Сентябрь

— Это уже четвертая ваша гипотеза по поводу падения Польши: малярия, саламандры, магнат-помещик и женщины. Вы должны наконец решить…

Едва Вестри заговорил, как оркестр внезапно умолк, и слова его прозвучали с резанувшей уши отчетливостью:

— Что касается меня, то я предпочел бы согрешить с этой резвушкой… — Он оборвал фразу и оглянулся.

Трое офицеров стояли перед ним с хмурыми лицами. Самый высокий, с ярким румянцем на щеках и прямым красивым носом поднял руку:

— Господа, вы оскорбили мою невесту!

— Да, да, оскорбили! — подтвердили остальные.

Потоцкий встал, снял очки, протер их и снова надел.

— Это недоразумение… — начал он. — Какую невесту?

— Не стройте из себя дурака! — крикнул румяный офицер. — Мы все слышали.

— Да, да, слышали! — снова подтвердили его спутники.

— Я требую удовлетворения! Я — поручик Минейко! — Офицер протянул визитную карточку.

— Лютек, не надо! — пискнула девушка, вскакивая со стула.

— Это мои секунданты. А ты, Крися, сиди!

— Но… — снова начал Потоцкий.

— Никаких «но»! — гаркнул Минейко. — Прошу не увиливать и не трусить, а то!.. — Он сделал шаг вперед и замахнулся, словно собираясь ударить.

— Вот так история! — зевнул Вестри, продолжая сидеть за столиком. — Однако, поручик, надо сперва решить, кого вам угодно вызвать на дуэль: сенатора или меня? Я — Вестри.

Поручик сразу скис и оглянулся на своих товарищей, но их лица тоже выражали полную растерянность. Они даже отступили на полшага. Потоцкий воспользовался их замешательством:

— Я — Потоцкий. А это — пан председатель Вестри. — Садитесь, господа, поговорим спокойно.

Офицеры стали церемонно отказываться.

— Садитесь, садитесь! — весело крикнул Вестри. — Выпьем чего-нибудь. Кельнер, вина! А где ваша дама?

Он поднялся и взял Минейко под руку:

— Вы представите нас, идемте!

Минейко не совсем уверенно двинулся было к невесте. Остановившись, он наклонился к уху Потоцкого:

— Это тот самый Вестри? Банкир?

Повеселевший Потоцкий кивнул. Минейко выпрямился, машинально одернул мундир и торжественно подошел к девушке.

— Крися, разреши…

Крися уже успела припудрить носик и лоб, и от нее с новой силой пахнуло приятными духами — не то сиренью, не то гвоздикой. Мужчины по очереди поцеловали ее большую, сильную, красивую руку. Вестри взял Крисю под руку и, слегка прижимая к себе ее локоть, повел к столику. Он был на полголовы ниже девушки.

Наконец после долгих споров, кому первому сесть, все сели.

Поначалу разговор не клеился. Офицерики держались, как ученики на экзамене. Однако уже первая бутылка шампанского несколько их расшевелила. Вестри крикнул: «За здоровье пани!» — и все чокнулись. Выпили по-польски — залпом. Оркестр заиграл какой-то фокстрот, Вестри вскочил и, попросив разрешения у Минейко, повел Крисю танцевать. Все смотрели, как они извивались в танце. Вестри — плотно прижавшийся к девушке, с заострившимся от вожделения лицом, она — улыбающаяся, с немного откинутой головой, не то от радости, не то для того, чтобы избежать слишком бесцеремонного прикосновения к ее лицу носа Вестри. «Как это отвратительно, когда люди его возраста атакуют молодых девушек», — подумал Потоцкий и тут же испугался, что Минейко снова вспылит; теперь его ревность была бы намного более обоснованной, чем четверть часа назад…

— За здоровье армии! — чокнулся он с Минейко. — Выпьем, поручик! Господа, за здоровье армии! На вас вся наша надежда!

Товарищи Минейко поднялись. Вернулась Кристина. Лавируя между столиками, Вестри с трудом поспевал за ней.

