Загадка Скалистого плато

Юрий Георгиевич Ясько

Загадка Скалистого плато

Глава первая

Еще три дня — и отпуск! Билет уже в кармане, ми́нет несколько дней, и он, Борис Туриев, следователь по особо важным делам республиканской прокуратуры, окажется в Якутии, в затерянном в тайге поселке с поэтичным названием Лебединый, где когда-то начинал геологом. Друзья давно зовут в гости. Побродит по тайге, вдохнет полной грудью воздух, настоенный на хвое сосен и лиственниц. И наконец-то начнет писать книгу. Давно охватило его желание поведать о том, какими трудными дорогами шел он с товарищами к открытию крупнейшего месторождения мрамора, по своим качествам не знающего аналогов в мире. Повидается с Никитой Урванским, «человеком тайги», к помощи которого прибегают многие изыскатели.

Это он спас Бориса от верной гибели, когда внезапная болезнь свалила его с ног. Две недели тащил на своих плечах, две недели, под дождем и мокрым снегом, через многочисленные таежные речки, быстрые и студеные. Полгода пролежал Борис в больнице. Потом — приговор врачей: «Находиться в горно-полевых условиях запрещается…» Грустно. Прощай, геология, прощайте, маршруты, поиски, радость открытий!

Тот же Никита Урванский посоветовал ему: «У тебя аналитический склад ума. Иди в юридический. Работа интересная, геологической не уступает. Здесь ты в земле ковырялся, а там души человеческие изучать будешь, а они — ох какие разные…»

Как его встретят бывшие коллеги? Уже многие женились, имеют детей, а Валерик Пахомов стал доктором наук, но в родной поселок, где стал маститым геологом, приезжает каждый отпуск.

Ему-то, Борису, легко сняться с места и покатить в такую даль: семьей не обременен, вот только мама забеспокоится — опять в тайгу.

Туриев крепкого сложения, слегка сутулится. Болезнь, клещевой энцефалит, оставила свою отметину: когда Борис нервничает, начинает дергаться правый глаз, и тогда кажется, что Туриев подмигивает. Густые волосы не слушаются расчески, пряди падают на лоб. Он то и дело отбрасывает их резким движением головы. Едва заметная морщинка пролегла между неожиданно тонкими, словно подбритыми, бровями. Выглядит он моложе своих тридцати двух лет, и товарищи по работе шутят: «Хорошо сохранился».

Сейчас у Бориса заботы: привести в порядок дела, завершить отчет, отнести его на утверждение к прокурору республики Вермишеву. Потом займется кинокамерой, роскошной «Ладой», полученной в подарок в день тридцатилетия. Два года сиротливо пылится она в шкафу. Надо будет обязательно снять фильм о своих друзьях-товарищах. Фотография изжила себя, фильм — движение, фильм — сама жизнь. Так он рассуждает, хотя пристрастие к фотографии еще живет в глубине его души.

А повесть… Повесть хотя бы начать. У него давно родились первые строки: «Все шло хорошо, пока отряд геологов из трех человек не пересек хребет: перед ним возникло препятствие — быстрая и широкая река. Решили собрать плот…»

С путешествия на плоту и начнутся приключения геологов, преодолевающих мыслимые и немыслимые препятствия: наводнения и лесные пожары, камнепады и крутые склоны. Так надо. Геологи на пути к цели всегда что-то преодолевают. Иначе они не геологи.

Кое-какой литературный опыт у него есть: еще студентом первого курса опубликовал он в местной газете подборку стихов, их даже похвалили в обзорной статье, но Туриев больше не печатался, понял, что поэтом ему никогда не стать, а заниматься эпигонством не в его правилах.

Ничего из своих стихов он не помнил, за исключением двух строк:

Я тоску в рюкзак свой упакую И с собою в горы увезу.

Правда, Борис ни по ком не тосковал, но о неразделенной любви писали многие и многие, почему не написать и ему? Смешно и грустно вспоминать об этом…

Туриев встал из-за своего рабочего стола, за которым предавался радужным планам, распахнул окно. Отсюда открывался вид на старинный парк. Старожилы Пригорска утверждают, что подобного нет на всем Северном Кавказе. Вообще-то они уверены, что в Пригорске все самое лучшее: и горы, покрытые вечными снегами, и река, и столетние липы, и дома по обеим сторонам проспекта, и, конечно, вода, самая обыкновенная вода из-под крана.

