голову, вот в чем дело, Элли, это — гомосексуальность школьника. Ты надеешься, что Джоби захочет пощупать то, что у тебя в штанах, а потом он позволить тебе проделать то же самое с собой, грязный паршивец. Но Джоби этого не сделает, он не такой. Он делал это только с собой, да и то потому, что я его заставляла. А ты пытаешься нам все испортить, эгоистичный подонок.

И миссис Клэтт не оставляет Джоби в покое. Салли Энн вчера подкралась на цыпочках к дому старой карги, рискнула заглянуть в грязное окошко кухни. Миссис Клэтт сидела, сгорбившись, на стуле у холодного камина; может быть, она померла, но надежды Салли Энн разбились, когда старуха вздрогнула и переменила позу. Она горевала о своем вонючем, злобном коте, в ней кипела ненависть к Джоби Тэррэту, она вынашивала план мести, на которую только была способна. Она была опасна.

Девушка с садистским наслаждением наблюдала, как Джоби убивал кота топором, веля ему разрубить животное на куски, внушая ему эту мысль. Салли Энн хорошо знала, что обладает силами внушения, она это знала давно, но не довела еще управление ими до совершенства. Весь секрет состоял в старой поговорке: "Все это тебе только кажется". Нужно было огромным усилием собрать все свои мысли, всю силу воли, перенести это на других. Она внушила коту напасть на Элли, когда тот вышел из дома. Давай, подонок, прыгни ему в лицо, выцарапай эти хитрющие глаза, ослепи его! Она почувствовала, что кот реагирует: он выгнул спину, напрягся, приготовился к прыжку. Но он был слишком стар, болен артритом, он едва допрыгнул до колена Элли. Когти у него были острые: но они являлись единственным средством нападения — кот был такой же беззубый, как и его хозяйка.

Он оцарапал мальчика до крови и бросился было бежать, осознав свою слабость, но Салли Энн остановила его, велела принять бой, потому что прекрасно знала, что сделает Джоби. Она хотела, чтобы кто-то умер, и единственной возможной жертвой был этот разъяренный кот. Ею овладела извращенная жажда крови, столь сильная, что она еле сидела в своем укрытии, вызывая каждый удар Джоби силой собственной воли, направляя лезвие топора на тощую шею животного, добавляя собственную силу. Она беззвучно завизжала от восторга, покатила отсеченную кошачью голову к палачу. Посмотри, что ты натворил, Джоби… как и в тот раз!

О Боже, это было ужасно. И вместе с тем так великолепно, так возбуждающе, сознание того, что она может убивать, делать все, что пожелает. Она заставляет других делать это, чувствует, как они реагируют, подчиняются ей. Убей… убей… разруби на куски. Марионетки, настоящие живые марионетки, которыми она может управлять так, словно держит в руках проволочки, лишает их собственного сознания, заменяя его на время своим. И марионетки даже не подозревают. Она может делать это снова и снова. Иногда собственное могущество путало Салли Энн, но постепенно она привыкла, приучилась, как пользоваться им.

Впервые она испробовала свои силы на бродячей собаке с задранным хвостом, помесь колли. Собака украдкой бродила в субботней городской толпе покупателей. Салли Энн выбрала ее, проследила за ней взглядом, определила ее направление. Собака знала, как переходить дорогу — ее когда-то научили пользоваться переходом, она чувствовала, что может безнаказанно переходить по полосам, нанесенным на асфальт. В других же местах она стояла на краю тротуара, ожидая подходящего момента, затем бросалась через проезжую часть, когда в потоке машин образовывалась брешь. Салли Энн силой внушения заставила ее пройти вверх по улице, остановиться у магазина "Вулвортс" и помочиться на стену; затем она привела собаку назад. Та хотела было воспользоваться переходом, но Салли Энн вся напряглась, не спуская с нее глаз, и притянула ее силой внушения; дворняга неуверенно подошла к ней, ее брюхо почти терлось о мостовую.

Хочешь перейти дорогу, да? Собака слегка вильнула загнутым хвостом. Тогда иди… сейчас!

Собака тут же бросилась вперед, глядя прямо перед собой, уставившись на красный почтовый ящик, свою конечную цель, это было следующим местом, где она должна помочиться.

