Фантастика 1990 год

Спорить с ним не хотелось. Этот закостеневший в своей убежденности многовековой босс только в силу дипломатической должности вел со мной разговор вроде бы на равных.

Нy и, конечно, по необходимости приобщить меня к решению волновавшей их проблемы - вырождения. Через час мы наконец подошли к этому вплотную. Ответственный по контактам, несомненно, был детально ознакомлен с моими финтами на спутнике-78, поскольку стал журить меня за недостаток доброй воли. Я счел дипломатическую часть разговора завершенной и прямо признался ему, что не желаю таким образом выражать свою добрую волю к сотрудничеству, а хотел бы поискать иных точек соприкосновения. Еще полчаса ответственный по контактам пытался переубедить меня, а потом устало сказал, отбросив условности:

– А мы ведь можем и заставить вас.

– Заставить зачинать?!

– Скажем точнее: можем использовать вас.

– Если я правильно понял,- желчно сказал я (вот ведь до чего довели!),- основой вашей планетарной идеологии является постулат: безэмоциональность - благо, доброжелательность, спокойствие - оружие против насилия.

– Ну а что прикажете делать? Вы должны понять, что интересы государства, цивилизации превыше всего. Разве не так?

– Гот мит унз!

– Я вас не понял. Но вы меня должны понять.

– Я могу подумать?

– Конечно! Если у вас есть какие-нибудь претензии, пожелания…

– Пусть хоть на несколько дней меня оставят в покое.

Ответственный по контактам поднялся и учтиво наклонил голову. Живот дрогнул и замер.

Что же мне делать? Войти в их общество и попытаться изменить? Наверное, в моем распоряжении тоже будет сотнядругая лет. Революция? Но я совершенно не способен к этому, да и бесстрастный народ не способен на революцию…

Боже, ведь предстоящая мне сотня лет состоит из отдельных дней и часов!

Я сидел в отведенной мне комнате и вспоминал. Что мне еще оставалось?

…Высокий зал Публичной библиотеки. От стоек выдачи просторно уходит он на десятки метров, золотисто высвеченный солнечным днем, который вливается сюда через множество громадных, под потолок, распахнутых окон. Проветривание.

Настольные лампы выстроились рядами, как кукольные солдаты в больших зеленых шапках. Народу в библиотеке еще немного, а во время проветривания в зале и вовсе пусто. Иду с кипой только что полученных книг вдоль крайнего ряда столов, ищу свободное местечко у окна. Чудесный вид открывается отсюда на колоннаду Пушкинского театра, весенний сквер, бронзовую Екатерину с греющимися на ее мантии бело-сизыми голубями.

Зимой эта картина в сером равномерном освещении становится плоской и прочерченной, словно на старинной гравюре: четкие контуры памятника с белыми шапочками снега, штрихи черных ветвей, решеток, и за всем - уносящееся в небо здание театра.

Располагаюсь за пятым или шестым столом. Стопку чистых бланков, оставленных, вероятно, моим предшественником, отодвигаю за лампу и знакомлюсь с соседом, которого сейчас нет рядом. Английский журнал раскрыт на биологической статье.

Так, коллега. Страница общей тетради до середины исписана круглым красивым почерком. Поверх аккуратной стопки журналов и книг - англо-русский словарь. Так, скорее всего мой сосед - молодая женщина. Аспирантка? Как всякий увлекающийся детективными книжками и кино, я балуюсь дедукцией.

Чаще библиотечные дни я провожу на пляжах приморского парка Победы, когда идут грибы - за городом, но позаниматься в публичной библиотеке тоже люблю, особенно если поджимают отчеты. Лучше, чем здесь, нигде не работается. Мне, по крайней мере. Может быть, потому, что здесь время от времени можнс поглазеть на людей, в окна…

Я начинаю читать, и вдруг меня будто подталкивают. Поднимаю голову и вижу идущую меж столами стройную женщину.

Она сразу кажется мне удивительно привлекательной, хотя и разглядеть-то ее как следует не успеваю. Но это уже все.

Наверное, это и есть - с первого взгляда… Мне хочется, чтобы она оказалась моей соседкой. И женщина останавливается у другого конца стола, растерянно говорит именно таким, как я и хотел бы, голосом: - А тут… занято…

– Чистые бланки?… Простите, но так не занимают. Впрочем, если придут, я охотно уступлю…- Нет, черт.побери, совсем неохотно!

Не пришли. И весь день мы читали рядом, вместе спускались в столовую, распределяли между собой очереди в кассу, к раздаче, в буфет, а перед уходом я попросил ее, ежедневно занимавшуюся здесь, занять мне место завтра, так как я приду часов в пять (библиотечный-то день у меня один в неделю!).

И пошли безобидные, но такие приятные встречи в Публичке.

А потом, в один из моих библиотечных дней, совсем уже летний, я предложил ей махнуть на залив. И она согласилась.

Ах, какие воспоминания! Только в этой боли и осталась моя радость. В чем же еще? Я мог позавидовать даже узнику, заключенному на много лет в камеру без окон, вроде моей. У него была надежда, будущее. Я же - обреченный, и смерть не казалась мне теперь страшной, потому что жизнь здесь представлялась страшнее.

Да, иного выхода для себя я не видел. Но вот смогу ли?

Боже мой, нельзя, невозможно ведь жить только воспоминаниями! Молодому нормальному человеку, полному сил и желаний, это решительно невозможно! Унизительно и невозможно.

Мой больной мозг искал теперь только с п о с о б. Я был уже вполне готов к неизбежному, как вдруг…

…Пред мои ошалелые очи снова предстал ответственный по контактам во всем великолепии своего сверкающего черепа и колышущегося живота.

– Обрадую вас. Вы не единственный землянин у нас в гостях.- Сногсшибательный удар. Взрыв. Вселенский катаклизм…

– Четверо ваших сопланетников прибыли на межгалактическом корабле. Вот такие новости.- Он улыбался своей ничего не выражающей улыбкой, которая призвана была лишь засвидетельствовать доброжелательность.- По земным меркам они, конечно, старше вас на миллионы лет, но в остальном очень похожи…

Земляне! Здесь! Вот он, тот фантастический выход, который я тщетно искал. В меня возвращалась жизнь!

– Где они?…

– Я сведу вас с ними. Разрешите присесть?

– …Необходимость взаимопонимания разнопланетных цивилизаций несомненна…- значительно и занудно ответственный по контактам тянул волынку уже минут пятнадцать. Чего он хочет от меня? Сейчас я готов согласиться на все.

– У нас ни от кого нет секретов, но мы тоже хотели бы понимания наших проблем…

Их сучьи проблемы мне известны.

– Вы наш давнишний гость…

– Земляне высокорослы?

– Весьма. Так вот, вы наш давнишний гость…

Черт с вами, тупые технари, дайте мне скорее свидание! Дайте глотнуть воздуха человеческого общения, я задыхаюсь без него!

Встреча оказалась странной. Я летел на нее, ног не чуя, а тут… Несколько лет назад, по земному счету, естественно, встретил я в театре старинного друга, еще детсадовского. До четвертого класса мы учились в одной школе, а потом его семья переехала в другой район. Мы не виделись больше двадцати лет.

Но все равно в памяти он остался дорогим прошлым. Не было, наверное, в Ленинграде двух других мальчишек, которые так увлекались бы солдатиками. У нас с ним было целое жестянооловянное государство. Мы вырезали и отливали человечков, животных, деревья, которых, по нашим представлениям, недоставало в наборах, не хватало нашему игрушечному мирку. И еще: в третьем классе в наших играх часто принимала участие одна девочка, в которую мы оба были тайно влюблены. Вот такая связь, такая память. И в театре, увидев его, я оставил жену и ринулся вслед за ним, боясь потерять в толпе. Я его сразу узнал! И он узнал меня, но неожиданно холодно ответил на мое пылкое “Вот так встреча!” - “Здравствуй”. И я, виновато перекрывая клапаны своей радости, уныло произнес обычное: “Как живешь, старина?” “Нормально”.

“И выглядишь молодцом. Ну, будь!…” Рушился прекрасный жестяно-оловянный детский мирок, такой милый мне, и я старался уберечь хоть что-нибудь…

Земляне были рослыми, все, наверное, за метр восемьдесят, красивыми и чем-то неуловимо, но очень похожими друг на друга, хотя двое были темнокожими. Все четверо держались корректно, от них за версту несло одинаковой невозмутимой замкнутостью. Специальная подготовка, или для дальних перелетов отбирали скандинавов по темпераменту?… О ком я берусь судить? Они ведь люди очень, очень далекого будущего! Собственно, теперь - тоже далекого прошлого.

Как ни старался понять и оправдать их, я все же был обескуражен холодностью нашей встречи. Их даже не удивило мое присутствие тут! Их реакция на меня была, на мой взгляд, возмутительнее, чем экспериментатора Ло! Однако одна мысль - я среди землян, пусть и не таких, каких хотел бы сейчас встретить,- делала меня счастливым.

Они были обходительны, любезны, сразу предложили поселиться на корабле, что я принял с восторгом, но говорить мне с ними, как оказалось, не о чем. Я ощутил себя таким же далеким от них, как от человечков. Что ж, это закономерно, утешал я себя, между нами миллионы лет неизвестной мне жизни! Но они видели те же восходы и закаты, знали прелесть утренних влажных перелесков, прохладу тихих рек. Мы поймем друг друга. Наши органы чувств, хоть и с громадной разницей во времени, воспринимали один и тот же прекрасный мир.

Они называли друг друга не по именам, а номерами - Первый, Второй… Наверное, на таком корабле, где каждый несет службу на своем посту, так удобнее. Первый, командир, стал показывать мне корабль. Это была сложная, слишком сложная для моего слабого в технике ума машина пространства-времени. Я и не старался постичь ее, что-то запомнить. Я больше искал на борту следы Земли, весточки с нее, но, к сожалению, так и не нашел. Даже в жилых помещениях все было по-солдатски однотипно и строго. Ни единой фотографии, ни камешка, ни какой-нибудь коряжки.

Я расспрашивал командира о Земле и земных делах. Отвечал он скупо, повторяя:

– Все, как понимаете, очень изменилось.

Признался ему, что сильно огорчен тем, что никогда не смогу вернуться на свою Землю, планету своего времени, на которой осталась моя душа. Он странно глянул на меня, быстро, так смотрят на человека, подавшего неожиданную идею.

Вскоре, сославшись на дела, он оставил меня в отведенной мне каюте.

– Обживайтесь.

А что здесь можно было обживать, в пластиковых серых стенах?

Радость мою постепенно вытесняла разраставшаяся грусть.

Я уже предчувствовал, что отчаяние лишь отодвинулось на время с прилетом этих странных землян.

Где-нибудь на дорогах юга, встретив машину с ленинградским номером, сигналишь, бывало, как оглашенный, и тот старается тоже. А тут… Они были не мои, чужие, я уже знал это, и только то, что я связывал с ними в своем воображении, еще удерживало меня рядом с ними. И потом: как бы там ни изменились Земля и ее люди, это все же была моя родная планета, и я хотел вернуться туда. У меня не было никаких сомнений: самая плохонькая Земля лучше самого хорошего, но чужого мира. Я найду песчаный уголок, поросший соснами, с проплешинами теплого белого мха, как у Медного озера за Черной речкой, и даже этого с меня хватит. Я трогал эластичный пластик на диване, нюхал искусственную кожу, которой был обтянут стол.

Первый пришел с Третьим, темнокожим, как тот представился - специалистом по живой природе. Принесли “дипломаткейс”, в котором с тщательной продуманностью вещи на экспорт помещались две бутылки, герметичные баночки с закусками, толстостенные стопки, все упаковано, словно влито, все гладить хочется, а не использовать.

Ну вот, наконец-то! В этом визите с “кейсом” было уже чтото земное.

Выпили. Я с радостью узнал коньяк, ел красную икру.

Переживания последних недель, видимо, сильно меня ослабили.

Быстро захмелевший, я все допытывался, на кой им черт эти дальние миры.

– Изучаем,- улыбался Третий.

– Зачем?

– Чтобы знать,- печатал Первый.

– А зачем их знать, провались они пропадом!…

– Знание - сила. Все данные вносятся в земную ЭВМ, - Первый был совершенно лишен чувства юмора.

– Короче говоря, вы ищете работу для вами же придуманных мааппк - усмехался я.- А зачем? Что, стали люди наконец больше ценить жизнь? Чаще встречать восходы, нюхать цветы, реже стали убивать друг друга? Ну, скажите мне! - Они злили меня своей неколебимой целенаправленностью, объяснимостью каждого своего намерения.- Если это так, то где ваши засушенные цветы, где фотографии близких, где хоть один привинченный пенек вместо кучи этих безродных кресел? Дорогие мои земляне…

Они переглянулись, и после небольшой паузы Первый произнес такое, от чего я сразу протрезвел:

– Люди давно уничтожили себя. На Земле остались машины и строения. Живет лишь человеческий разум в самоусовершенствующихся программах.

Строения и машины на пыльном шаре… Тоже… Доброжелательный разум роботов без человеческих недостатков и человеческой плоти. Ум без сердца. Лучше бы не было ничего.

Я предчувствовал возврат отчаяния, и вот оно снова во мне.

– Не хочу!…- Я закрыл глаза.- Что вам нужно от меня, роботы?

Их электронное нутро вычислило меня для каких-то нужд, иначе не появился бы “кейс”, машинам это ни к чему. В практичности их не сравнить даже с глупыми человечками.

Я оказался прав: они хотели использовать меня для изучения прошлого этой цивилизации. Господи, зачем им это прошлое! Естественно: чтобы узнать, зафиксировать, заложить в ЭВМ. Мартышкин труд на высшем техническом уровне. Они могли на своей машине блуждать во Вселенной и возвращаться на свою Землю, в исходное положение, но не способны были в конкретном месте перемещаться во времени. Они не могли этого ни на Земле, ни здесь, потому что время - в самом живом существе, в каждой его клетке, в его белке. Только живое может произвольно двигаться во времени, оставаясь, в том же пространстве. Конечно! Как это проморгали фантасты?

Я вертел в руках чудо-капсулу и молчал. Приладить ее на лоб, защелкнуть застежку на затылке и отправить себя в прошлое этой планеты? Когда здесь все были Высокими, готовыми загрызть друг друга? На кой мне это ляд? Посмотреть на их жестокий эксперимент? Не желаю! Хватит с меня и результата… Что мне в прошлом этого чужого мира?!

Я положил капсулу на стол и сказал: - Надо подумать.

– Думайте, но на борту биокапсулой не пользуйтесь.

– Это почему? - Не хватало еще, чтобы мною командовали роботы!

Третий пытался, кажется, что-то сказать, но не успел, Первый объяснил:

– Есть принцип: все машины сориентированы на биокапсулу времени.

– То есть?…

– Принцип первой подчиненности. Могут произойти поломки, вплоть до полной аннигиляции машины.

Я махнул рукой. Во всей этой белиберде мне все равно не разобраться.

– Ладно. Оставьте “кейс”.

Они ушли. Коньяк и икра были искусственными, но выглядели и пахли как настоящие. Теперь мне и этого было довольно.

Я выпил и вспомнил просьбу ответственного по контактам.

Все же они невезучая цивилизация. Столько высоких в гостях и никакого проку! А коньяк не отличим от настоящего армянского КВВК, научились, чертовы машины! Этот самый армянский пил я не часто, но любил, а потому помнил. А может быть, за этой дубовой прозрачной коричневой - все же истинная, напоенная солнцем гроздь? Нет, невозможно. Они ясно сказали: только машины… Нейтронный пепел от всего живого. Нет, нет, я и смотреть не хочу на такую Землю. Однако с этими машинами, с их играми во времени-пространстве нужно разобраться.

Это мой последний, единственный шанс. На Землю в их исходное положение я могу вернуться. Не хочу, но могу. Так. А с биокапсулой я могу блуждать по всем земным эпохам. Что же получается?… Бог мой! Только бы не рехнуться в последний момент!

Я вскочил, оглушенный этой простейшей двухходовкой, спасительной и абсолютно реальной. Несколько стопок коньяка, только похожего на армянский, вернули моему мышлению утраченную было исследовательскую направленность. Я взял себя в руки. Не может быть ничего хуже, чем, увидев выход из безвыходного положения, возрадоваться. Время радости - в конце пути. Предстояло многое обдумать. Во-первых, не заберут ли у меня биокапсулу до возвращения на Землю? Эти самоусовершенствующиеся системы обязательно рассчитают мои ходы, а значит - заберут. Все. Я им нужен, как инструмент более широкого познания новых планет, хотя им совершенно ни к чему не только планеты, но и само познание. Однако эти электронные мартышки будут исследовать все что попало, пока земной шарик и они сами не развалятся на кусочки. И меня они не отпустят. Не случайно так глянул на меня Первый, и не развлекать меня они приперлись с “кейсом”. Надеюсь, они не позволят в отношении меня болезненного насилия, на которое вполне способны Высокие, но не отпустят, скорее всего оставят с человечками, если откажусь сотрудничать. Следовательно, у меня практически нет выбора и очень ограничено время для принятия решения.

“Ма-ма, я хочу домо-ой!…” Одна бутылка лжеконьяка была пуста, и я с удовольствием запустил ее в угол каюты, где она с грохотом рассыпалась в пыль. Стало легче.

Первый говорил что-то о подчиненности, предупреждал использование капсулы на борту корабля. Что это означает? Он сказал: все здесь сориентировано на капсулу времени. Да, именно так, на биокапсулу. Понятно: капсула на человеке, а все эти механизмы, в том числе и роботы - только машины. Подчиненные человеку железки, призванные облегчить ему жизнь. И все.

Мать честная!…

Стоп. Радоваться все равно рано, но сделан важный шаг, и по этому поводу не грех выпить. Это хорошо действует на мои мыслительные возможности.

Я ни хрена не знаю о взаимозависимости между капсулой и машинами, мне неведомы правила игры. Так. Но я никогда их и не узнаю, так как любой мой вопрос и ответ на него роботов будет тут же рассчитан ими на много моих возможных ходов вперед. Значит, чем меньше вопросов, тем больше надежды. То есть сегодня у меня больше шансов на успех, чем будет завтра.