Фантастика 1990 год

Еще шаг. Я налил в стопку и выпил. Закусывать уже не хотелось, а ведь на вкус - настоящая кетовая! Похоже, подошел к оптимуму. Исчезновение у меня аппетита - верный признак опьянения.

“Ты стоишь на том берегу-у!…” Ладно, петь подождем. Что произойдет, если я просто скомандую: “Все мои, за мной на Землю тысяча девятьсот…” Как тысяча девятьсот? А куда? Только так! Прочь мысли о единственном шансе! Прямым ходом - домой. Все равно ничего изменить я не смогу, а страх - плохой помощник в рискованном деле. Вперед! В смысле - назад. И не в лес, из которого меня выдернул болван Ло, а на берег Финского залива, в тот один из последних майских дней, к началу наших отношений с милой женщиной из Публичной библиотеки. Переживем еще раз, и ндчнем по-новому - чисто, честно и взахлеб! Гулять, так гулять!

Если даже вся эта никчемная цивилизация взорвется вместе с вашим никчемным-кораблем, я готов рисковать. Мы люди, все такие, хоть раз в жизни.

Есть еще что-то удерживающее, но я не могу осмыслить его, и это хорошо. Ну-ка, где стопарь?… Э-эх, хорошо! Вот теперь ничего не держит. Мил-друг-капсула, полезай на лоб. Эй, ктонибудь, застегните там проклятую пряжку этого рефлектора!

Я висел, словно тряпка, на спинке переднего сиденья своего автомобиля. Неудобно и больно животу. Ага, полез на заднее сиденье за одеяльцем, которым обычно пользовались на пляже как подстилкой. Чего завис?… Я ухватил одеяло. Задняя дверца вплотную к дереву, потому и полез через переднюю.

Тепло, тихо. По грейдерованным дорогам к заливу не выехать - стоят везде бетонные столбики, аккуратные, почти учтивые: ничего, кому очень надо, и пешочком доберется до невскобалтийской малосольной водицы. Я поехал по негрейдерованной, дикой, но тоже метров двести не доехал из-за весенних луж.

Увязнешь - накукуешься. Таких энтузиастов, как я, еще мало.

Придется идти за помощью на автостраду, километра полтора, и помощника сюда не скоро найдешь. Вот и влез задом в лес, разворачиваясь. А прибрежный песок, где повыше,, уже по-летнему сух. На солнце даже жарко. Загорать в затишках можно.

Славный, совсем южный выдался в этом году май. В нескончаемых, тянущихся вдоль Финского залива просыхающих сосновых и нежно-зеленых смешанных лесах свистят, щелкают соловьи, дразнятся дрозды. Иду с одеяльцем, обходя лужи в колеях и под кустами. И куда иду, знаю, и что влезу скоро в прикрытую бурой прошлогодней листвой топь, скорачивая путь, знаю. Точно… Выбрался, вытер о куст испачканные туфли и застыл. Все это было. Словно сдвинутая иголка патефона, я снова проигрываю недавно звучавшее. Недавно?!

Когда явпервыё шел этой тропкой и влез в грязь, мысли мои имели совсем иную окраску. То есть меня влекло к этой женщине, но я не испытывал к ней тех чувств, которые позже загнали нас в тупик и привели к очень болезненному, трудно осуществимому решению расстаться.

Теперь я обладал всем опытом наших непростых отношений, и не только этим!

Я провел ладонью по лицу и обнаружил на лбу биокапсулу.

Да, я вспомнил, я знал уже о ней, но не торопился осознавать.

Почему? Бояться-то мне вроде бы нечего… Все. Расстегнул пряжку на затылке, снял. Почему все же не торопился? Ну, почему мы страшимся порой встреч с родными местами, с любимыми после долгой разлуки? А ведь с того момента, как я впервые влез в грязь на этой лесной дороге, прошло несчетное количество времени!

Я стоял у кромки весеннего леса меж синевой залива и голубизной неба и дрожал от счастья, что я здесь, что вижу, обоняю, осязаю, слышу снова этот мир, и еще от того, что предстоит мне здесь.

Моя милая, которая тогда еще не была моей милой, а теперь - была, сидела на поваленном стволе дерева, отполированном временем, балтийскими ветрами, ладонями и другими частями человеческих тел, покачивала ногой, щурилась на блестящую под солнцем воду, едва шевелящую у береговой кромки сухие ветви и щепки - следы прошедших штормов. Светлая шелковая блузка обтекала ее плечи, грудь, яркая шерстяная кофточка лежала на коленях, а поверх - белые полные руки. Я не мог жить больше ни минуты без нее! Уронив одеяльце на землю у ее ног, обнял и припал к ее губам, вдыхая знакомый запах духов.

Я снова был на милой Земле!…

Потом произошло невероятное. Милая оттолкнула меня и засадила такую пощечину, что я, пытаясь сохранить равновесие и отступая, споткнулся обо что-то и плюхнулся в песок. А она стремительно уходила от меня по берегу, свернула на лесную дорогу и скрылась.

Кретин! Это же наш первый выезд! Она не знает ведь того, что знаю, я,- как близки, необходимы станем мы друг другу!

Она ничего еще не знает о нашей будущей любви. Т о г д а мы провели чудесный день, говорили о разном, бродили по берегу и лесу, случайно и волнующе касаясь друг друга, слушали птиц.

Поцеловал я ее перед самым отъездом, в машине и пощечины не схлопотал.

Я вскочил и бросился за нею, но ее и след простыл. К автостраде она пошла, конечно, по дороге, не по лесу же, это было бы совсем глупо. Я ехал быстрее, чем позволяла дорога, и машину кидало по ухабам, в ямах, болезненно охали амортизаторы.

За первым же поворотом я увидел ее. Догнал, выскочил из машины и стал нестройно, страстно говорить: здесь были извинения, заверения в любви, в истинном высоком чувстве, не лишенном, конечно, плотского, но мы ведь существа из плоти, такие быстроувядающие, мы должны дорожить своими чувствами, это самое прекрасное, чем лрирода нас одарила. Нам надо быть вместе всегда. Навсегда вместе!

– Не говорите ерунды, Борис! Если хотите сделать доброе дело, отвезите меня в город. Молча.- Лицо ее пылало.

Конечно, сначала нужно рассказать ей о дурацком эксперименте Ло и последовавших затем невероятных событиях. Однако возможно ли вообще рассказать об этом?!

Я хотел отвезти ее домой, но она настояла, чтобы высадил у метро. Это похоже на конец. Конец в самом начале…

Она молча кивнула мне и побежала к туннелю перехода.

Толпа на Кировском” уплотненная недавними кинозрителями, валившими из дверей ДК “Ленсовета”, мгновенно поглотила мою милую. Унесла. Во второй раз заныло мое прежде здоровое сердце.

Нет, нет, надо все спокойно взвесить, обдумать. Не торопиться. Потом позвонить. Только продумать как следует свое поведение в новой ситуации. У нас ведь Любовь! Это - великое, чего тут мельтешить, жаться или сновать, как мышь у стены н поисках щелки! Все верно. Вот только мои пацаны… Ну Что же сделаешь? Я их люблю, и буду любить, и встречаться, и помогать им буду, но у них ведь впереди своя жизнь, и даже неизвестно, какое место в ней отведено мне. У них впереди свои большие чувства, сложности. Они должны понять, что одна из главных задач духовного существа - развить и реализовать большое чувство, не дать ему заглохнуть, затереться на Земле. Иначе - распад, разложение. Всеобщее… Мои дети, которым сейчас будет трудно, потом поймут меня и скажут спасибо. Возможно, даже я.не смогу этого услышать, но скажут…

Так сумбурно я думал, медленно катя домой. Чем ближе я подъезжал, тем неспокойней мне становилось перед разговором с женой.

Я жалел ее, но даже в память о том, что было между нами хорошего, не хотел больше врать. Я понял, что не смогу мельтешить, приспособляться, изворачиваться, не смогу жить попрежнему.

Я собрал чемодан. Темнело. Детей до пионерского лагеря забирали за город мои старики. Они выезжали в свое садоводство рано, сразу после Майских праздников. Хорошо, что мальчишек не было дома. При них.я, может быть, не решился бы вот так…

– И куда ты теперь?- спросила жена.

– К своим.- Ключи у меня были.- Прости, если сможешь.

Я спускался по лестнице сам не свой. Жалость к жене, наше с нею прошлое, мысли о мальчиках… Душа моя содрогалась ознобно, противно замирала, но я не мог бы сказать, что сомневаюсь в правильности сделанного шага. Не было и сожаления о квартире, в которую, как муравьи, годами тащили желанное - ковер, бра, приглянувшееся кресло… Все верно, нельзя жить попрежнему!- билось внутри настойчиво и неопределенно. Но я не знал, как мне жить по-новому. Меня охватило беспокойство неизвестности, неуверенность и тревога.

Я остановил машину у тротуара и растерянно смотрел на вечернюю толпу, на торопливо шагавших, погруженных в свои мысли людей, спешивших домой из своих цехов, кабинетов, на стайки беззаботных молодых людей.

Беззаботных? Слово пришло словно из какого-то забытого прошлого. Почему прошлого? Разве, повторяя, я не так же беззаботно занялся, во-первых, личными делами? Что за странный зигзаг сознания? Чем же я должен был заняться во-первых? Не это ли главное - большие чувства?… Оживавшие видения приключившегося со мной поднимали жуткий леденящий страх, который требовал разрешения, немедленного ответа, действия! Но - какого?!

Я был раздавлен этими вопросами и страхом.

За несколько последних часов я словно прожил две разные жизни, переступил два порога.

Первые часы после возвращения представились мне теперь радостным умопомрачением, опьянением земной жизнью, которое не может быть постоянным и вечным. Оно проходит…

Теперь набирала силу мысль: зная то, что знаю, как я должен жить, что предпринять? Эта мысль вытесняла все прочие. Почему я пытался - пусть и по-новому - продолжать прежнюю жизнь? Неужели я считал это возможным? Ах, опьянение!…

Я вдруг осознал (не умом, а всем своим существом, которое так же, наверное, ощущает смерть), что на смену опьянению жизнью неизбежно приходит похмелье. Расплата. Раскаяние.

Муки совести. Чувство непоправимой, трагической вины. Но что теперь делать?!

Уже на следующий день в лаборатории прознали о моем уходе из семьи, и неприсущую мне хмурость и замкнутость полностью приписали этому событию.

Вечером я бродил по городу, потом сидел в пустой квартире моих стариков и читал газеты. Кипы, ворохи газет. Словно старался отвлечься или искал в них ответы на свои безнадежно глухие вопросы.

“Волна терроризма”. “Поставить преграды политике с позиции силы”. “Обуздать гонку вооружений!”. “Предвыборные маневры”. “Тревоги директора школы”. “Когда совесть молчит - бесхозяйственность кричит”. “Куда мы идем?…” Я пил горячий чай, а на ночь принял снотворное. Меня корежило от желания, необходимости, невозможности хоть что-то предпринять. Немедленно!

На третий день я собрался позвонить своей милой, с удивлением отметив, что накануне даже не подумал об этом.

Телефон у нас в коридоре у лаборантской. Пока шел к нему, почему-то решил позвонить жене. Ее поликлиника рядом с домом, в обед обычно забегает…

– Ты?! Здравствуй,- полувопросительно, но мне показалось - обрадовалась.

– Вот решил…- говорю.- Собственно, просто так.

– Ты все решил окончательно?

– Послушай, ты должна согласиться со мной,- говорю без особой уверенности.- Мне очень хотелось бы, чтобы мы остались друзьями.

Тишина, лишь неясный едва уловимый шум в трубке. Потом - короткие гудки.

Я никуда больше не звоню. Возможно, вспомнив раскрасневшееся возмущенное лицо, или пощечину, или представив себе, как сидит у телефона, уронив на колени руки, жена, мать моих пацанов.

На Невском медленно текущая густая толпа. Милые мои люди, бесценный мир! Конечно, здесь можно осилить любую душевную тяжесть. Среди тысяч землян. На планете, где просто дыхание, созерцание - уже радость! Любое чувство здесь, важное само по себе, в конечном счете - частность. Ведь существуют, существовали, будут существовать (я запутался в проклятом вечном Времени!) Человечки, Высокие, пронумерованные! Одно воспоминание должно делать меня сейчас счастливым. Нет, я не чувствую себя счастливым. Проклятая порода!

Давно ли мечтал о белом теплом мхе на сосновом взгорке - и того довольно! И вот, пожалуйте, даже полного возврата прежней жизни недостаточно. Может быть, я неверно выбрал точку нового отсчета - не туда вернулся? Так ведь и с этим просто: вот она, биокапсула, в кармане. Решился - и я там, в лесу у раздвоившейся сосны. Приду туда сейчас, первым, остальные - значительно позже. Там ведь все еще по-прежнему, как было тогда. Если я останусь здесь, будет, развиваться нынешняя ситуация. Покатится. Что станет к тому дню, неизвестно, но совсем не так, как было в момент свершения дурацкого эксперимента Ло… Хотя бы в личные дела внести ясность, обеспечить тылы. Есть ведь передовая, есть тылы…

Я, прежний, непременно воспользовался бы капсулой! Вот так прямо и подумал: чтоб с помощью чертовщины, да еще бесплатно - непременно! Но, боже мой, что это изменит в наших душах?! Ведь тогда мы дружно и твердо решили уже ничего не ломать и не строить заново. Мы обыденно предали большое чувство. Может быть, самое большое на Земле, и это предательство у нас теперь в крови. Да что там теперь… Предательство передано нам по наследству со страхом и приспособленчеством. Я, сделав гигантский зигзаг во Времени, переменился, но она-то!…

Вдруг я с ужасом понял, что нельзя жить одновременно в разных временах.

Настоящее, все сегодняшние усилия, поступки - живой расплавленный еще металл, из которого отливается будущее.

Слишком красиво, пожалуй, для истины, но все же точно: металл! Ни ногтями, ни зубами, ни телом, ни духом потом не прошибешь, не влезешь, не внедришься!

Меня не принимало настоящее, мне отвратительно было будущее с его Человечками и пронумерованными. Я видел два одинаково тупиковых пути. Существует ли третий? Как найти его? Как, где искать?! Не для себя. Я несчастнейший из людей, обреченный знанием, но мои любимые пацаны, мои внуки!

Дорогое мне заблудшее человечество…

Я сидел на скамейке в пустынном сквере и смотрел на крест Вознесенской церкви, что одиноко плыл в белой ночи, в прозрачном загадочном небе, и слезы катились по моему лицу. Я знал - этот крест плывет в Кижи, в прекрасный заповедник единства, что рождается рукотворной красотой и природой.

Я плыл вместе с ним к свободе.

Ну вот, теперь вы знаете, почему я взялся за перо.

А тогда от Вознесенской церкви я поехал домой. И попросил жену ради наших пацанов простить меня и забыть об этих трех днях. Тут уж судите как сможете, но я точно знаю, что дальше всего был от желания склеивать черепки. Мне было тяжело и тошно, и только вера в необходимость исполнить свой долг скрашивала мою жизнь.

Такая история.

Возможно, вы скажете сквозь усмешку, что все это ерунда, выдумка. Что зеркало-рефлектор, увеличив и приблизив ко мне всю отвратительную пористость моего вроде бы симпатичного загорелого лица, вдруг пробудило необузданную мою фантазию и заставило от нечего делать нагородить все это. И будете очень не правы: уверяю вас, далеко не все!

Александр ТРОФИМОВ. И АЗ ВОЗДАМ

Ощущение жизни возникло ниоткуда. Вынесенный из черного плотного слоя воды Неизвестный сначала почувствовал свет, а потом увидел его. Лучи преломлялись, превращались в паутинки, ниточки, и он ощущал их вокруг себя, они тянули его наверх, к сердцевине света. У него самого уже не было сил выбраться, но путы света поднимали его все выше и выше, и Неизвестный почувствовал свое осторожное дыхание.

Оно будто прислушивалось к себе - действительно ли он существует? Тело с трудом привыкало к миру воды и света.

Кто-то лепил его осторожной рукой из мертвых кусков, щедро даря свет каждой умершей, но еще способной возродиться клеточке. Щупальца невидимой мысли проходили сквозь него.

В его недрах шло объединение, воскрешение, возрождение, воспамятствование. Неизвестный почувствовал сердце как родник жизни в себе. И чем больше света было наверху, тем сильнее становились удары сердца.

И душа тоже очнулась в нем, на неведомых просторах многоклеточных полей, и некое подобие мысли забрезжило в непроглядной ночи сознания: кто я? где я? Нарождались вопросы, и каждое биение сердца усиливало их. В самые уголки сознания безжалостно проникали эти вопросы.

В глаза хлынул свет.

Беспамятство гудело вокруг. Еще недавно жизнь выбросила его за скобки, а теперь он был возвращен в устье бытия, но где оно было? Чувства требовали ответа, запахов, звуков, чтобы вернуться к предшествующим дням. Или векам? Хотелось реальности предшествующей жизни - успокаивающей колыбели между прошлым и будущим.

Неизвестный медленно оглядывал окружающее пространство, не в силах постичь свое место в нем. Первое, что он услышал,- шум моря. К шуму в висках примешивался шум волн, и они пульсировали в едином ритме. Это связывало его с обретенным миром.

Ему вдруг показалось, что море молило вернуться, пока не поздно, в его материнские объятья и волна заботливо касалась, зовя обратно в черную неодушевленную тишину. Но там ли была его родина, там ли? Волна особенно не торопила, как бы давая шанс оценить всю никчемность света, каменных утесов - молчаливую усмешку природы над суетой, движением. И скалы угрюмостью своей как бы подталкивали его обратно, в бесконечность тьмы - источник всего и конец всего.

Берег… Неизвестный инстинктивно отполз от волны, словно бы она могла своими оскаленными зубами утащить его обратно.

Это маленькое движение отняло силы сердца. И он вернулся в царство света, и его опять встретила тишина.

Из тишины небытия он попал в тишину реальности, но она уже не казалась враждебной. Она как бы приняла его в себя, он стал частью этой тишины, частью ее высокого молчания.

Человек осторожно поднялся, опираясь на левую руку, огляделся. С его теперешней высоты был виден все тот же мир, только теперь он вырос на глазах. В нем предстояло жить. Он оперся и на вторую руку и попытался встать. Это удалось Неизвестному с большим трудом, но он догадался, что когда-то умел это делать, это влило уверенность и поселило подобие радостного воспоминания в слабых мышцах. Оттолкнувшись от этой радости, словно усиливая ее. Неизвестный пополз вперед, не представляя, куда он движется. Он понимал только, что под лучезарной поверхностью моря - беспощадная тьма, которой не терпится вернуть его обратно.

Проснулись чувства - самое первое: радость жизни, а за ним, не отступая ни на миг,- знание боли. Боль была ощущением тела. Всеми проснувшимися клетками Неизвестный улавливал желание беспощадной воды вернуть его. Клетки съеживались от страха и как по команде стремились подальше от зовущей глади воды. Словно дав ему жизнь, море раздумало теперь, что поступило безрассудно, и стремилось вернуть упущенное.

Он полз и полз от моря и вдруг почувствовал себя в полной безопасности. Страх, напряжение - исчезли. Неизвестный был в тени - скала закрывала его от могущества солнца, и глаза, привыкшие к тысячам солнечных лучей, могли отдохнуть.

Отдыхая, он прикрыл веки.

Незнакомец был на полпути между явью и сном, когда почувствовал прикосновение к спине чего-то липкого. В страхе он перевернулся. Полупрозрачные щупальца тянулись к нему - то ли из яви, то ли из сна. Они извивались: он разглядел морщинистые присоски с нежными ворсинками. Со дна души поднялось чувство отвращения. Резким движением он отбросил щупальце, и тут же второе, как бы мстя за первое, попыталось заключить его в объятия. Он изогнулся, и тут же попал в другие объятия. В мгновение ока он поднялся, увернулся, отскочил и освобожденно вздохнул, почувствовал, что сюда щупальца не доберутся. И тут же увидел, как они тянутся к другому. Неизвестный скорее почувствовал его крик, чем услышал.

Ужас был написан на лице случайного человека, обнимаемого расторопными щупальцами. Они сжимали хрупкое тело все сильнее и сильнее, и Неизвестный пережил чужую боль как свою. Он увидел, что точму, другому, стало легче, когда он взял его боль. Но щупальца были безжалостны, и гримаса предсмертных судорог пробежала по лицу существа, которое он видел впервые. Неизвестный прыгнул вперед, вцепился в то щупальце, что тянулось к шее… Спину его обожгло снова, но он почувствовал, что он и за свою жизнь не отдаст на растерзание впервые встреченного человека…

И снова он засыпал, и снова проснулся от ощущения чегото постороннего. Жало впилось в его ногу. Он закричал, и крик потонул в темноте. Посмотрел на ногу - цела и невредима, никакой змеи не было и в помине. Взгляд немного отстранился, и в метре от себя, переведя дух, Незнакомец увидел чужую ногу, ее жалила змея. И вновь он провалился в небытие… Что-то опять надвигалось на него, черное, всесильное, невидимое.

Кошмар продолжался, лишал сил. И во сне не отпускало чувство усталости, сон был необходим, но не нес облегчения, а таил новые испытания.

Он не имел места ни среди скал, ни.среди лучей, ни среди деревьев: те знали друг друга по имени, осознавали себя именно особенным, конкретным, отличным от других лучом, деревом, скалой. А кем был он?

Горечь боли сменила радость открывателя мира.

Он увидел перед собою дерево. Широкие ветви звали к себе.

Неизвестный увидел плоды, почувствовал голод и понял, что плодами можно утолить его.

Но сил подняться и достать яблоко не было. Он взглянул под дерево. Несколько плодов ждали прикосновения его руки.

Он поднял их, рассмотрел. Ранние морщинки виднелись на боках. Неизвестный с удовольствием хрупнул. Свежий кисловатый сок ожег гортань… Он скривился, вынул яблоко изо рта. Потревоженная гусеница показала головку из мякоти. Неизвестный осторожно достал ее пальцами и положил на ствол яблони.

Гусеница заскользила вверх по стволу. Он с улыбкой рассматривал ее, и каждое струящееся движение доставляло ему радость.

Теперь он ел подобранные яблоки осторожно, чтобы не причинить боль спрятанным в них существам.

Нечто неведомое подкралось к нему; это мохнатый сон нава. лился на него, и он уснул.