Помоги проекту - поделись книгой:
Далее, вместо атеизма — религия. Да не просто, а как панацея от всех бед. А для подкрепления и освящения национализма — панправославие. Так, Владимир Осипов во 2-ом номере своего самиздатовского журнала «Земля» пишет:
«Но посуху приходят к нам лжепророки. „Бог не есть Бог русских, но всего мира“, — говорят они… Но слова их ложь. Бог
Уже в эмиграции я имел диспут с одним известным диссидентом-националистом, юристом по образованию. Я спросил его:
— Вот ты стоишь за великую и неделимую Россию, и старая Россия для тебя образец. Хорошо. Но ведь если завтра ты дашь нерусским народам хотя бы половину царских свобод, то тебе придется вскоре пускать в ход танки, чтобы удержать их в империи!
— Ну что ж, — ответствовал он, — Христос, когда надо,
Ты же не преминешь, — разъяснял он мне, — воспользоваться силой, если твой сын станет плохо себя вести или захочет убежать из дома!
Иначе говоря, вслед за русским Богом можно во спасение мира пустить и русские танки! Так сказать, на Бога надейся, но и с танками не плошай!
— Я всех отпускаю, — сказал как-то, защищаясь, Солженицын. Но академик Сахаров справедливо заметил:
«…из истории известно, что „идеологи“ всегда были мягче идущих за ними практических политиков».
И вот не успели, что называется, чернила просохнуть на Солженицыновском «Письме к вождям», как ближайший его последователь, член-корреспондент АН СССР Игорь Шафаревич (еще теоретик!) уже никого не хочет отпускать из российско-советской империи, даже прибалтийские народы, и в распаде Советского Союза видит гибель России. И вообще, по мнению Шафаревича, всегда
«национальный сепаратизм выступал как разрушающая старую империю сила и стимулировался пустотой, которая создавалась в душах уничтожением чувства общеимперского единства, высокой объединяющей цели».
То есть, что для русского народа — законный и оправданный национализм, то для угнетенных народов — пагубный сепаратизм! А то, что им представляется сковывающей цепью, на самом деле — «высокая объединяющая цель».
И такому соревнованию не видно конца. Группа националистов-диссидентов выпускает манифест «Слово нации»:
«Демократические институты не несут с собой исцеления, скорее наоборот усугубляют болезнь. Поэтому для нас не столько важна победа демократии над диктатурой, сколько идейная переориентация диктатуры, своего рода идеологическая революция. Античный мир погиб в хаосе вследствие распространения космополитических идей. Мы же стремимся к возвращению национального чувства в перемешивающемся мире, к тому чтобы каждый осознал свою личную ответственность перед нацией и перед расой… Беспорядочной гибридизации должен быть положен конец…».
Здесь мы наблюдаем уже формирование новой разновидности тоталитарной идеологии, которую можно назвать «клерикал-нацизмом», и которая весьма выгодна для властей, так как объективно направлена на развал многонационального правозащитного движения. Вспомним, что Сахарову уже не раз угрожали от имени «Русской Христианской Партии».
Критикуя «Письмо к вождям» Солженицына, Сахаров пишет:
«Но есть ли в его предложениях что-либо, что является новым для руководителей страны… Великорусский национализм, энтузиазм освоения целины (Северо-Востока) — ведь это все уже использовалось и используется. Призыв к патриотизму — это уже совсем из арсенала официозной пропаганды, он невольно сопоставляется с пресловутым военно-патриотическим воспитанием и с борьбой против „низкопоклонства“ (перед Западом) в недавнем прошлом. Сталин во время войны и до самой смерти широко допускал „прирученное“ православие. Все эти параллели с предложениями Солженицына не только поразительны, они должны настораживать».
Настораживать они должны еще и потому, что в случае какого-либо острого кризиса в стране перепуганные власти всегда могут попытаться в более глобальной форме воспроизвести опыт Сталина для создания откровенно шовинистического, клерикально-фашистского режима. Видимо это и имеет в виду Сахаров, когда пишет в том же ответе на «Письмо вождям» Солженицына, что его идеи «могут обернуться трагедией».
