Сентябрь

Потоцкий не понимал и не жалел об этом. Олена открыла наконец глаза и устремила взгляд на Потоцкого, не удовлетворенная, видимо, их танцем. Привлеченный взглядом Олены, он отодвинулся от пристававшего к нему Брейво и уже хотел подняться, но тут она медленно, словно в трансе, встала и сама подошла к ним. Радостное предчувствие, словно искра, пробежало по телу сенатора. Олена подошла. Потоцкий вскочил, простер руки, но она повернулась к Брейво:

— Поручик, вы еще со мной не танцевали!

Брейво неохотно встал и небрежно обнял ее. Они пошли танцевать, но Брейво, оборачиваясь к Потоцкому, все выкрикивал:

— Три десятых — понимаете?

Потоцкий застыл на месте — второе крупное поражение окончательно выбило его из седла. Подхваченная сильной рукой Брейво, изменница Олена проплыла мимо него.

— Три десятых, петеэры, это очень важно! — продолжал Брейво.

— Перестаньте болтать! — Олена снова опустила веки, ее голос звучал глухо. — Какое это имеет значение?

— Неожиданный удар! — выпалил смертельно обиженный Брейво. — В случае…

Они уплыли, подхваченные толпой танцующих. У Потоцкого снова стало горько на душе. Где Вестри? Надо же с ним, в конце концов, поговорить. Но Вестри исчез. Минейко уныло пил что-то розовое, и зеленоглазая дама безуспешно кокетничала с ним. Криси тоже не было. «Сукин сын!» — с неприязнью и завистью подумал Потоцкий о Вестри. «Куда он ее уволок?» В голове мелькнула мерзкая мыслишка: «Если у него с этой девушкой все пройдет удачно, может, он со мной будет уступчивее».

Третий офицерик, Маркевич, отчаянно отбивался от толстой дамы, уговаривавшей его потанцевать. Потоцкий смотрел на них, чтобы отвлечься и не думать о предстоящем разговоре с Вестри. Все его симпатии были на стороне Маркевича. Черт побери! И этот уступил! Дама схватила его за руку, и он, словно школьник, покорно поплелся за ней.

Еще несколько бокалов, и в памяти образовались какие-то провалы. Снова появился Вестри, он шел позади Криси. Браво, ему, видно, влетело! Бледный и злой, ни на кого и смотреть не хочет. Шум, духота. Дама с зелеными глазами явно нацеливалась на перстень Потоцкого. «На память», — шепчет она, наступая ему на ногу. Снова танец — теперь уже с нею.

— Как вы смеете?! — вскрикнула толстая дама. — Я порядочная женщина, у меня есть муж! — Она вырывается и бросает его посередине зала. Что с ней случилось?

— Сотри! — шипит Минейко на Маркевича, и тот яростно трет платком рыжеватую щетину на подбородке, где предательски краснеет след поцелуя чьих-то горячих губ.

Толстая победительница наивно пудрит носик. Лысый господин потихоньку упрекает ее за что-то.

— Наверно, муж! — хихикает в ухо Потоцкому Брейво. — Когда мы отсюда уйдем?

Возле входа драка. Офицер и двое студентов бросаются друг на друга с кулаками, дама в черном платье стоит и спокойно смотрит на них.

— На помощь! — кричит Брейво, и Минейко приходится силой усаживать его на стул. — Когда…

— Пошли! — уныло буркнул Вестри.

Оркестр еще играет, посреди зала топчется несколько пар. Но уже воцарилась невыносимая скука. Наконец они двинулись к выходу — дамы впереди, мужчины за ними, препираясь, кому идти первым. Вестри всех подгоняет.

В гардеробе, уверенные, что их никто не видит, Брейво и Олена прячутся в углу. Вот-вот наступит рассвет, от свежего воздуха подымается тошнота.

Минейко берет Крисю под руку, он не хочет воспользоваться машиной банкира. Толстая дама с лысым господином влезают раньше всех. Вестри целует Крисе руку.

— Если я вам когда-нибудь понадоблюсь… — многозначительно говорит он.

— Будем надеяться, что не понадобитесь, — обрывает Минейко. — Подпоручик, — окликает он Брейво, — хватит копаться!

Брейво отскакивает от Олены и щелкает каблуками. Подталкиваемый Вестри, влезает в машину Потоцкий.

Тут подъезжает еще какой-то автомобиль, его фары бросают яркий, слепящий сноп света. Машина останавливается. Кто-то выскакивает из нее. Ослепленные светом фар офицеры и их дамы закрывают ладонями лица.

— Какой это идиот так забавляется? Потушить! — орет Минейко и сразу осекается.

— Поручик! — слышится звучный бас. — Черт знает что! Кто вам разрешил шляться с какими-то…

— Генерал! — бормочет Минейко. — Это моя невеста…

— Плевать мне на ваших невест! Во сколько отходит поезд? Где билеты? Как вы смели без разрешения…

— Вы же сказали… мы должны были ночевать…

— Вы будете ночевать на гауптвахте. Садитесь!

Вестри, словно он только и ждал этого приказа, проворно влезает в машину, автомобиль трогается. Бедняга Брейво поплелся с двумя дамами. Крися прижимает к глазам платочек.

— Слава богу, что ты не в армии! — обратилась к мужу толстая дама. — Я бы умерла со стыда…

— Вот видишь! — философски заметил лысый господин. — Там, в зале, ты меня ни во что не ставила. Женщины всегда так… — фамильярно повернулся он к Вестри. — Им бы только мундир…

Жена грубо обрывает его. К счастью, они живут неподалеку, на Вильчей.

— Очень приятно было познакомиться. Я — Кебысь, магистр права, из Городского управления, — бубнит на прощание лысый господин.

Вестри почти вытолкал его из машины и, сердито фыркая, уселся в углу. Автомобиль мчался по пустынным улицам. Потоцкий впал в какое-то полуобморочное состояние и очнулся от толчка в локоть.

Машина подъехала к гостинице «Бристоль», где остановился Потоцкий. Вестри помог ему вылезти, и на Потоцкого нашел внезапный приступ сердечности:

— Благодарю, благодарю, дорогой председатель! Вы были так любезны.

— Ладно, ладно, сенатор. Выпейте черного кофе.

— Было очень приятно. Эти ребята, эти дамы. Вы правы. Польки — самые очаровательные женщины в мире, не правда ли?

Пробормотав что-то невнятное, Вестри пожал руку Потоцкого:

— Ну, время позднее…

— Да, время — деньги, — машинально проговорил Потоцкий и вдруг вспомнил, для чего он, собственно говоря, пришел на свидание с Вестри. — Деньги, пан председатель, — это как раз то, чего нам не хватает. — Он отвел Вестри в сторону. — Вы так любезны… у меня, знаете, в Воложине затруднения… Очень прошу вас помочь мне… — И умолк.

— В чем, в чем помочь? — нетерпеливо переспросил Вестри. — Вы тоже продаете акции? Ох, уж эти мне патриоты!

— Какие акции? Какие патриоты?

— А что же? Переводите капитал в Швейцарию? В Америку? Валюта? Вы меня извините, может быть, завтра?..

— Нет-нет! Что вы! — Потоцкий схватил его за руку. — Никаких переводов! Краткосрочный заем под имение, вторая закладная…

— Ха-ха-ха! — разражается Вестри веселым смехом. — Под закладную? Что вы говорите? И к тому же краткосрочный? Ха-ха-ха!

— Ну да, на год, на два самое большее…

— Ха-ха-ха! — захлебывается от смеха Вестри. — Не может быть! А на более длительный срок не хотите? — Он вдруг перестает смеяться. — Теперь, дорогой сенатор, счет идет не на годы. На неделю хотите? — Вестри похлопал его по плечу и влез в машину.

6

Всю вторую половину дня, переходя с одного заседания на другое, Бурда никак не мог отделаться от чувства, что его постигла крупная неудача. Тягостное и неясное настроение угнетало, как несварение желудка. Но разобраться в причинах не было времени. Может быть, на него так подействовала грязная комбинация Вестри, а может быть, собственный слишком поспешный отказ в пекарском вопросе? Ясно было только одно: происходит что-то скверное, что-то такое, что может разрушить его психологическое убежище, в котором он укрывался все эти месяцы. Чего доброго, страх и беспокойство, мучившие поляков уже с марта, могут вдруг овладеть и им, Бурдой? Вечером он вернулся домой совершенно разбитый. Хотелось побыть одному, чтобы наконец спокойно подумать обо всем, однако он боялся этих размышлений.

Бурда уселся за письменный стол. В надежде еще хоть ненадолго оттянуть неприятный разговор с самим собою он решил написать письмо сыну, подпоручику, в Бохню. Он еще бился над первой фразой, не зная, что посоветовать сыну в столь трудной ситуации, когда в прихожей загремел знакомый, звучный, воистину генеральский бас.

Визит этот для Бурды не был неожиданностью. О пребывании в столице бригадного генерала Домб-Фридеберга толковали и в министерстве, и на Нововейской улице, комментируя его довольно просто: видно, старой перечнице снова мерещится слава Наполеона. Ясно, что в своем очередном паломничестве к «сильным мира сего» Фридеберг не мог обойтись без министерского покровительства Бурды.

В первую секунду Бурда обозлился: даже письма дописать не дали. Потом мелькнула мысль, что Фридеберг пришел весьма кстати — по крайней мере можно будет дать в письме какой-то конкретный совет, и министр двинулся навстречу генеральским объятиям. Бурда стоически перенес поцелуи, подкручивание сарматских усов и прочие номера Фридеберговского репертуара: генерал с каждым годом все больше отождествлял себя с героями исторических романов Сенкевича.

И вот они оба сидят в гостиной. От света низкой настольной лампы черты их лиц заострились, тени от бровей закрыли лбы, глаза спрятались. Может, это и к лучшему. Бурда знает, с чем пришел генерал, значит, маневрировать будет нетрудно. Лишь бы удалось как-нибудь сократить его предварительную декларацию.

— Ну, как прошло очередное путешествие? Что ты искал на этот раз, — обмотки, пилотки?

Фридеберг сразу попался на удочку этой внешне безобидной темы.

— Вот уже четверть века, как за мной тянется репутация интенданта, — проворчал он. — Еще с довоенных времен. А я как раз, мой дорогой, ненавижу хозяйство и преклоняюсь перед военной наукой. Ты помнишь, как я просился на передовую? И как назло…

— Неужели опять ничего?

— Если бы ты только знал! Мне стало известно, что даже Пороле, тому самому Пороле, которого в свое время за пьянство убрали из батальона, даже ему что-то приготовили. Я тут же приехал, но где там…

Бурда нарочито зевнул, чтобы показать, что такие дела для него слишком мелки, и тем самым вызвать собеседника на большую откровенность. Он не ошибся.

— Знаешь… — Фридеберг наклонился к нему и, наморщив лоб, взъерошив усы и многозначительно подняв палец, зловеще зашептал: — Они не только недотепы, они и пораженцы! Например, Кноте, тот прямо говорит: «Держаться Вислы!» Ты понимаешь? Силезию, Познань, Лодзь — все отдать! Раньше бы такого коленкой под зад. А сейчас даже ему собираются что-то предложить…

Бурда встал. От слов Фридеберга мороз подрал по коже. Он знал Кноте, не любил его, но считал хорошим офицером. Висла! А что, если та тяжесть, что давила его вот уже много часов, вызвана неудачной комбинацией Бека? «Не может быть! — сказал он себе решительно и вместе с тем как-то механически. — Не может быть! — мысленно повторил он. — Об этом даже думать нельзя. Но если подойти теоретически, да… но что тогда остается?»

Он заговорил, с трудом подбирая слова:

— Слушай, Генрик, мы знаем друг друга уже много лет. Вместе вступили в эту жизнь, набедокурили сколько могли и, наверно, вместе уйдем. Черт побери, когда же быть искренним, если не сейчас, с глазу на глаз…

— Ты знаешь, Казик…

— Ты вот военный по призванию, с большим опытом, так скажи, что ты думаешь? Чего мы будем стоить, если это случится? Пойми меня правильно. Я тебя за язык не тяну…

— Казик, заткнись! — Фридеберг тоже встал. — Как тебе не совестно? Я, конечно, скажу все, что знаю и думаю…

Они смотрели друг другу в глаза. Бурда, видимо, вложил в этот взгляд очень многое, и Фридеберг, почувствовав, какое значение придает тот его словам, с минуту обдумывал, что сказать, чтобы не слишком ранить Бурду. Просьба быть искренним вызвала у Фридеберга как раз обратный результат. Он не нашел ничего лучшего, кроме беспомощного «если бы».

— Ты ведь отлично знаешь, что восточный вариант мобилизационного плана был подготовлен нами еще несколько лет назад… Ну и укрепления…

— Это я знаю. — Бурда махнул рукой, не надеясь услышать что-нибудь новое. Фридеберг поспешил вернуть потерянное доверие.

— Наверху — балаган. Генеральный штаб почти не существует. Твой любимец Ромбич разрывается на Части, но… ты ведь сам знаешь, какой он. К тому же не так легко восстановить то, что испортил Гонсеровский. Ну а чего стоит Рыдз, всем известно… — Он заглянул в глаза Бурды — они были словно кусочки льда в стакане воды — и сразу пошел на попятный: — Верховный главнокомандующий, разумеется, провел весьма полезные изменения в организации командования на высшем уровне. В масштабе армии, например…

— Скажи коротко и ясно: выдержим?

Фридеберг с ходу отрезал:

— Выдержим. — И через минуту добавил: — Немцы не сумасшедшие — Франция, Англия, Россия…

Бурда сел. Ему не хотелось дальше слушать. Механически, словно забивая молотком гвозди в твердый кирпич, он повторял про себя: «Все это глупости, все это глупости, не в этом дело…»

Между тем Фридеберг, с радостью отделавшись от крупных проблем, весьма охотно вернулся к своим наболевшим вопросам:

— Я уже говорил тебе о мобилизационном плане. Вся система мобилизационных запасов была запланирована с расчетом нашего наступления на восток. В марте мы кое-как справились с резервистами. При всеобщей же мобилизации, хо-хо, тут все придется менять. Но волнует это только нас, а не генеральный штаб. А сколько других недостатков? Взять хотя бы специальное оружие. Нам позарез нужны противотанковые ружья. А тут с ними все носятся как с писаной торбой. Подумаешь, секрет!

— Словом, мы вполне готовы, но только на кратковременную демонстрацию, — поморщился Бурда. Его охватила такая злость на Фридеберга, словно именно он был виновником такого плачевного положения. — Не понимаю, почему тебе нужно командовать армией? Чтобы скорее получить коленкой под зад?

Фридеберг от волнения чуть не поперхнулся.

— Как?! Ведь всем что-то дали. Пороле, даже Кноте что-то обещают. А я что? Хуже других? Ты знаешь, как у нас трудно с повышением. А эти вот-вот получат по второй звездочке. И за что? За то, что несколько месяцев походили в командующих армией? Ты понимаешь, какой будет в верхах переворот? Пороля еще полгода назад командовал дивизией. А теперь бывший его начальник может у него быть командиром этапных пунктов. Тут не о чем и говорить: кто сейчас не получит армии, через год пойдет в отставку. Может, ты меня тогда поддержишь, дашь какое-нибудь воеводство, а?

В холле зазвонил телефон. Бурда поспешно вскочил — поскорее бы избавиться от назойливых просьб Фридеберга. Целых три минуты он давал по телефону согласие назначить кого-то вице-старостой.

Но Фридеберг, оказывается, не остыл и сразу же ринулся в атаку:

— Слушай, Казик, я как раз хотел об этом поговорить с тобой. Еще не все потеряно, сейчас формируются две армии резерва Верховного главнокомандования. Это, конечно, не совсем то, но… лучше синица в руке, чем журавль в небе.

— Но я-то ведь…

— Ты хорошо знаешь Стахевича. И с Каспшицким лично знаком…

— Ну?

— Объясни им, черт побери. За кого они меня принимают? Что, я хуже Пороли? Ольшине из Гродно тоже дали какую-то оперативную группу. Только я ничего не получил. Я, из Первой бригады [29]…

— Ну ладно. — Бурду возмутила такая непосредственность. — Ну, дадим тебе армию, а дальше что? Ты выиграешь войну?

— Но ведь… Англия, Франция… Немцы не сумасшедшие, ты же сам говорил… — Фридеберг потерял весь свой запал и почти заикался. Бледный, с красными жилками на носу и щеках, он наклонился вперед и всем своим видом, как четверть часа тому назад Бурда, умолял об искренности. — Ты у власти, кто, как не ты, должен знать, что это все значит?

Такой быстрый переход от назойливости к бессильному отчаянию был столь неожиданным, что Бурда смягчился. Ничего не поделаешь, придется, словно неприкосновенным солдатским пайком, поделиться с тем, кого он так неосторожно поверг в бездну сомнений, — поделиться своей системой головоломных, логических предпосылок, при помощи которой вот уже несколько месяцев он оборонялся от грозных вестей, мрачных подсчетов и паники, охватившей высшие сферы.

— Мы ведь говорили об этом еще в мае. Гитлер должен знать, что тут пахнет войной, войной в невыгодной для него ситуации. Надо надеяться, что он опомнится и вернется к политике дружбы с нами, к той политике, которая так много ему дала.

— А вдруг не опомнится?

— Ну, мой дорогой! — Бурда развел руками. — Все зависит от дипломатии. Важно, чтобы перед Гитлером была ясная альтернатива: кнут или пряник. Кнут, если Данциг или Данцигский коридор покажутся ему более важными, чем великий исторический путь на Восток… Пряник, если поумнеет. Понимаешь?

— Не совсем…

— Видишь ли, мой дорогой, политика — вещь куда более сложная, чем командование… даже армией… У Гитлера, видно, в голове все помутилось. Он запамятовал, что без нашей помощи не получил бы и четверти того, что уже обрел. Хочет зарезать курицу, которая несет ему золотые яйца…

— Выходит, эта курица — мы?

— Допустим. Чтобы получить пустяковое преимущество, потому что Данциг и так у него в руках, а через коридор он ездит сколько ему угодно, — вот ради этого временного, символического преимущества он теряет…