Два года без отпуска, два года… Уж больно запутанное дело пришлось вести ему. И вот перед ним лежит его заявление с просьбой предоставить отпуск с резолюцией шефа: «Удовлетворить». Всего одно слово, а какое милое! Правда, прежде чем подписать, Вермишев долго и нудно говорил о том, что он в возрасте Бориса вообще не стремился в отпуск, ибо надо познавать тайны юриспруденции на практике, на что Туриев про себя подумал: «Каждый постигает секреты своей профессии в меру таланта, отпущенного ему богом». Но, если положить руку на сердце, Борис уважал Дмитрия Лукича, обладавшего колоссальной работоспособностью: Вермишев приходил на работу раньше всех, уходил самым последним. Все дела держал под личным контролем, не давал послаблений, в то же время был щедр на поощрения. Туриев пришел в прокуратуру будучи студентом-заочником. Вермишев заботился о нем, помогал не только в работе, но и в написании контрольных заданий. Дмитрий Лукич не любил разглагольствовать, но часто повторял: «Мы призваны не карать, а соблюдать закон. Закон для всех одинаков — будь ты министр или дворник». Эту сентенцию он собственноручно начертал на листе ватмана и повесил в коридоре прокуратуры. Однажды, говорили старые работники, приехал из Москвы какой-то большой начальник, прочитал высказывание Вермишева и сказал: «Что это вы позволяете проводить такую параллель: министр — дворник». Вермишев пожал плечами и ответил: «Вот я — прокурор республики, а начинал свою трудовую деятельность чистильщиком обуви. Будка моего отца стояла на самом бойком месте — у центрального рынка».

Туриев вышел из здания, когда солнце упало за Главный хребет. Стало прохладнее, кое-где зажглись фонари. Наступал час, когда «весь город» выходит на улицу. По аллее столетних лип и каштанов, протянувшейся в центре проспекта, чинно гуляют и молодые, и немолодые. Обмениваются новостями, шутят, смеются, ведут беседы пенсионеры, на многих скамейках в позе Роденовского «Мыслителя» застывают шахматисты.

Пригорск — город поклонников этой древнейшей игры. И не зря! Недавно чемпионом мира среди юниоров стал его уроженец! Многие знают и его, и его отца. Обыкновенный отец, обыкновенный ребенок, а надо же — чемпион мира!

Борис медленно пошел по аллее и силился вспомнить, что попросила купить его мама. А-а-а! Кофе! Обязательно в зернах и обязательно ереванского развеса.

Борис зашел в гастроном на Театральной площади. Две милые продавщицы в кондитерском отделе о чем-то увлеченно говорили друг с другом. Туриев почтительно кашлянул в кулак, привлекая к себе внимание.

Одна рассеянно взглянула на покупателя, продолжая разговор. Туриев знал неписаный закон в Пригорске: не выводить из себя продавцов в магазинах, и терпеливо ждал, когда они наговорятся. Наконец девушки разошлись, одна из них, улыбнувшись, сказала:

— Я вас слушаю.

— Мне нужен кофе. Ереванского развеса.

— Вы приезжий? — участливо спросила девушка.

— Нет, здешний.

— В таком случае вы должны знать, — наставительно сказала она, — что кофе ереванского развеса бывает только по утрам — до одиннадцати.

Борис отошел от прилавка.

Какой он все-таки недотепа, когда дело касается простых житейских забот. Туриев, занимаясь самокритикой, обычно думал о себе в третьем лице. Ведь он не только про кофе забыл, он оставил в кабинете кинокамеру, придется возвращаться, а это — дурная примета. Вот скажут: следователь, а верит в какие-то приметы. Не верит, но… чего не бывает.

Не успел он подойти к своему столу, как раздался требовательный телефонный звонок. Впрочем, все телефонные звонки настойчивы, но на аппарате, непосредственно связывающем его с прокурором республики, особенно.

— Слушаю, Дмитрий Лукич, — Борис представил себе Вермишева: грузный, с легкой одышкой, с неизменной сигаретой в зубах. У него открытый, добрый взгляд — он такой даже тогда, когда говорит не совсем приятные вещи.

— Позвонил наугад, думал, что ты уже дома. Пришлось бы туда звонить… На секунду можешь зайти, Борис Семенович? — Туриев чувствует подвох: Вермишев называет его по имени отчеству только тогда, когда собирается поручить дело.

В кабинете Вермишева сизо от табачного дыма. На упреки сослуживцев, что здесь трудно дышать, он обычно наивно отвечал:

— Это оттого, что просто дымлю.

Однажды эксперт Живаева выдала ему:

— Дымите там, где не бывает посетителей.

— Подготовился к отпуску? — Вермишев смотрел на Туриева с такой заботой, что у того сердце екнуло.

— Еще не совсем, пришел за камерой, что вы мне подарили, кино хочу сделать о своих товарищах в поселке Лебедином.

— Кино — хорошее дело, — сочувственно произнес Вермишев и протянул Туриеву листок бумаги — телефонограмму. В трех километрах от поселка Рудничного обнаружен труп мужчины. Убит выстрелом в затылок. Сообщение подписано участковым Андреем Харебовым. Харебов — молодой, назначен недавно, — сейчас прибудет группа. С тобой поедут Живаева, фотограф Темиров, проводник Карев с собакой Ладой. Ты с ними несколько раз работал — и неплохо.

— Дмитрий Лукич…

— Знаю, знаю, — перебил Туриева Вермишев, — давно не был в отпуске, тебе надо уезжать в тайгу, — Борису показалось, что в глазах Дмитрия Лукича блеснули слезы сочувствия, — я в твоем возрасте…

— отпуск не брали, познавали юриспруденцию непосредственно на практике.

— У тебя хорошая память, — Дмитрий Лукич ничуть не обиделся на то, что в словах Туриева прозвучала явная ирония, — поэтому тебе и дела удаются. Такой молодой, а уже — следователь по особо важным… Некоторые до пенсии доживают, не добившись такого роста. Учти: каждое новое дело…

— новая ступень к восхождению как по ступеням служебной лестницы, так и к вершинам досконального знания права, что придает уверенности в решениях.

— Молодец!

Раздался хрипловатый сигнал зуммера на передающем устройстве. Вермишев нажал кнопку, прозвучал мужской голос:

— Группа прибыла, ждем следователя.

Борис отбросил назад волосы.

— Что-то хочешь сказать?

— Ничего говорить не хочется, матери позвоню.

— Я позвоню Евгении Дорофеевне, а?

— Не надо.

Туриев позвонил домой, сказал, что срочно уезжает, ночевать не придет.

— Счастливого пути. Жду звонка в любое время суток.

Машина некоторое время петляла по городским улицам, вырвалась на шоссе, водитель взял предельную скорость.

Убит человек, оборвалась жизнь. И ему, Борису, надо будет не только найти и обезвредить преступника, но выяснить причину убийства, что, как правило, сделать не легко. Человек идет к преступлению долгое время, реже — совершает его спонтанно, в состоянии аффекта.

Когда прибыли на место происшествия, совсем стемнело. В десяти метрах от лежавшего тела стояла машина с включенными фарами. «Рафик» группы затормозил метрах в пяти.

Подошел высокий мужчина, представился:

— Участковый уполномоченный Харебов.

Туриев приказал включить и фары «рафика». Темиров сделал несколько снимков, Карев пытался задействовать Ладу, но она жалобно скулила, поднимая морду кверху: след взять не смогла.

— Кто первый обнаружил тело убитого?

Собственно, с этого вопроса и начинается расследование.

— Лесник Тимофей Абалов. Тима, подойди!

Абалов, щурясь от света, бьющего из фар «рафика», подошел к Туриеву.

— Здравствуйте, Абалов. Меня зовут Борис Семенович Туриев. Рассказывайте. — Борис внезапно ощутил боль в затылке — так иногда бывает, когда случается нервное напряжение.

— В тринадцать часов я начал дневной объезд своего участка. Небо было белое-белое, словно раскаленное — к дождю. Участок у меня не очень большой, но сложный: реликтовый лес, кустарник барбариса, облепихи, древний папоротник. Самое страшное, если самодеятельные туристы разожгут костер и не затушат его… Жара стоит адская, все высохло, достаточно малейшей искры.

— Это не существенно.

— Надо же ничего не упустить, — обиделся Абалов, — удивительно, товарищ следователь: стоит человеку вырваться из тесного городского бытия, как он становится любителем живого огня. Словом, нужен глаз да глаз.

Начал объезд, в бинокль посматриваю, все в порядке. Иногда громкий щелчок раздается — это товарищ следователь, от ледника глыба отрывается, в речку падает… Смотрю, над Главным хребтом тучки собираются — сразу на душе радостно стало: быть дождю. А он очень нужен, очень. С мая сушь стоит. Знаете, после дождя лес оживает, становится приветливым, воздух сладостью отдает…

— Все-таки короче, пожалуйста.

— Под конец объезда поднялся я на Скалистое плато. Там, естественно, лес не растет, ничего не растет, суровое место. Но оттуда все хорошо видно, даже степь просматривается в бинокль. Начал спускаться. Коня взял под уздцы. Не дошли до дороги, — хлынул дождь, да такой спорый, веселый. Спрятался в пещере. В теле Скалистого плато много пещер. Дождь лил примерно полчаса, вымыл все вокруг, а небо, когда ветер разогнал тучи, посинело. Решил направиться домой, благо живу близко. Примерно за тридцать-сорок метров до этого места конь стал запираться, храпеть, будто зверя какого учуял. Я машинально посмотрел на часы: семнадцать тридцать. Я спешился, спять взял коня под уздцы, тяну его буквально за собой. Вижу, что-то лежит. Я, конечно, сразу понял, что это — человек, но глазам не поверил. Подошел к нему… Кровь из затылка хлещет… Дошло до меня, что в помощи человек уже не нуждается, сел на коня, махнул через речку к проходчикам — они за тем поворотом штольню бьют, позвонил от них в Рудничный. Не успел вернуться, как прибыл товарищ Харебов. Вот и все.

— Вы до тела не дотрагивались?

— Я все понимаю… Просто близко подошел, чтобы посмотреть. Думаю, его сразу после дождя убили или же за несколько минут до его конца.

— Почему?

— Кровь уж больно сильно лилась. Если бы до дождя или в его разгар, — она бы так не хлестала.

— Резонное замечание. Выстрела не слышали?

— Нет. Гром, товарищ следователь. Даже когда дождь перестал лить, — громыхало.

— Вещи при убитом были?

— Как видите… — Абалов закурил, сплюнул, извинился.

Когда Живаева осмотрела труп, сделала свои записи, Туриев попросил:

— Теперь давайте сделаем так… Прислоните тело спиной к скале, посадите. Темиров! Сделай снимок. — Обратился к Живаевой: — Ты что скажешь предварительно?

— Затылок сильно раздроблен, выходного отверстия нет. Мне кажется, выстрел произведен на значительном расстоянии.

Осмотрели одежду убитого. Штормовка, брезентовые брюки, валяется берет без всяких следов крови. Видимо, убитый снял головной убор, отдыхая. В карманах ничего не обнаружили. Удивительно: человек пришел в горы без вещей, без документов — так, налегке.

Ага, крошки табака. Значит, убитый курил. Если так, то при нем должны были бы быть папиросы или сигареты, спички или зажигалка… Наверное, все это было, в рюкзаке или в какой-то сумке. Человек не мог прийти в горы без рюкзака. И его надо искать. Искать? Ха! Если мужчина стал жертвой ограбления, то какой бандит оставит рюкзак? А с другой стороны, что может быть ценного в рюкзаке у человека, путешествующего в горах? Деньги? Но какие? Человеку было лет пятьдесят, выше среднего роста, крепкий, черты лица правильные.

Откуда пришел человек? Кто по национальности? По профессии? По какой причине стал жертвой преступника или группы преступников? С какого расстояния произведен выстрел? Из какого оружия? На какие-то из этих вопросов ответит полная экспертиза.

— Тело можно забирать? — деловито спросила Лида. — Пора возвращаться.

— Да, да, — машинально ответил Туриев, — все, кроме Темирова, уезжайте. Ты, Камал, уедешь, как только отпечатаешь для меня фотографии. Надеюсь, у вас в отделении есть фотолаборатория? — обратился Борис к Харебову.

— Недавно оборудовали, товарищ Туриев, — прекрасная лаборатория.

Группа уехала. Туриев решил переночевать в доме Харебова. Лейтенант обрадовался этому обстоятельству: в республике работники органов хорошо знали следователя Туриева, каждый считал бы высокой честью быть с ним близко знакомым.

Борис прилег на кровать: боль в затылке не отпускала.

В комнату вошел Темиров.

— Вот твои фотографии, — Камал довольно улыбался, — получился совсем как живой. Красивый мужик был, жалко.

— Спасибо. Можешь уезжать. Последний автобус отходит в двадцать четыре часа.

— Я знаю, уже договорился с водителем, он меня ждет. Да, трудно будет: никакой зацепки. То ли дело моя работа — щелкнул, проявил, отпечатал — и все. Ну, будь здоров…