В заключение необходимо отметить еще две важных особенности этой «эволюции». Первое — это решительное отрицание всяких революций как в прошлом, так и в будущем.
Мы все в России перестали быть романтиками революции, но не все дошли до взгляда, что революции всегда дело рук экстремистов и всегда приносят один только вред. Думаю, что за страхом перед новой революцией в России, отличающим «реактивно» мыслящих интеллигентов, лежит страх перед утверждением новых форм социализма! Выступая за эволюционное развитие России, эти люди при решительном неприятии всего, что на их взгляд потворствует социализму, от марксизма до демократии, — могут на деле лишь противодействовать мирной эволюции режима, которая немыслима без какой-то преемственности.[11]
И вторая важная особенность: презрение к разуму. В «Августе 14-го» Солженицын пишет:
«История не правится разумом… История иррациональна… разум для нее топор».
Отвергаются любые попытки усовершенствования социального строя: заботиться надо об усовершенствовании «строя собственной души». Однако,
«когда трубит труба войны, мужчина должен быть мужчиной. Хотя бы для самого себя. Это тоже неисповедимо».
В сущности это направление оппозиционной мысли смыкается с иррационализмом и антидемократизмом крайних «левых» на Западе и являет собой другую сторону одной и той же медали. Выбрасываются за борт все выстраданные человечеством принципы и ценности, перечеркивается опыт истории.
Какова же популярность авторитарно-националистического направления во всем советском обществе в целом? Лучше всего об этом сказал сам Солженицын, когда он еще находился в стране: «Среди советских людей, имеющих неказенный образ мнений, почти всеобщим является представление, что нужно нашему обществу:…свобода и парламентская многопартийная система. Сторонники этого взгляда объемлют и всех сторонников социализма и шире того… В этом
Основная социальная почва русского оппозиционного национализма — это то, что называется полуинтеллигенцией, выходящей главным образом из услужающего слоя.
Государственный капитализм, обрекая сектор торговли и обслуживания на жалкое существование, побуждает большое число молодежи из услужающего слоя идти в «интеллигенты». Тот, кто по своим склонностям должен был бы пойти, скажем, в приказчики, идет в писатели! Поспешное и некачественное образование довершает дело создания полуинтеллигенции.
Оппозиционный национализм начал появляться в 60-е годы, когда были окончательно похоронены надежды на либерализацию и в то же время стало ясно, что власти не хотят или не могут провести и полную ресталинизацию. То есть, не способны расчистить путь наверх для молодых кадров полуинтеллигенции с помощью новой массовой чистки «ревизионистов» и «сионистов» — демократически настроенной, настоящей интеллигенции.
О том, что дело обстоит именно так, свидетельствуют выступления и программы самих националистов, наполненные ненавистью к интеллигенции, к ее лучшей части («образованщине» — по Солженицыну), — якобы русофобской, прозападной, проевреенной, захватившей все ключевые позиции в искусстве и науке. И тут же ностальгия по сильной власти, часто — откровенно по Сталину, по «сталинской демократии», когда можно было с помощью доносов расчищать себе дорогу. (Осипов: «Сталин пресек антинациональный шабаш троцкистов!» — «Площадь Маяковского». См. также Симанова, Кочетова, Шевцова и др.).
И у авторитарных националистов, конечно, есть «основания» для ненависти к интеллигенции. Даже гуманитарная интеллигенция, далеко не вся разумеется, состоит из деморализованных и реактивно мыслящих индивидуумов.
Так называемая литература «оттепели», появившаяся после 1955 года, дала такое большое число замечательных писателей и деятелей искусства, обладавших доброй сверхзадачей, что это внушает надежду, что и гуманитарная интеллигенция сумеет в момент кризиса выдвинуть из своей среды значительный отряд искренних демократов, способных трезво мыслить и действовать с чувством ответственности перед страной и народом.
Но и сама по себе литература оттепели, в том числе и художественное творчество Солженицына (!), уже сыграла и будет продолжать играть огромную роль в пробуждении широких слоев советского общества. Эта литература и нынешнее правозащитное движение в СССР представляют собой единый процесс.
Крестьянство
Наверное, около 70 % этого слоя составляют сегодня женщины, старики и дети: мужчины по-прежнему бегут из деревни. И слой этот продолжает уменьшаться. Сейчас в сельском хозяйстве занято около 25 % русского населения РСФСР. Из-за этого, а также из-за раздробленности и малообразованности крестьянство в политическом отношении представляется, конечно, достаточно беспомощным.
Заслуживает интереса мнение многих людей, хорошо знающих русское крестьянство, которые очень сомневаются, что колхозники сохранили страсть к земле, к единоличному хозяйству и будут непременно стоять за ликвидацию колхозов. (А не за превращение их в настоящие, независимые коллективные хозяйства).
Между прочим, одним из главных аргументов русского национализма служит утверждение, что русские крестьяне-колхозники живут хуже, чем сельское население в других республиках, и, стало быть, русские находятся в угнетенном положении, эксплуатируются республиками. Действительно, положение русской деревни, особенно в нечерноземных районах, очень неприглядно. Тем не менее, оно лучше, чем положение нерусских земледельцев в плохих для земледелия районах. (Исключение во всем составляет Прибалтика — в силу своего недавнего «западного» происхождения и пристального внимания со стороны Запада и Скандинавии). А главное — националисты странным образом забывают, что и при «национальном» царском режиме русские крестьяне так же бедствовали больше всех, помирали от голода, разорялись от поборов и лихоимства. Притом в царское время в деревне жило почти 90 % русского населения, а не 25 %, как сейчас!
Услужающий слой
Этот слой и представляет собой тот народ, о котором пишут, и пишут правильно, Амальрик, Синявский и другие. Он весьма многочисленен в больших городах, столицах. С ним ближе всего соприкасаются гуманитарные интеллигенты, судя по нему обо всем народе.
Слой этот более всего деморализован и «алкоголизирован», разобщен и подавлен идиотизмом советской жизни, развращен «новым классом» партийной олигархии. Причину понять нетрудно. Сектор торговли и обслуживания, повторю, влачит жалкое существование в условиях госкапитализма: отсутствие свободной инициативы сказывается здесь особенно пагубно. Нищенские зарплаты побуждают почти к поголовному воровству (обворовываются при этом и государство и клиенты), незаинтересованность в добросовестной работе достигает максимума, труд обслуживания («обжуливания»!) поэтому, естественно, никем не уважается и т. д. В результате, недовольство жизнью сублимируется в многочисленные фобии. В ненависть к евреям, грузинам, армянам, украинцам, татарам, интеллигентам, студентам, иностранцам, туристам, автомобилистам, и, наконец, друг к другу.
Именно наличие этого слоя и его качества заставляет с особой тревогой относиться к нарождающейся в среде гуманитарной полуинтеллигенции идеологии «клерикал-нацизма». В услужающем слое эта идеология может дать зловещие всходы. (С помощью «садовников» из КПСС и КГБ!).
В случае же, если КГБ будет парализован или разгромлен, этот слой вряд ли сможет быть серьезно опасен: настолько он уже деморализован и разобщен, что совершенно не способен к мало-мальски организованным действиям, кроме разрозненного хулиганства.
И самое главное — этому слою способен эффективно противостоять мощный инженерно-рабочий слой, характеристику которого я специально оставляю под конец, и сейчас, перед тем как перейти к нему, сделаю еще одно существенное уточнение.
«Московская национальность»
В СССР в результате специальных усилий и процесса концентрации капитала в центре (при госкапитализме капитал не ищет вакуума) возникла колоссальная разница в условиях жизни между столицами и провинцией, особенно между Москвой и провинцией. В Москве сосредоточены все гигантские министерства, научные и культурные учреждения с огромной армией обслуживающего персонала. В Москве можно сделать карьеру, съездить за границу, продать привезенные оттуда вещи, подкупить ими «нужных» людей. В Москве выше заработки и более сносный досуг. Москва значительно лучше снабжается, больше строится жилья. Можно сказать, что Советский Союз является колонией Москвы и ряда ее вассальных столиц. В известном смысле вся страна работает для того, чтобы в Москве всегда была сносная в материальном отношении жизнь, так как Москва — это и витрина для Запада.
В то же время Москва лучше снабжена и «стукачами» КГБ. И в Москве сильнее, чем где бы то ни было, поработала коса террора, выкосив целые слои активных людей, место которых заняли любители «сладкой» жизни со всех концов страны и изо всех слоев населения. Сталин хорошо учел опыт всех прежних революций и первым делом позаботился о том, чтобы снизить революционный потенциал столиц, и преуспел в этом.
В результате москвичи сейчас фактически складываются в особую национальность — так отличаются они по своему характеру в худшую сторону от большинства провинциальных людей. И пессимистический взгляд на народ объясняется также и тем обстоятельством, что многие интеллигенты судят о народе по его московским представителям.
Когда после долгих командировок я возвращался в Москву, то всегда с особой остротой замечал, как отличаются глаза и лица столичных людей. Едва ли не у каждых двух встречных из трех виделась в глазах эта характерная «московская» смесь настороженности и наглости, цинизма и хитрости, трусости и агрессивности. У «простых» смесь эта виделась явно, а у тех кто «в шляпах» в прикрытом виде. В конце концов я определил для себя этот тип людей словом «овце-волки». Овцы по отношению к тем, кто выше их по положению, и волки по отношению друг к другу. А общепринятое наименование: жлобы. Или по-старому холуи. Там где господа, там и холуи. Но когда сами господа — холуи, то нетрудно вообразить, что представляют собой холуи у холуев!
Увы, даже и заводские люди в Москве часто в худшую сторону отличаются от своих коллег в провинции. Как-то я отдыхал на юге России с моим другом, московским инженером. Гуляя однажды по окрестностям, мы набрели на буровую установку и провели некоторое время среди обслуживающих ее рабочих. И мой друг потом сказал мне: «Какие действительно славные ребята! Какие-то совсем другие люди…» И пошутил: «Может это потому, что они работают на свежем воздухе?!».
Но на огромных химических заводах в Уфе, где я особенно долго жил и работал корреспондентом, воздух был много хуже московского, а людей лучше чем там я не видел нигде.
Инженерно-рабочий слой («Заводской народ»)
Конечно, инженеры и рабочие такие же люди, как и все. И в то же время не такие! Иные степени и уровни. Если есть интерес — то серьезный. Если убеждения — то глубокие. Если тщеславие, эгоизм — то не столь болезненные. И, может быть, самое важное — нет злобности мещанской, жлобской.
Мизантропам очень трудно жить в рабочей или инженерной среде. И подлецам, лицемерам, лжецам — тоже. Ведь ты все время остаешься лицом к лицу с людьми, с товарищами, с которыми тесно связан твой труд. Тут выгоднее быть добрее, проще, спокойнее. Но и за позой, маской тоже недолго скроешься.
Но это общее. А вот специфика госкапитализма. Нет жестокой конкуренции между людьми, в том числе и между инженерами: их всегда не хватает, особенно в провинции, а к большой карьере большинство из них сознательно не стремится. Повышение сверх среднего уровня связано с уменьшением до нуля творческого элемента в работе и с увеличением до бесконечности бюрократической ответственности, нервотрепки. Любой главный инженер с горечью пожалуется вам, что не инженер он уже, а толкач, снабженец, сбытовик, всем дыркам затычка и мишень для выговоров.
Читатель уже понял, что я решительно отделяю заводскую интеллигенцию от привычного и совершенно необоснованного (в Советском Союзе) объединения с персоналом научных заведений в категорию «научно-технических» работников или научно-технической интеллигенции.
По своим социальным интересам и характеру заводская интеллигенция в СССР значительно ближе к рабочим.
Происходят инженеры, как правило, из рабочей среды, с рабочими вместе (в одних домах) и почти в тех же условиях живут, ходят в одни и те же клубы и пивные, в те же детские сады и школы водят своих детей и т. д. Отделить инженера от рабочих у режима, слава Богу, средств нет. Как и нет средств платить инженерам больше чем рабочим!
Только эксплуатируют инженеров сильнее: рабочий день у них, особенно в провинции, не нормирован, домой инженер часто возвращается много позже рабочих. А главное — они находятся в самом фокусе бюрократической анархии, то и дело подпадая под административный, а то и судебный террор за то, что выполняя одни указания, нарушали другие.
Недавно в журнале «ЭКО» (Экономика и организация) Новосибирского университета я прочел статью инженера Кулагина, в которой он пишет:
«Над каждым инженером взвод начальников. И когда один приказывает: „Бегом вперед!“, другой командует: „Ложись!“».
И в этих сизифовых условиях инженеры должны отвечать за производство, должны производить все-таки хоть как-то функционирующие реальные предметы.
Поэтому инженеры, конструкторы, техники и средний руководящий состав промышленности — самые недовольные в стране люди. Есть даже такая мрачная шутка:
«Чтоб ты жил как инженер!»
А ИТРовцев (инженерно-технических работников) теперь в России миллионы. Они, будучи тесно связанными с рабочими, интеллектуализируют и одновременно радикализуют рабочий класс. Впрочем и рабочие становятся все более грамотными и развитыми: обычно уже с 8-10 классами средней школы за спиной, а то и техникумом.
Наконец, инженеры и рабочие, особенно в провинции, слабее охвачены советской пропагандой и «воспитательной работой». Так называемая партийная и комсомольская жизнь на заводах еле теплится и носит откровенно формальный характер. Причина тому — непробиваемый скепсис к официальной пропаганде, сложившийся за полвека бесконечных и никогда не выполняемых обещаний.
В этом смысле определение Г. Померанцем советской интеллигенции как «людей воздуха» куда больше подходит к заводским людям, хотя точнее их все же было бы назвать «людьми на задворках» — советской пропаганды и жизни.
Далее. Нет конкуренции, но есть солидарность. Лишь вместе заводские люди могут хоть как-то противостоять произволу и абсурдам планового хозяйства, хоть как-то улучшать свою долю. Этим и объясняется тот известный факт, что все попытки расколоть заводских людей при помощи всяческих движении ударников и стахановцев не имеют никакого успеха.
В газетах появляются грозные окрики, что «иные руководители, желая угодить отсталым членам коллектива, раздробляют на всех премиальные фонды вместо того, чтобы стимулировать передовиков». Но тщетно! Стремясь выполнить план, директора не рискуют восстанавливать против себя коллектив. Это не значит, что рабочие стремятся к уравниловке:
«Чтобы никому не было лучше!»
Люди разных квалификаций получают разные зарплаты, и все к этому относятся как к должному, лишь бы разница была оправданной. Другое дело — индивидуальные премии за выслуживание, за взбивание норм, за штрейкбрехерство.
Таково реальное положение, если не отдаваться во власть эмоций при виде московских жлобов, толпящихся у распивочных.
В школах рабочей молодежи, в которых я работал, большинство учеников было из дневных школ, исключенных оттуда за неуспеваемость или хулиганство (даже имевшие судимость). Были ученики и из интеллигентных семей. Последние обычно приходили к нам с фиктивными справками о работе, чтобы облегчить себе, по хрущевским правилам, дорогу в ВУЗ. Хулиганы и шпана отравляли учителям все существование, если в классе не было хотя бы нескольких настоящих рабочих. Рабочие их никогда не били, до этого и не доходило — просто при них молодые жлобы были, что называется, тише воды.
— Вам что! — завидовал иной учитель. — У вас в классе есть рабочие! — Это значило, что нет проблем ни с дисциплиной, ни с какими-либо подсобными работами. (Из-за бедности школ мы должны были постоянно что-либо сооружать или доставать сами).
Всех рабочих отличало спокойное чувство собственного достоинства, благожелательность, уважение к учителям (особенно к тем, кто и к ним относился с уважением), безо всякой притом искательности. Было среди них и много способных, думающих людей.
Недоверчивые скептики пусть прочтут или вспомнят мемуары Надежды Мандельштам, в которых она описывает свою жизнь среди рабочих. Вспомнят, с каким пониманием и сочувствием они относились к чете Мандельштам, рафинированных интеллигентов, евреев. Как опекали их и старались ободрить. Как, бросив работу, шли за Надеждой Мандельштам, когда чекисты вели ее из цеха в контору, стояли под окнами в течение всего допроса и, вероятно, спасли её тем самым от ареста. А наутро, проходя мимо ее дома, клали деньги на подоконник, чтобы ей было на что уехать и скрыться. И как возмущала рабочих уже тогда официальная пропаганда:
«Нашим именем какие дела творятся!.. Их борьба за власть… Заморочили вам голову нашим классом… власть говорят за нашим классом, а пойди, сунься — покажут тебе твой класс…». И при этом, пишет Надежда Мандельштам, у них «было понятие пролетарской совести, от которого они не желали отказываться».
Каким контрастом выглядело их поведение на фоне тогдашней почти всеобщей трусости и подлости так называемого образованного общества!
«Всюду, где есть железный порядок, — заключает Надежда Мандельштам, — появляется „масса“, но
Я не согласен с Н. Мандельштам только в том, что рабочим, якобы, чужда мысль об активной борьбе с режимом. Просто обладая здравым смыслом, они в годы сталинщины понимали безнадежность такой борьбы.
Конечно, четких политических взглядов у большинства заводских людей пока еще нет. Но они постепенно формируются. Один мой знакомый рассказал мне характерный эпизод. В 1968 году он был в командировке в глухой провинции, кажется, в Уральске. Заходит он как-то в свою комнату в заводском общежитии и видит, что вся комната полна людьми, а за столом какой-то парень вслух читает журнал. Каково же было удивление моего знакомого, когда он узнал, что читается статья Ота Шика, опубликованная в журнале «Чехословацкие профсоюзы». В Москве тогда этот журнал уже не продавался, а провинция, как полагается, запоздала. Мои знакомые, московские интеллигенты, никогда даже в руки не брали этот журнал.
Итак, прежде всего, заводские люди конечно не мечтают о реставрации капитализма, но понимают, что свобода какой-то конкуренции необходима. То, что завод или институт может быть чьей-то частной собственностью, представляется им совершенно диким. Они догадываются, что хозяевами оказались бы в основном те же самые люди, которые сегодня сидят у них на шее, плюс разные ловкачи и подпольные «бизнесмены», паразитирующие на бюрократической системе, которых они глубоко презирают.
Люди, думающие, что эта неприязнь к капитализму объясняется лишь усилиями пропаганды, глубоко ошибаются. Инженеры и рабочие, как правило, мыслят весьма самостоятельно, и они понимают, что кроме всего прочего реставрация капитализма — дело и нереальное.
Далее, они понимают, что настоящая советская власть была бы хороша для страны. Иные из них за возвращение к т. н. ленинским порядкам и к НЭПу. Очень многие понимают порочность однопартийной системы.
Но самое, быть может, главное и обнадёживающее, что все они, вопреки утверждениям Амальрика, мечтают о ПОРЯДКЕ, основанном на демократии и справедливости. Государственная диктатура, несвобода у них уже прочно ассоциируется с БЕСПОРЯДКОМ и произволом, с бюрократической анархией, или с «бардаком», как это называется в народе. От этого «бардака» они, повторяю, страдают не меньше, чем от материальной и бытовой неустроенности. Так что СВОБОДА для заводских людей ассоциируется уже с ПОРЯДКОМ, а не анархией. Анархия и слепое разрушение их не прельщают. Грозная современная техника приучила их серьезно и конструктивно относиться к жизни, и люди производства жизненно заинтересованы в порядке. От порядка зависит их материальное благополучие, моральная удовлетворенность и здоровье. И все большее число людей в заводской среде все яснее начинают понимать, что такой настоящий, действенный и справедливый порядок может принести лишь подлинная демократия.
Инженерно-рабочим слоем, как и научно-технической интеллигенцией, Россия теперь уже безвозвратно врастает в западную, индустриально-демократическую цивилизацию.
Отношение к национальным проблемам
Националистические настроения чужды для большинства заводских людей (я говорю о РСФСР). Волнуют их социальные, материальные и производственные проблемы, и отравляют им жизнь русские начальники и бюрократы! Бытует иногда еще среди них, среди наиболее неразвитых, представление о том, что русский человек, мол, душевнее и крепче «других наций» и т. п. Но все это — тени в сознании, тени прошлого или шовинистической пропаганды: «старший брат» и т. п.
В большинстве районов РСФСР на заводах работают люди самых разных национальностей, и, как правило, они прекрасно уживаются и перемешиваются в дружбе и браках. Об этом пишет и Надежда Мандельштам, свидетельствуя, что почти не встречала среди рабочих антисемитизма.
«Насчет юдофобства я могу по своему опыту сказать, что в народе его нет. Оно всегда идет сверху. Я никогда не скрывала, что я еврейка, а во всех этих семьях — рабочих, крестьян, мельчайших служащих — ко мне относились как к родной, и я не слышала ничего похожего на то, чем запахло в высших учебных заведениях в послевоенный период и, кстати, пахнет и сейчас».
А там, где не пахнет юдофобством, обычно не пахнет и никакими другими национальными фобиями. По крайней мере среди русского народа в собственно России.
Между прочим, продолжая сравнение, Н. Мандельштам пишет:
«Самое страшное — это полуобразование, и в полуобразованной среде всегда найдется почва для фашизации, для низких форм национализма и вообще для ненависти к интеллигенции. Антиинтеллигентские настроения страшнее и шире, чем примитивное юдофобство, и они все время дают себя знать в переполненных людьми учреждениях, где люди так яростно отстаивают свое право на невежество»,
Над национальными проблемами в масштабе всего Советского Союза в инженерно-рабочей среде задумываются мало: не до того. Но для образованных инженеров становится все более тягостной изолированность страны от мира. Они считают также само собой разумеющимся, что формально существующее сейчас право наций на самоопределение и отделение должно стать реальным. И они понимают, что самостоятельность республик могла бы пойти лишь на пользу России, уменьшив возможность восполнять пороки системы за счет эксплуатации национальных окраин.
Миф, распространяемый оппозиционными националистами о том, что наоборот нерусские республики едва ли не эксплуатируют Россию и русский народ, в заводской среде непопулярен. Здесь все хорошо знают, что условия жизни и работы в промышленных центрах РСФСР, как правило, лучше чем в республиках. Миграция рабочих из республик преимущественно в промышленные центры РСФСР служит тому доказательством.
Между прочим, свои взгляды на «заводской народ» я высказал еще в СССР в повести «В почтовом вагоне» (журнал «Москва» № 12, 1962 г.). Высказал, конечно, в несколько завуалированной форме. И все же убедился тогда, насколько не по душе властям такие взгляды. С большим трудом мне удалось добиться опубликования повести. Два дня, например, пришлось вести бой в редакции журнала «Москва» за фразу:
«Рабочие все-таки остались рабочими!».
Фраза эта стояла под смысловым ударением и в общем контексте выявляла «подтекст» повести. То есть, что рабочие остались пролетариями и не приемлют в глубине души существующие порядки. Мне был поставлен ультиматум, и фразу пришлось вымарать. При издании повести отдельной книжкой я смог ее восстановить, так как цензура в издательствах слабее. (Повесть вышла в издательстве «Советский писатель» в 1963 г.).
Однако, тотчас после выхода повести против меня было возбуждено негласное следствие по распоряжению тогдашнего министра КГБ Семичастного, «исследовали» книжку и в ЦК КПСС. В результате два сотрудника Главлита (цензуры) были сняты с должностей за пропуск повести в печать, а я, судя по моей дальнейшей писательской судьбе, получил соответствующую негласную характеристику. Руководители журнала «Москва» стали обвинять меня в «троцкистском заигрывании» с рабочими, а их подчиненные, «свободомыслящие» интеллигенты — в идеализации рабочих, в народничестве. Иные обвиняли искренне: трудно отрешиться от привычных представлений. Казалось бы, ну чем уж так может отличаться, скажем, слесарь столичной мастерской бытового обслуживания от заводского слесаря? А отличие и словами не выразишь.
Поделиться книгой: