Помоги проекту - поделись книгой:
Кормили на стройке так, что даже ко всему привыкшие рабочие написали однажды жалобу в «Комсомольскую Правду». Оттуда прислали к ним двух корреспондентов. На второй день пребывания на строительстве они тяжело отравились в столовой, и их пришлось самолетом отправлять в Москву, т. к. на строительстве не было и больницы. Ее в свое время построили и дважды за 4 года капитально ремонтировали, но через год после очередного ремонта обвалилась крыша. Всего лишь! Больше больницу так и не открыли. И на многотысячный коллектив строителей остался один медпункт с одним врачом и двумя санитарами, которые принимают в день до 70 больных. Из них около 50 с обморожениями (теплой спецодежды не выдают!).
Главврач больницы, между прочим, обращался к начальнику строительства Хмельницкому с просьбой о восстановлении крыши. Получил однако решительный отказ.
— К кому же мне тогда еще обращаться!? — в отчаянии спросил врач.
— А к кому угодно. Хоть к епископу! — последовал ответ.
И, наконец, школа. Там ведь были и дети! Старый дощатый барак, вода под полом. Дети в классах уже осенью сидели в пальто. А зимой морозы достигают там 40 градусов! Директор школы в разговоре со мной дошел до слез: «Помогите хоть вы! Ведь дети же гибнут! Болеют, бронхит хронический у всех, у девочек от холода воспаления женские!..».
Но денег ни на новую школу, ни на ремонт старой никто не дает. Директор ездил в Москву жаловаться, до ЦК дошел. Его там выслушали, обещали помочь. Вернулся он назад, вызывает его секретарь обкома партии тов. Сталь (фамилия!) и стальным голосом говорит ему: «Будешь еще жаловаться (заметьте, на „ты“), людей от дела отрывать, получишь выговор с занесением! Нет средств на обустройство, понятно тебе?! Вот так».
Как реагируют люди на такие условия?
Вот цифры из отдела кадров строительства Череповецкого гидроузла. За год принято на строительстве 3 331 человек. За это же время уволилось — 2 409 человек, а всего на объекте работает — 4 979 человек. То есть за год обновился почти весь состав работников. Люди ездят по стране взад-вперед в надежде найти более сносное место.
А вот данные по инженерно-техническому персоналу: 94 принято, 62 уволено. Притом увольняются прежде всего те инженеры, у которых есть хорошие дипломы и следовательно надежда устроиться на работу где-нибудь в большом городе. Из 329 инженеров и техников на строительстве не имели высшего и даже среднетехнического образования — 169. 46 должностей вообще не было занято. О том, как все это сказывается на качестве работы, нетрудно догадаться.
Между прочим, при мне там произошел весьма характерный эпизод. На стройку прибыло в организованном порядке целое соединение демобилизованных солдат, служивших в Восточной Германии. Их демобилизовали раньше времени, взяв за это обязательство проработать не менее двух лет там, куда их пошлют.
И вот они прибыли на Волго-Балт и после жизни в Европе попали в Череповецкий ад. Разместили их в помещении недостроенного клуба! И солдаты, современные, грамотные люди, да еще насмотревшиеся на другую жизнь, придрались к этому обстоятельству, найдя в своих контрактах пункт, по которому их должны были обеспечить общежитием.
В один прекрасный день они окружили отдел кадров и стали требовать увольнения. Начальник отдела кадров, между прочим, генерал в отставке, попытался припугнуть их: «Это коллективный бунт!» Ничего подобного, спокойно отвечали ему солдаты, просто они все, каждый за себя, пришли требовать выполнения договора или увольнения.
Генерал-кадровик смутился и решил потянуть дело: «Я не имею права сам решать ваш вопрос…»
Хорошо! Но генерал не может выйти из здания управления: у дверей плотная стена солдат. «Разойдитесь, дайте пройти!» — кричит он стоящим перед ним солдатам. «Мы бы рады, — отвечают они, — да сами повернуться не можем, сзади напирают!»
Генерал грозился вызвать милицию, войска, но демобилизованные не выпускали никого из управления. Начальство звонило в Москву, совещалось. К ночи был получен приказ — дать всем солдатам увольнение! Мудрое решение. В Москве, видимо, поняли, что может произойти, если двинуть войска против демобилизованных, еще не снявших военную форму солдат. Это было уже после бунтов в Александрове и Новочеркасске, когда войска отказывались стрелять в народ.
В этом событии мне видится примета времени: раскрепощение людей от страха и раболепия перед начальством и пробуждение понятия о правах человека.
Картина жизни на Волго-Балте разумеется не является исключением. Я видел потом в ЦК профсоюзов акт обследования бытовых условий в 2.700 рабочих поселках на севере Европейской части РСФСР. Из него явствовало, что больниц нет в 483 поселках, медпунктов — в 286, детских садов — в 396, ясель — в 388, бань — в 113, мастерских бытового обслуживания — в 833, электрического освещения — в 88, питьевой воды — в 340, и 60 % всех домов признаны негодными для жилья! А средства и планы на жилищное строительство из года в год сокращаются, планы же выработки — увеличиваются. В 1955 году в обследованных районах было построено 1,3 миллиона кв. метров жилья, а к 1966 году эта цифра снизилась до 550 тысяч кв. метров.
Нужно еще добавить, что Советский Союз наверняка занимает и самое последнее место среди промышленных стран по охране труда. Вот закрытые данные, которые показывали мне в Министерстве здравоохранения. Запыленность воздуха в шахтах США, Англии, ФРГ и Франции от 0,02 до 0,05 % (в этом случае я не смог записать цифры, но запомнил порядок дробей), в шахтах ЮАР — 0,2 %, а в шахтах СССР — 2 %)
При этом в СССР до сих пор не существует профессионального страхования (рук, ног, глаз и т. д.) и самый низкий уровень общего страхования жизни.
Да и откуда всему этому взяться, когда в стране нет независимых профсоюзов, независимых судов и прессы, а за плечами — сталинские порядки.
На банкете по случаю «успешного и досрочного» окончания работ на том же Череповецком гидроузле подвыпившие инженеры стали вспоминать строительство Волго-Донского канала в сталинские годы. Оказывается, тогда для «досрочного» завершения работ было дано указание не останавливать бетонирования, если в блоки будут падать ослабевшие «зеки» (заключенные). А зеки то и дело срывались, и их заливали бетоном. Инженеры вспоминали — у кого сколько зеков было забетонировано на участках. Назывались цифры в 10–15 человек. Когда один из инженеров сказал, что у него никто не был забетонирован, в ответ ему закричали: «Врешь! У тебя ведь был большой участок!»
И тогда директор строительства Волго-Балта, Хмельницкий, в прошлом бывший заместителем начальника строительства Волго-Дона, прорычал, ударил кулаком по столу: «Да, мрачное было время. Но строили мы тогда отлично!» И с пьяной откровенностью пояснил мне: «Тогда у нас не было никаких проблем с кадрами! Нужны мне были специалисты, я давал разнарядку в МВД и получал все сполна, без проволочки!»
Поясню и я. «Кадры» эти из МВД поступали в качестве зеков и разумеется никуда потом не утекали, разве только на тот свет.
А между тем «мрачность» — в смысле жертв — в послесталинские времена не так уж сильно просветлела. Там же, на Волго-Балте, члены приемной комиссии рассказывали мне, что незадолго до Череповецкой ГЭС они принимали какой-то узел (я, к сожалению, забыл название) на строительстве канала в Сибири. И там в одном шлюзе еще шла работа, а в другом, параллельном, происходила уже пробная проводка корабля. И в это время рухнула стена, отделявшая готовый шлюз от соседнего, недостроенного. Погибли почти все люди — и те, которые были на корабле, и те, которые работали в соседнем шлюзе. Несколько сот человек!
А вскоре в редакции «Известий» я узнал, что подобное случилось и на Южном Урале, но уже на строительстве гигантской домны. Был очередной кризис с металлом, очередной штурм, и домну эту строили в жестокие морозы. Бетон клали холодным, и однажды домна рухнула, завалив около трехсот человек, работавших внутри. Спасти не удалось никого. Даже те, кто еще оставались в живых после обвала, замерзли пока их откапывали.
И подобных случаев я знал за свою журналистскую практику немало.
Не исчез и труд заключенных. На том же Волго-Балте я видел много заборов с характерными вышками для автоматчиков. И парадокс заключался в том, что зеки на Волго-Балте находились в более сносных условиях чем вольные. Их обустройство финансировалось из других источников. Одежда у них была лучше, и жили они в более теплых и не протекавших бараках.
Так было примерно 10 лет назад. Кто хочет узнать, как обстоит дело сегодня, пусть полистает советские газеты. Вот примеры. Заметка в «Правде» (от 13. 4. 73 г.) из г. Новотроицка под заголовком «Будто просители». —
«Один из новых районов города, насчитывающий уже более 20 тыс. жителей, но в нем до сих пор так и нет
Письмо в «Правду» из г. Спасска:
«Наш комбинат по итогам социалистического соревнования занял второе место в стране. Тем труднее мириться с отставанием культурно-бытового обслуживания. Коммунисты, депутаты поселкового совета, решили снова, уже в который раз, написать в Министерство цветной металлургии СССР. Опять
И, наконец, еще более поздний пример и по такому району, который многими считается самым благополучным в СССР — по Грузии. Цитирую из доклада первого секретаря ЦК КП Грузии Шеварнадзе на 25-ом съезде компартии Грузии (январь 76 г.): «За первые два года пятилетки население республики недополучило 420 тысяч квадратных метров жилья, тогда как в бараках и подвальных помещениях все еще проживают тысячи людей. Жилой фонд плохо сохраняется, часты перебои в снабжении населения питьевой водой. В 32 городах и районных центрах нет канализации».
В общем, нужно быть очень далеким от жизни народа, чтобы утверждать, что такой режим может в чем-то устраивать людей. Да, простые люди в каждодневных разговорах чаще сетуют на материальные нужды и трудности — не могут же они говорить без конца, и с любым встречным, о самом заветном и тяжелом, что лежит у них на душе. Да и нелегко это многим выразить. Я уверен, например, что в 1962 году в Новочеркасске, за несколько дней до знаменитого восстания рабочих этого города, посторонние люди, беседуя с ними, не заметили бы никаких признаков накипавшего возмущения. А вскоре рабочие Новочеркасска поднялись на беспримерное в новейшей советской истории восстание! Два-три дня город был во власти восставших, приостановилось движение на важнейшей железнодорожной магистрали страны Москва-Ростов, солдаты отказывались стрелять в народ, командир гарнизона, по слухам, застрелился. Лишь с помощью переброшенных в город отрядов особого назначения КГБ, укомплектованных нерусскими солдатами из Средней Азии, восстание было подавлено.
И подобных восстаний, забастовок, волнений произошло много в те годы: Александров, Муром, Нижний Тагил, Тимир-Тау, Одесса и даже на крейсере во Владивостоке. Поводы были самые разные: повышение цен и норм выработки, избиение рабочих в милиции, запрещение показа советской кинокартины (на крейсере во Владивостоке — начальство посчитало ее идеологически порочной) и т. д.
Все эти поводы конечно случались и раньше, и следовательно причины возмущений, по выражению Вильсона, «коренились глубже». Для того чтобы подняться в советских условиях на восстание, в подсознании людей должно было накопиться нечто очень серьезное!
Миф о трех классах
Вернемся к анализу структуры советского общества.
Амальрик, как мы уже упоминали, на западный манер разбивает советское общество на три класса. И многие авторы самиздата бездумно следуют этому стереотипу, мало что говорящему, на мой взгляд, о советском обществе. Амальрик, напомню, указывает также на «деклассированность» и «социальную дезориентированность» «среднего класса» и «народа» из-за смешанного социального происхождения этих «классов». «Среди рабочих масса вчерашних крестьян, а в среднем классе вчерашних крестьян и рабочих. Кем осознает себя эта масса и чего она хочет, никому, я думаю, не известно». (Амальрик «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?»).
Я же думаю, что эта «масса» просто осознает себя людьми и жаждет человеческой жизни, человеческих «прав и привилегий». Думаю также — хорошо, что исчезло в Советской России деление людей на замкнутые «чистокровные» классы, и в марксистском понимании (отношение к средствам производства) осталось лишь два класса: пролетарии государственного капитала и хозяева оного — «новый класс» партократов.
Вместо того, чтобы делить советское общество на три класса, гораздо продуктивнее разбить его на ряд слоев по общности условий жизни и работы (общности бытия), психологии и социально-политических чаяний.
На основании опыта моей жизни, давшего мне возможность близко познакомиться с различными слоями советского общества, я вижу шесть таких четких слоев, которые очень сильно различаются между собой по всем выше упомянутым критериям. Это:
1. Партийная и технократическая олигархия.
2. Научная интеллигенция. (Точные науки).
3. Гуманитарная интеллигенция.
4. Инженеры, техники, рабочие и служащие промышленности, или для краткости: инженерно-рабочий слой.
5. Крестьянство.
6. Работники торговли и обслуживания, кустари и т. д. Этот слой по характеру его работы можно назвать
Что представляют собой эти слои?
Олигархия
Я разделяю здесь концепцию, согласно которой партийную олигархию в свою очередь можно разбить на два слоя: на высшее партийное руководство (Политбюро, Секретариат и частично аппарат ЦК) и региональное руководство, к которому по своим функциональным интересам примыкает руководство КГБ и военно-промышленного комплекса.
Высшее партийное руководство в силу своего ответственного положения у руля государства и некоторой внутренней коллегиальности представляется более умеренным, более «левым» по сравнению с региональным руководством. Региональные вожди, непосредственно руководя «массами», жизненно заинтересованы в сохранении и укреплении принципа единоначалия и «руководящей роли партии».
Любая серьезная экономическая, а тем более политическая демократизация угрожает их власти и привилегиям непосредственно и в первую очередь. Гипотетические реформаторы из Политбюро ЦК в этом случае могут еще надеяться на сохранение и даже укрепление своего положения за счет искренней поддержки народа (как то было, например, с руководством Дубчека). Региональные же руководители партии при этом уже не имеют никаких шансов! И потому они являются видимо самой реакционной силой в стране, объективно, функционально заинтересованной не только в сохранении статуса-кво, но и, пожалуй, в ресталинизации, в бетонировании верхушки монолита, пирамиды «демократического централизма». Заинтересованы в ликвидации коллегиальности в Политбюро, которая противоречит и угрожает их по прежнему единоличной власти в своих обкомах и горкомах.[9]
Активная роль регионального руководства в свержении Хрущева является тому примером.
Что же касается концепции о существовании в руководстве «левых» и «правых» группировок (чаще всего об этом говорит Р. Медведев), то она мне представляется весьма сомнительной. Может быть со временем, хочется надеяться, такие группировки возникнут, особенно возможно накануне или в момент какого-либо кризиса, но пока у нас нет никаких достоверных данных о их существовании.
Есть, наверное, просто личности, более или менее авторитарные по своему характеру, более или менее здравомыслящие и т. д.
Хорошо известен и циничный, прагматический характер ориентации многих партийных карьеристов, когда они становятся то левее, то правее, то «голубями», то «ястребами» в зависимости от конъюнктурных обстоятельств и борьбы за власть.
Для существования «наверху» серьезных группировок необходимо наличие и «внизу» каких-либо мало-мальски независимых слоев или сил, которые могли бы служить стимулом и опорой для создания верхних группировок. Но в СССР таких слоев пока не существует.
Некоторые, правда, утверждают, что существует слой технократов. И одни приписывают ему либеральную ориентацию (см. того же А. Якова), другие же наоборот — фашистскую!
Но я на основании моего опыта вообще слабо верю в существование единого слоя технократов. Партийные руководители «народного» хозяйства в массе своей заинтересованы, как я уже отмечал, в сохранении и укреплении руководящей роли партии, в «дисциплинизации всей страны», как они сами шутят! А высокопоставленные специалисты, советники и эксперты от науки не допускаются к реальной власти и в массе своей слишком деморализованы своими огромными материальными привилегиями.
Хорошим примером тут является судьба академика Сахарова, главного автора водородного оружия в СССР. Даже в относительно либеральное хрущевское время Сахаров был немедленно отстранен от дел при проявлении с его стороны самой мягкой, тогда, оппозиционности. И при этом никто из коллег не поддержал его!
Наконец, не разделяю я иллюзий и на предмет либерализации руководства со сменой поколений. Парадокс тоталитаризма состоит в том, что чем более свободомыслящим становится общество, тем менее способны мыслить молодые руководящие кадры, ниже становится их интеллектуальный уровень, сильнее они ожесточаются и отчуждаются от общества. В результате всей советской истории и особенно сталинского времени чисто партийная карьера сделалась настолько, мягко говоря, непопулярной, отпугивающей, что большинство уважающих себя, здравомыслящих и на что-то способных людей стремится избегать такой карьеры.
Яркий пример этому приводит Сахаров в книге «О стране и мире», где он рассказывает, как группу способных студентов из различных ВУЗов собрали под каким-то предлогом в Ленинграде, в течение месяца дали им пожить шикарной жизнью на казенный счет, а потом сказали: «Хотите всегда так жить, поступайте в ВПШ!» (Высшая партийная школа).
Картина, конечно, в высшей степени печальная. Но это разумеется не исключает возможности, что некоторое число потенциальных «дубчеков» может все же затесаться в ряды партийной олигархии. И в момент какого-нибудь острого кризиса они могут проявиться. В момент, когда страх партократов за свою жизнь окажется сильнее страха за свою власть и привилегии!
Пока же среди молодого поколения партократов можно наблюдать лишь усиление цинизма и великодержавного шовинизма, являющегося уже сейчас единственной идеологией партийной олигархии за ширмой марксизма-ленинизма.
Научная интеллигенция (математики, физики и т. д.)
На мой взгляд, она хорошо охарактеризована Амальриком как слой в целом весьма пассивный. Большинству ученых кажется, что они все-таки могут приносить пользу, и научная работа отнимает у них слишком много сил и времени. Однако в их среде есть много порядочных и здравомыслящих людей, и они еще могут сыграть свою положительную роль, особенно после падения режима.
Наука, отгораживая их от жизни, одновременно спасает до некоторой степени (в отличие от их гуманитарных коллег) от тлетворного влияния советских условий, от нравственного вырождения. Не всех, разумеется, но многих. Меньше всего это, увы, относится к научной элите. Сильнее всех защищенная своей известностью от террора, она могла бы сделать очень многое, но не сделала. И все же тот факт, что большинство активистов правозащитного движения в стране принадлежит к научно-технической интеллигенции, говорит об относительно высоком уровне ее нравственного здоровья. Большую роль играет тут, видимо, и современное научное мышление, несовместимое с любой тоталитарной идеологией.
Гуманитарная интеллигенция
Это на мой взгляд (да и не только на мой) — самое слабое звено советского общества, особенно ввиду той роли, которую гуманитарная интеллигенция призвана играть в обществе. Г. Померанц назвал гуманитарных интеллигентов «людьми воздуха». На самом же деле большинство из них прочно привязано к советской «земле», к колеснице пропагандистской и воспитательной машины, и движет эту машину. И это разумеется не проходит для гуманитаристов бесследно.
«Иногда мне кажется, — писал Амальрик в открытом письме к А. Кузнецову, — что советская творческая интеллигенция, то есть люди, привыкшие думать одно, говорить другое, а делать третье, в целом явление еще более неприятное, чем режим, который ее породил».
Увы, с этими горькими словами Амальрика здесь трудно не согласиться. Совпадают они с мнением академика Сахарова:
«Интеллигенция начинает уходить либо в узкий профессионализм, либо в двойственную интеллектуальную жизнь на работе и дома, но это означает усиление лицемерия и дальнейшее падение
Чтобы понять причины такого состояния гуманитариев, а также их политические настроения, необходимо начать с исходного, так сказать, определения гуманитарной интеллигенции и ее положения.
«Шапка Мономаха» гуманитарного интеллигента тяжела при всех обстоятельствах и во все времена. Прежде всего, гуманитарий имеет дело не с точными науками, где успех можно доказать измерениями или экспериментом. Успех гуманитария зависит от многих критериев и не в последнюю очередь от признания других гуманитариев.
В то же время гуманитарий в своем творчестве должен отражать проблемы человека, обращаясь при этом к людям, к обществу. Следовательно, гуманитарий органически заинтересован в известности, в славе, чтобы его читали и слушали, и ради этого заинтересован в оригинальности, в выделении из ряда.
При этом гуманитарий в сущности «кустарь одиночка» по характеру своего труда, даже если он и состоит на службе. Его труд не является звеном какого-либо производственного цикла. В результате и его социальное положение мало зависит от социально-экономической структуры общества, от так называемых производственных отношений. Его единственный «классовый» интерес — чтобы цензура была послабее и не мешала ему выделяться из ряда. В этом смысле он действительно человек, висящий в воздухе. Это дает гуманитарию большую свободу мышления, но эта же свобода таит в себе великую опасность потери чувства реальности и ответственности.
Инженер или рабочий не может выдвигать или поддерживать какую-либо, например, социальную идею, не подумав, как она может при реализации отразиться на его положении, жестко зафиксированном в социальной структуре. Да и характер труда приучает людей производства к ответственному и конструктивному мышлению: в любой обстановке они должны производить вещи, способные хорошо ли, плохо ли, но функционировать, и любую деталь любым концом не повернешь — можно остаться без головы.
Наконец, человек производства в своей судьбе тесно связан со своими коллегами. «Мы» в его мышлении находится как минимум в равновесии с «Я», в то время как у гуманитария «Я» может доминировать.
Итак, «взвешенность» гуманитария и необходимость к выделению ставит его развитие и судьбу в особую зависимость от одного решающего обстоятельства: от уровня его нравственности, от способности к сопереживанию. Если этот уровень достаточно высок, он дает гуманитарию сверхличную цель, сверхзадачу и рамки ответственности перед людьми, перед обществом. Такой интеллигент-гуманитарий действительно становится самым полезным членом общества, интеллигентом с большой буквы. А если этого нет — доброй сверхзадачи и ответственности, — то интеллигент-гуманитарий, особенно при наличии у него способностей, превращается в самого опасного для общества члена, и для «дальних», и для «ближних» своих. Становится «бродильными дрожжами» изощренного зла. Любая самая хорошая идея будет поноситься им только потому, что не он ее автор. Или, если она в силе и в моде, он будет ее извращать, доводя до абсурда. И любое дело будет разваливать, если не он лидер.
В тоталитарных же условиях гуманитарию сохранить нравственные устои и гражданскую ответственность особенно трудно. И в этом — ключ к пониманию советских гуманитариев.
Производственник в тоталитарных условиях госкапитализма при отсутствии зависимости производства от потребления снижает качество своей работы. Гуманитарий же попросту деградирует, нравственно и умственно. Инженер и рабочий могут и даже заинтересованы производить некачественные, скажем, трубы (чтобы произвести их в большем количестве и выполнить план), но не могут выпускать трубы без желоба: жидкость по ним все-таки должна течь! У гуманитария и этой заботы нет. Он в значительно большей степени отрезан от обратной связи со своими потребителями. В этих условиях стремление к выделению и безответственность приобретают порой совершенно уродливый характер. Гуманитарий почти полностью теряет ощущение независимости и чувство собственного достоинства, свойственное квалифицированному работнику. Карьеризм, угодничество, предательство, оппортунизм становятся нормой. Своей безнравственности эти люди, как правило, не замечают, т. к. варятся в собственном соку, и все вместе деградируют. Критерии порядочности снижаются до последнего минимума. Естественно, развиваются мизантропия и на ее почве — народофобия и прочие фобии.
Тут важно понимать диалектику перехода от диктаторского, «средней» жестокости режима к тоталитарному. Я имею в виду, конечно, сравнение с режимом царской России. Тогда для гуманитарной интеллигенции существовали быть может оптимальные условия, среди имевшихся в мире, для обретения доброй сверхзадачи. Страна и народ были в тяжелом положении, существовало множество тяжелейших проблем, но существовала в то лее время относительная свобода для творчества и связь с общественностью, с «потребителями». Существовала объективно и некоторая заметная перспектива для тех, кто хотел бороться за изменение режима или просто действовать на пользу людям. То есть были средства и возможности для достижения гуманных целей. И «продукция» гуманитариев того времени свидетельствует о существовании большого числа людей, подчинявших свое творчество доброй сверхзадаче.
При переходе же к тоталитарному режиму госкапитализма мы видим, что вместе с увеличением количества и «качества» проблем резко уменьшаются возможности для борьбы за их решение и неизмеримо увеличивается риск участия в этой борьбе. Результат: изощренность в приспособлении, в цинизме, защитная слепота и потеря способности к: сопереживанию, а также народофобия и мизантропия в качестве оправдания своего бездействия и приспособленчества.
Народофобия тут рождается и из-за страха перед крутыми переменами в демократическом направлении. Гуманитарий боится, что может оказаться неконкурентноспособным в силу творческой деградации, и кричит о том, что «дикому» народу (или «одичавшему») нельзя давать свободу: он учинит кровавую анархию — «русский бунт, бессмысленный и беспощадный».
Мне же думается, что самую большую опасность тут представляют сами эти гуманитарии, с преобладанием в их среде людей безнравственных, безответственных, с неудовлетворенным честолюбием.
Сознание многих интеллигентов представляет собой перевернутую картину по сравнению с сознанием большой части людей из народа, у которой, как мы говорили, ненависть к режиму часто вытесняется в подсознание. У очень многих же интеллигентов на поверхности какие-либо оппозиционные (по моде) идеи, а в подсознании — страх перед серьезными переменами.
Большая часть современной гуманитарной интеллигенции представляет перевернутую, «зеркальную», картину и по отношению к дореволюционной интеллигенции России, отличавшейся крайним радикализмом, революционностью и народничеством. И если крайности старой интеллигенции сыграли во многом весьма печальную роль в истории страны, то «зеркальные» крайности большой части советской интеллигенции в нынешней тоталитарной обстановке могут сыграть роль еще более трагическую.
Приведу ряд фактов, косвенно подтверждающих нарисованную выше картину.
Вспомним, ни один человек на съезде писателей в 1967 году не решился даже упомянуть о письме Солженицына к съезду, в котором содержалось требование отмены цензуры на художественные произведения и защиты Союзом Писателей прав его членов. Сравним это с положением в Венгрии (в 1956 г.), в Польше, в Чехословакии, где гуманитарии, в частности писатели и журналисты, играли великую роль в движении за демократические реформы. Вспомним, что в той же Чехословакии в 1967 году письмо Солженицына было не только прочитано на съезде чехословацких писателей, но и подтолкнуло 300 человек подписать сходную петицию к правительству, с чего в сущности и началась Пражская весна.
Впечатляющую картину дает и статистика, приводимая Амальриком в его книге: «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?». К 1969 году среди людей, подписывавших различные протесты, ученые, инженеры, техники и рабочие составляли 64 %, а деятели искусства и литературы — 22 %! Характерная картина для тоталитарного режима. (В странах Восточной Европы жестокость режима была меньше и короче было время его существования, поэтому там мы уже наблюдаем обратную, нормальную картину).
Отметим также, что в числе заявивших о себе диссидентов мы находим только 5°/о студентов. Положение столь же ненормальное.
Еще примечание. Если в число 22 % гуманитариев-диссидентов входит большинство активных оппозиционеров этой группы, то 64 % для научно-инженерно-рабочей группы не является репрезентативной цифрой: большое число «простых» и «заводских» людей, проявлявших активную оппозиционность, не подписывало каких-либо документов протеста. Вспомним хотя бы об участниках многочисленных забастовок и восстаний в начале 60-х годов.
И все же 64 %! Следует к тому же учесть, что люди эти не находятся около источников получения и передачи информации, не защищены от репрессий известностью или связью с известными людьми (и с иностранными корреспондентами), расположены в главной своей массе в провинции, где произвол милиции и КГБ достигает предела, и для которых, наконец, одно только увольнение с работы — катастрофа: внештатно, как гуманитарии, они работать не могут и не могут, как правило, найти себе новой работы — все предприятия государственные.
«Реактивная» оппозиция
Чрезвычайно показательна для безответственных советских интеллектуалов эволюция их политических взглядов при переходе в оппозицию.
Эта эволюция диктуется все тем же стремлением к выделению, к оригинальности и происходит по реактивному принципу отталкивания в противоположную крайность.
При первом шаге отбрасывается марксизм. Но надо идти дальше в соревновании — кто окажется радикальнее, кто больше выбросит ложных ценностей и предрассудков. И вслед за марксизмом летит за борт социализм в любых видах. Но соревнование продолжается — и за бортом оказываются демократия, интернационализм, «безрелигиозный» гуманизм и т. д.
Однако необходимо иметь конструктивные идеалы. Они создаются также по реактивному принципу: отбросили социализм — да здравствует капитализм!
Отбрасывается демократия — значит даешь «авторитаризм», а фактически — монархизм. Отказались от интернационализма — да здравствует национализм. А то, что в народе, находящемся в положении угнетателя других народов, национализм абсурден и на практике не может быть ни чем иным, кроме шовинизма — так это же Ленин говорил! Национализм подходит и для маскировки мизантропии, является ее вытеснением. Ведь нельзя же никого не любить. Те, что вокруг — это презренные «советские» люди, а русского человека еще надо воссоздать. Его-то, будущего (т. е. бывшего!) русского человека, мы и любим.
Другими словами, за русофильством здесь скрывается та же народофобия и, пожалуй, еще более злая. «Ленивым, нерешительным, трусливым, заболоченным и отживающим этносом» называет современный русский народ Вл. Осипов, один из лидеров авторитарных националистов.[10] Вспомним тут и Солженицына: «беснующиеся массы», «как же народу было сохраниться?» или «Крестный ход в Переделкино».
Поделиться книгой: