Загадка Скалистого плато

После полуночи пришел Харебов. Молча разделся, лег в постель и только тогда проговорил:

— Вы меня в помощники возьмете, товарищ Туриев? Извините, но мне так хочется заняться настоящим делом.

— Конечно, привлеку, товарищ лейтенант, — в тон Харебову ответил Борис, — с рассветом пойдем искать гильзу. Коль скоро выстрел произведен из огнестрельного оружия, — гильза обязательно должна быть. А теперь — спать, спать, товарищ Андрей.

Над горами спустилась ночь…

Перед самым восходом солнца в это время года обычно опускается туман. Плотный, почти осязаемый, он клубится над речкой, над ущельем, над крышами домов, постепенно меняя цвет: из белоснежного становится нежно-персиковым, подсвеченный еще невидимыми лучами солнца. Но вот туман освободил от своих объятий подошвы гор, потом склоны, поднялся к вершинам, слился со снеговыми шапками, растаял. Небо становится ультрамариновым, глубоким, оно готово принять солнце. И светило величаво выкатывается из-за горизонта, изломанного пиками далеких гор, бросает свои первые лучи на вершины снежников, которые становятся багровыми, как гигантские языки исполинского пламени.

На всем блестят капельки утренней росы: на листьях деревьев, на траве, на каменных гранях домов и старинных башен. Еще тихо, еще не ревут машины, не слышно детских голосов, не звучит рог пастуха. Первые нарушают тишину птицы. Заливистые трели, щелкания, писк, урчание доносятся со всех сторон.

Лучи солнца целят в окна домов. Луч дробится в стеклах на миллиарды светил, они дрожат от утреннего холодка.

Потом включается на площади поселка громкоговоритель: «Говорит Москва, доброе утро, товарищи…»

Туриев и Харебов встали до рассвета. По схеме местности вычислили предполагаемый район, откуда был произведен выстрел и выехали на поиски гильзы. Солнце уже стояло достаточно высоко, когда Харебов нашел ее. Она закатилась под плоский камень. Винтовочная гильза.

Так, гильза — винтовочная. Стреляли, конечно, из карабина, винтовок давно уже нет, лет двадцать…

Отсюда хорошо видно то место, где нашли убитого.

Борис лег на землю, мысленно взял в руки карабин. Несомненно, убийца стрелял, положив оружие на эти сложенные плиточные камни: удобно, надежно — рука не дрогнет. Как это не кощунственно звучит, но место для нанесения последнего удара выбрано толково: перед глазами хороший обзор, склон, полого уходящий к дороге, порос густым лесочком, так что можно сразу скрыться. Аккуратно уложенные плоские камни говорят о том, что стрелявший готовился основательно. Одного выстрела оказалось достаточно, чтобы на расстоянии двухсот пятидесяти-трехсот метров уложить человека наповал. Нельзя исключить применения оптического прицела.

— Товарищ Туриев! — Возглас Харебова вернул Бориса к действительности.

Участковый держал в руке темную бутылку, Туриев взял ее у Харебова, предварительно натянув на правую руку нитяную перчатку. Бутылка из-под коньяка «Нарын-кала». Дорогой, марочный коньяк.

Борис завернул бутылку в носовой платок, положил в «балетку» — маленький чемоданчик. Н-да… Ждал свою жертву, попивая коньяк?

Надо осмотреть место более детально… Трава слегка примята — понятно: лежал. Правее плиточных камней Туриев обнаружил остаток маленького костерка, прутиком покопался в золе. По остаткам видно, что здесь сжигали окурки. Ишь, как застраховался! А след — бутылку — все-таки оставил. А может, не его бутылка вовсе? Чтобы метко выстрелить, надо иметь верный глаз, а спиртное имеет коварное свойство лишать человека этой возможности.

Дальнейший осмотр ничего интересного не дал. Борис и Андрей закурили. Молчание нарушил Туриев:

— Когда поедешь в Пригорск, гильзу и бутылку отдашь Живаевой, дождись акта экспертизы, привези. Я постараюсь выяснить, не видел ли кто убитого до того, как он пошел в сторону Скалистого плато.

— Слушаюсь, товарищ следователь.

Туриев поморщился:

— Называй меня просто по имени. Не так уж велика у нас разница в годах.

— Так точно, Борис.

Туриев рассмеялся…

Вернувшись в Рудничный, Туриев направился к автобусной станции — так громко именовали жители небольшую асфальтированную площадку перед одноэтажным аккуратным домиком.

Первый автобус из Пригорска должен подойти через несколько минут. Если человек, которого потом убили, приехал вчера автобусом, то кассирша, может быть, запомнила его. Борис подошел к кассе. Попросил пожилую женщину, сидевшую там, посмотреть на фотографию. Кассир отложила вязание и, взяв фотографию, внимательно стала разглядывать.

— А зачем вам знать, видела я этого интересного мужчину или нет? — наконец спросила она.

Пришлось Борису показать удостоверение.

— О! — уважительно воскликнула кассирша и вышла из своей каморки на площадку. — Конечно, я его запомнила. Не столько его, сколько рюкзак: сзади голову мужчины не видно было — до такой степени рюкзак был чем-то набит. Он спросил у меня, где находится магазин. Я ему ответила, что за углом вон того дома, — кассир показала на четырехэтажный дом довоенной постройки, — и сказала, что открывается он в восемь утра. Он поблагодарил меня и ушел. А что случилось? Не этого ли мужчину, — кассир сделала большие глаза, — нашли вчера за поселком убитым?

Борис промолчал.

— Понимаю, говорить об этом нельзя, но весь Рудничный знает, у нас ничего ни от кого не скроешь… Магазином заведует Зарема Вазиева.

Туриев направился к дому, указанному Женщиной. До восьми часов еще надо ждать полчаса, но дверь магазина гостеприимно распахнута.

Борис вошел в помещение магазина, здесь приятно пахло свежевымытым полом, было прохладно. Мужской голос из радиоприемника как-то отрешенно выводил слова старинного романса: «Я встретил ва-а-с, и все былое-е-е».

За прилавком стояла моложавая женщина с торсом штангиста тяжелой весовой категории. Она приветливо улыбнулась и сказала:

— Первый покупатель. Сделайте хороший почин. Что угодно? Есть крабы, тушенка, хорошая колбаса, все получила вчера, еще не торговала этими деликатесами. Знаете, наш поселок хорошо снабжается: горняки здесь живут. Что желаете?

— Спасибо, пока ничего. Но вы не обижайтесь, я к вам по работе, — Борис протянул удостоверение, потом — фотографию. — Этот человек вчера заходил в ваш магазин?

— Да, — ответила Вазиева, — заходил. Купил десять пачек папирос «Наша марка» и ушел.

— А после покупки он куда направился?

— Откуда же мне знать? — искренне удивилась Вазиева. — Вышел из магазина, а куда пошел, — это не мое дело.

— Кроме него, кто-нибудь еще в магазине был?

— Да были двое. Есть у нас такие парни: Смолин да Чарыев. Покоя от них нету: чуть свет просят: дай бутылку, дай бутылку. Я, конечно, раньше положенного спиртным не торгую, но иногда из жалости продам им вина. Они хорошие мастера, в доме быта работают, холодильники ремонтируют. Вчера продала им бутылку портвейна «33». Они его «зе-зе» называют. Смолин и Чарыев вместе с тем мужчиной из магазина вышли.

— Спасибо. Больше ничего?

— Ничего, ничего, товарищ Туриев.

— Так вот, если вспомните еще что-нибудь, — позвоните мне по этому телефону, — Борис набросал цифры на листке бумаги, — я буду дома после шестнадцати часов.

Вазиева взяла листок бумаги, поджала губы, нахмурилась…

Директор дома быта приветливо встретил Туриева. На вопрос, где Смолин и Чарыев, развел руками и виновато сказал:

— Нет их на работе. Наверное, опять того… Золотые руки у ребят, но тяга к зеленому змию губит… Сейчас, одну минутку, — директор вышел из кабинета и вскоре вернулся. — Отдал распоряжение, чтобы Смолина и Чарыева вызвали. Вы подождете?

— Да. Все знают — пьют, а меры-то не принимаются, что ли. Соответствующая лечебница, кстати, расположена в трех километрах от Рудничного.

— На каждом собрании клянутся-божатся, что бросят. Примем самые жесткие меры… Вон, идут, — обрадовался директор, выглянув в окно.

В кабинет вошли двое молодых мужчин — и воздух в тесной комнате потяжелел от запаха перегара. Директор поморщился.

— Вот… Следователь хочет поговорить с вами, — обратился он к вошедшим. И к Туриеву: — Мне выйти?

— Нет, нет, почему же? Меня зовут Туриев Борис Семенович, а вас?

— Смолин.

— Чарыев.

— Уже заправились?

— Со вчерашнего не отошли, товарищ следователь, но клянусь — в последний раз, — воскликнул Чарыев, прижав ладони к груди, — сын проходчика Гусарова из армии вернулся, вот мы и отмечали событие.

— Вы этого мужчину вчера видели? — Борис положил на стол фотографию.

— А как же! В магазине встренулись, — сказал Смолин, — он папиросы покупал, «Нашу марку», десять пачек сразу купил.

— А вы — бутылку «зе-зе»?

— Зарема сказала? Ох, какая она все-таки.

— Мужчина с вами не разговаривал, когда вы вышли из магазина?

— Как же? Разговаривал. Он спросил, как ему добраться до тропы, что ведет на Скалистое плато. Смолин ответил, что мы туда не ходим, не знаем, тогда мужчина еще спросил: «А как на участок Ид попасть?» Я, Чарыев, ему сказал, что надо сесть на попутную машину, она и довезет. Мужчина улыбнулся и говорит: «Так тропа на Скалистое плато начинается в трех километрах от Рудничного — прямо с дороги на участок «Ид». Смолин предложил ему помощь — рюкзак донести до клуба горняков — там можно всегда попутную машину поймать, мужчина согласился, отдал Смолину рюкзак, сам закурил, мы и пошли к клубу.

— Рюкзак тяжелый был, вроде камнями набит, — заметил Смолин, — я сказал об этом мужчине, а он в ответ: «Примус там да канистра с бензином, вот и тяжелый». Подошли мы к клубу, мужчина поблагодарил нас, дал мне пять рублей и сказал: «Выпейте за мое здоровье, за мое счастливое восхождение на Скалистое плато». Потом аккуратно поставил рюкзак на землю у скамейки, подошел к памятнику, что в сквере стоит. Букет положил на могилу.

— Что за памятник?

— Одному геологу. Он в сороковом году в горах пропал. Зубрицкий Алексей Георгиевич. Мы с Чарыевым ушли к себе в общежитие.

— Значит, второй день прогуливаете?

— Да у нас отгулы, товарищ Туриев. Законные отгулы.

— Обычно туристы легко знакомятся с людьми. Мужчина не назвал своего имени?

— Нет, товарищ следователь. Я, правда, обратил внимание, что у него акцент какой-то, вроде — прибалтийский. Я в Риге работал, у латышей такой акцент.

— Вот еще что… Когда папиросы он покупал, цельную сотню Зареме протянул, — вмешался в разговор Чарыев, — я аж ахнул: впервые сто рублей одной бумажкой увидел.

В кабинет без стука вошла Вазиева.

— Извините, товарищ Туриев. Я к вам…

— Что-то вспомнили?

— Вчера тот мужчина…

— Расплачиваясь, протянул вам сто рублей одной бумажкой?

— Уже сказали? — разочарованно спросила Зарема.

— Хорошо, что пришли, — Борис протянул руку, — принесли деньги?

— Да, вот они, — Вазиева достала из сумочки ассигнацию, — возьмите. Только дайте расписку. Мой племянник собирается жениться, так я ему хотела подарить эти деньги.

— Подарите десятками. Или же пойдите в банк, попросите, вам укрупнят до сотни одной бумажкой. Спасибо, что пришли и принесли деньги. Вот вам расписка. До свидания.

Вазиева величаво вышла из кабинета.

— Будем честными и мы до конца, — Чарыев сцепил пальцы так, что они побелели. — Дал тот мужчина Смолину пять рублей, сбегал Леша в магазин, принес еще две бутылки «зе-зе», мы их в скверике и придавили… за упокой души бедного Зубрицкого… Мужчина сел в кабину машины горноспасателей, водителем был Митька Селезнев, хороший парень, он в Иде живет. Жена у него, трое детей.

— Митька — ударник, недавно орденом награжден, — пробормотал Смолин. — Ну, а если все до конца, то почему о рюкзаке молчишь?

— Да, да, — встрепенулся Чарыев, — проснулся я сегодня рано, еще пяти не было. Солнце только-только встало. Смотрю — на полу, под окном, рюкзак лежит, новенький совсем. Я его поднял, осмотрел. Ни пятнышка, ремни свежестью пахнут… Ну, я подумал, подумал и решил отдать рюкзак супруге проходчика Фарниева — они через дверь от нашей комнаты живут.

— Чуть свет уже побежал предлагать рюкзак? — усмехнулся Туриев.

— Нет, зачем? — обиделся Чарыев. — В семь утра я его отдал, за пятерку. Сима, жена Фарниева, часто нас выручает. Я тогда не подумал, а сейчас думаю: рюкзак тот самый, что за плечами у убитого был.

— Идемте немедленно к Фарниевым!

Сима Фарниева, худенькая, порывистая в движениях женщина, походила на подростка. Когда она разговаривала, ее подбородок решительно выдвигался вперед, глаза бегали с предмета на предмет.

Выслушав Туриева, она стремительно вышла из комнаты и через минуту вернулась с рюкзаком.

— Постирала я его. Еще не высох. — Укоризненно посмотрела на Чарыева. — Если бы я знала, что рюкзак не тебе принадлежит…

— Ладно, ладно, — пробурчал Чарыев, — пять рублей отдам с получки.

— Н-да, — протянул Туриев, — жаль, что вы его выстирали… Но я его заберу. Сейчас составим протокол об изъятии этой вещи для нужд следствия. — Туриев набросал несколько слов, дал лист бумаги на подпись Фарниевой, Смолину и Чарыеву. Потом аккуратно свернул рюкзак.

— Так… Теперь пойдемте в вашу комнату, — обратился Туриев к Чарыеву и Смолину.

— Пожалуйста!

Комната напоминала пенал: длинная, с одним окном, выходившим на берег бурной речушки. Окно было открыто, в него щедро вливался воздух, настоенный на травах, растущих на склонах гор.

— Вы спите при открытом окне?

— И зимой, и летом, — проронил Смолин, — привыкли. — Да и дверь не запираем. Что у нас брать? Нечего…

— Как вы думаете, кто мог принести в вашу комнату рюкзак?

Друзья переглянулись, пожали плечами.

— Его в окно бросил кто-то, — нерешительно начал Смолин, — ночью, когда мы спали. А для чего? Ага, для того, чтобы на нас пало подозрение!

— Хвалю за сообразительность, — Туриев шутливо потрепал Смолина по плечу, — такое можно предположить: тем более, что люди ваших наклонностей на многое способны ради глотка вина.

— Товарищ следователь! — Чарыев умоляюще сложил ладони у груди. — Мы же шага из поселка не сделали! Об этом любой скажет, целый день… г-м… пили.