Салли Энн внутренне приготовилась к визгу тормозов и скрежету шин. Этот шум резанул по ней, от ослепляющей боли она откинула назад голову, перед глазами у нее взорвались цветные огоньки. Шум, казалось, истощил ее умственно и физически, ей пришлось ухватиться за мусорный ящик, чтобы не упасть. Она почувствовала удар.

Первым собаку ударил красный "Фиат", сломал ей заднюю ногу и отбросил скулящее животное под колеса самосвала, груженого песком и гравием. Одно из передних колес переехало собаку, оставив после себя на асфальте расплющенное животное, напоминающее рисунок, вырезанный ребенком; раздавленная масса, истекающая кровью; пасть, вернее, ее очертания, широко раскрыта в последнем мучительном крике.

Собралась толпа, заплакал ребенок. Салли Энн почувствовала легкое головокружение, как будто она плыла по воздуху и смотрела сверху на эту кровавую сцену. Она перестала думать, инстинктивно расслабилась, как будто ее обучил этому какой-то гуру. Она глубоко вдыхала, медленно выдыхая, ожидая, когда ее мозг и тело вновь оживут, когда истраченная сила будет заменена — словно шло переливание крови в мозгу. Минута, может быть, две, и она перестала держаться за мусорный ящик, спокойно ушла прочь с места происшествия. Это ведь была всего лишь бродячая собака, может быть, ей так даже лучше — умереть. Никто не станет искать ее.

Но это мог бы быть ребенок! Господи, мог! Волна головокружения охватила ее, но она сбросила ее, снова взяла Себя в руки. Возбужденная, испуганная. Это не мог быть ребенок, потому что она этого не хотела, ведь выбор делает она. Разве не так?

Она еще долго пряталась в зарослях лавра после того, как Элли Гуд ушел, пройдя в метре от нее, плача, потому что нога у него болела и кровоточила в месте, где ее оцарапал кот. Она еще долго сидела в своем укрытии после наступления темноты, полностью осознав, что в тот последний раз это был ребенок — Тимми Купер!

Она хотела, чтобы Джоби убил его садовым ножом, она заставила его сделать это, не веря на самом деле, что способна на такое, пока не было слишком поздно.

Сначала она намеревалась просто немного пошалить, не замышляла ничего серьезного, просто заставляла Джоби думать о ней, вызывала у него эрекцию, приводившую его в замешательство. Но этот глупый мальчишка, Тимми Купер, постоянно мешал ей своими дурацкими подначками, отвлекал ее мысли, направляя на себя ее гнев. Она увидела, как Джоби поднял руку и отвел ее назад, она сосредоточила на его руке все свои мысли, одновременно выделив из толпы Тимми Купера, связала эти две точки между собой. Ее ярость вспыхнула, превратившись в зигзагообразную молнию, которой нужна была земля, и проводником стал Тимми Купер.

Ужас охватил ее, когда она увидела, что произошло; она резко направила свои мысли на летящий нож, попыталась отвести его в сторону — но было слишком поздно. Она даже не смогла закрыть глаза, чтобы не видеть удара, ей пришлось перенести это мучение, жгучую боль в области черепа. Странно, но она не испытывала чувства вины: был физический шок, но раскаяния не было. Какое-то чувство, напоминающее оргазм, — оно все не кончалось и не кончалось.

Джоби был ее, она могла заполучить его в любое время, но внезапно внешние факторы разрушили ее планы. Она могла легко направить Джоби на Элли, пока у него в руках был топор, с которого капала кошачья кровь. Но тогда бы она потеряла его, потому что его бы посадили в тюрьму, может быть, навсегда. Так что мальчишка ушел невредимым. Она найдет способ, как разделаться с ним, чтобы вина не упала ни на нее, ни на Джоби. Она поборола в себе импульсивный гнев.

А потом эта сучка, шлюха Харриэт Блейк появилась на пороге дома Джоби. Ее, конечно, послали они, противостоящие ей силы зла, которые пытались одержать верх в Хоупе. Харриэт Блейк была соперницей, и на этот раз Салли Энн нельзя было отступать, нельзя было сдерживать силу, пульсирующую в ней.

Она знала, что происходило в спальне Джоби той ночью, извиваясь в собственной постели, как будто сама участвовала в совокуплении, каждый толчок причинял ей новые страдания. Она должна была отомстить; она не могла ждать, она сразу же начала направлять свою необъяснимую силу, иссушая себя с такой яростью, что ее обнаженное тело все покрылось испариной от изнеможения. Такое было еще неведомо ей, потому что на сей раз у нее не было оружия, только она сама. Салли Энн собрала всю свою душу в эту губительную силу. Она знала, что должна делать: убрать эту женщину из дома Джоби, отправить ее в состоянии транса в собственный дом; она почувствовала, когда Харриэт ушла, выждала время; мучительное ожидание, во время которого ревнивая ярость Салли Энн повисла в вакууме зла, с каждой секундой подрывая ее силы, но не ее решимость. Она подготовилась к тому, что должно было произойти — к убийству; тетива лука натянута туго, мышцы болят от напряжения. Давай! Стрела смерти была выпущена.

Убийственная сила тут же оставила Салли Энн, завертела, закружила, ударила ее. От этого удара ее всю сотрясло, от опустошительной боли с губ ее сорвался мучительный крик, она забилась в конвульсиях на влажных простынях, а потом потеряла сознание.

Когда Салли Энн проснулась на следующее утро, она знала, что Харриэт Блейк мертва, потому что никто не смог бы вынести удар такой смертоносной силы. Это пугало ее, но одновременно возбуждало, потому что никто теперь не мог встать между ней и Джоби.

Позже в тот же день она вернулась на свой наблюдательный пункт у дома Джоби, почувствовала его присутствие, но удержалась и не пошла к нему. Сначала пусть погорюет, выкинет из головы эту женщину. Только потом Салли Энн сможет занять свое место.

Она и любила, и ненавидела Джоби Тэррэта; любила его самого, ненавидела за то, кем он был, за то, кем была она сама — проклятое отродье греховной неверности.

Жители деревни подозревали, но даже они боялись шепотом произнести свои подозрения вслух, опасаясь, что проклятье Тэррэтов падет на них. Некоторые из них помнили те ночи запретной любви, когда Артур Тэррэт тайком спешил в лес, чтобы встретиться там с любовницей — с Эми Моррис!

Порочная любовь в древнем лесу друидов, совокупление под развесистыми ветвями огромного каменного дуба, вызвавшее гнев Старейших. Вечное проклятье было наказанием за такое преступление, и в Хоуп явилась ужасная смерть. И она еще не ушла отсюда.

Салли Энн прекрасно знала, откуда исходит ее собственная сила. Отец Джоби обеспечил продолжение своей крови не только в сыне, но и в незаконнорожденной дочери! Ничего хорошего не могло из этого получиться, это была опасная смесь, и все же Салли Энн попалась в паутину.

Джоби Тэррэт, ее сводный брат. Лицо Салли Энн исказилось от душевных мук. Если бы все было по-другому, но все обстояло именно так, и она ничего не могла с этим поделать. Она была всего лишь орудием, марионеткой той силы, которая управляла ею, ведя с ней внутреннюю борьбу. Самым страшным было то, что Салли Энн не могла управлять своей судьбой и судьбой Джоби. Он станет ее — любой ценой. Две смерти уже на ее совести. Она с трудом взяла себя в руки. Это не имеет значения — две ничтожные жизни, когда сотни людей ежедневно гибнут в войнах по всему свету.

И все же она ненавидела себя за то, кем была, ненавидела мать, которая ничуть не лучше Харриэт Блейк. Боже, да она, наверно, была в совершенном отчаянии, потому и легла с этим стариканом Артуром Тэррэтом. Если рассудить здраво, то во всем виноват Клифф Моррис, это он невольно положил начало цепи зла, проявив равнодушие к жене — это и заставило ее завести любовника.

Теперь Салли Энн никуда от этого не деться. Она пошла в сторону Спарчмура, даже не оглянувшись на дом Джоби. Сейчас между ней и Джоби стоял только этот надоедливый школьник, и она с ним скоро разделается. Ноздри ее раздувались, словно у львицы, вышедшей на охоту и учуявшей добычу, зеленые глаза горели в темноте. Она и в дальнейшем будет применять свою силу, которой наделена, потому что она отличается от других смертных.

Она тихо засмеялась. Отпрыски Тэррэта воссоединятся.

Глава 10

— Я ухожу сегодня, Элли, на этот раз окончательно.

Джоби был бледен, под глазами темные круги, говорящие о бессонной ночи, в голосе звучало раздражение. Я бы не хотел, чтобы ты приходил сюда и беспокоил меня.

— Я бы ушел неделю назад, если бы мне не помешали. — Только попробуй меня остановить.

— Ты нашел свой амулет? — поспешно спросил Элли Гуд. Джоби не хотел, чтобы он был здесь сегодня, да и родители предупредили его держаться подальше от Джоби Тэррэта. Ему бы следовало сказать: "Что ж, хорошо, Джоби, надеюсь, у тебя все будет в порядке, может быть, когда-нибудь увидимся". Это были самые труднопроизносимые слова в мире, неохотное прощание. Вместо этого Элли остался, цепляясь за любую возможность, просто потому, что и ему нужен был друг в Хоупе.

— Я, наверно, уронил его, и он закатился под раковину, — ответил Джоби. — Ничего странного в этом нет. Ну вот, а теперь я собираюсь заглянуть на чердак, прежде чем уйду, просто чтобы убедиться, что там ничего ценного нет.

— Может быть, мне сходить?

— Я сам. — Отрывистый ответ, но Джоби не удалось за ним спрятать страх, мелькнувший в его глазах, когда он начал двигать приставную лестницу. Облака пыли, поднявшиеся с нее, заполнили небольшую комнату. Днем бояться нечего, днем ничего не случится. Я не стану дожидаться темноты, как герои фильмов о вампирах, которые в сумерках отправляются к развалинам замка. Я только гляну разок. Мне достаточно секунду подержать поднятой дверцу люка, я успею ее захлопнуть, если… если там есть что-то такое, что мне не понравится. Но там ничего не будет, только хлам и грязь. Но я должен убедиться в этом. Когда я проверю, я смогу уйти. И ты мне на этот раз не мешай, Элли Гуд. Боже, да не обязан я никому давать отчет, даже самому себе.

Джоби установил лестницу, проверил нижнюю перекладину; она заскрипела, но выдержала его тяжесть. Он начал медленно взбираться. Я не хочу оказаться наверху. Поторопись, положи этому конец, на этот раз ты не можешь отступить. Твой амулет защитит тебя. Вранье, до сих пор он не защитил, не надо было его находить.

Он был почти на самом верху; он намеренно не торопился, чувствуя, что Элли наблюдает за каждым его движением. Ты собираешься струсить, Джоби?

Я рад, что ты здесь, Элли, потому что я не хотел бы сейчас быть один. Чушь, ты сам вынудил меня на это. Ведь перед школьником не струсишь, правда? Будь ты проклят, вечно суешь свой нос повсюду, подонок, все время мешаешь мне. Джоби прищурился, посмотрел на мальчика, стоящего внизу одной ногой на первой перекладине, словно подмастерье живописца. Не поскользнись, работничек, но если ты свернешь себе шею, сам будешь виноват. В его памяти ясно возник тот злосчастный день на ферме Морриса, словно он опять стоял у живой изгороди, точил свой нож, слышал насмешки Тимми Купера, но видел только Салли Энн и Элли. Что-то случится, я это чувствую.

Джоби поднял правую руку, его пальцы коснулись грубого дерева подвесной дверцы, покрытой пылью; он слегка надавил и приподнял ее, совсем чуть-чуть. Такая легкая, достаточно было разок толкнуть ее, и она откроется. Но он все еще медлил.

— С тобой все в порядке, Джоби?

Заткнись, заткни свой паршивый рот. Я не должен заглядывать туда, это мне решать, меня никто не может заставить. Но я все равно загляну туда, только разок, этого будет достаточно. Там ничего нет, только крысы да грязь; тот, кто купит дом, вычистит чердак.