— Что? — крикнул он. — За здоровье армии? Я тоже! Тост недействителен, его провозгласили без нас! Кельнер, еще раз этого же вина, только быстро! Кристина божественно танцует! — обратился он к Минейко. — Вам повезло. Такое сокровище!

Выпили еще раз за здоровье армии. Офицеры приободрились, и один из них даже вступил в спор с Потоцким:

— Будьте спокойны! Армия свой долг выполнит! Это у вас, у гражданских, могут быть всякие сомнения, армия — это каменная стена! — Он согнул руку в локте и помахал кулаком. — Вам это ясно?

— Разумеется! — поторопился заверить его Потоцкий.

— Ничего-то вы не знаете! — крикнул Брейво. — Хоть вы и того… сенатор, все равно вы штатский! А я служу в штабе главного командования! То есть, прошу прощения, в Управлении по вооружению. Но теперь это все равно. Я все знаю. Вы, наверное, думаете: щенок, подпоручик…

— Ну, что вы…

— Может быть, вы полагаете, что я ничего не знаю? Нет, знаю. Ого! Подпоручик Брейво из Управления по вооружению кое-что знает. Только я не могу… вы понимаете…

— Конечно, военная тайна!

— Вот именно. Будьте бдительны, враг подслушивает! Ха-ха-ха! Вы слышали об этом ребусе? Слышали историю с «Озоном» [28]? Ха-ха-ха! Между нами говоря, вы, пан сенатор, и весь ваш «Озон» — это как раз то, что… знаете?.. Вы на меня не сердитесь? О присутствующих, конечно, не говорят, но вообще-то верно?

Потоцкий сжался и слегка отодвинулся от Брейво. От навязчивых излияний этого сопляка приятное возбуждение, вызванное шампанским, испарилось. Заметив, что сенатор, отодвинулся, Брейво принялся атаковать его с удвоенной энергией:

— Ох, вы уже обиделись. Прошу извинения, дорогой сенатор. На нас нельзя сердиться. Мы как перелетные птицы, — заговорил он нараспев, — сегодня здесь, а завтра на передовой. Не для нас цветут розы! — заорал он на весь зал, перекричав оркестр.

— Подпоручик! — сухо одернул его Минейко.

Брейво вскочил и щелкнул каблуками:

— Разрешите доложить, подпоручик Брейво!

— Сидите и не пойте!

— Есть сидеть и не петь! — Брейво сел и со вздохом выпил вина. — Строгий! — шепнул он на ухо Потоцкому. — Замечательный парень, но строгий. В сущности, он мне ни брат, ни сват и не имеет права приказывать. Он тут проездом, приехал из провинции со своим стариканом. Старший ординарец. Адъютант. Хороший парень, но растяпа. Может быть, вы слышали о существовании старой перечницы Фридеберга? Еврей, — произнес он театральным шепотом прямо в ухо Потоцкому. — Вот какие у нас порядки. Еврей — генерал, а я, Брейво, потомственный поляк Брейво, — подпоручик. Это все ваша работа, пан сенатор, да-да, прошу не отрицать. «Озон» — это ваша работа.

Потоцкий с отчаянием огляделся по сторонам, надеясь найти хоть какой-нибудь предлог, чтобы удрать отсюда. Как только оркестр снова заиграл, он стремительно встал и подскочил к Кристине. Вестри не успел опомниться, как оказался один в обществе офицеров. Он посмотрел вслед Потоцкому и погрозил ему пальцем.

К Потоцкому снова вернулось хорошее настроение. Как бы случайно передвинув ладонь немного ниже талии, он крепко прижал девушку к себе. Крися не протестовала. Голова ее склонилась на плечо, и прядка растрепавшихся волос слегка задела щеку сенатора. Его вдруг охватило такое вожделение, что пришлось стиснуть зубы. Ничего не соображая, он натыкался на танцующие пары. Всем своим существом он чувствовал близость этого молодого тела.

— Как вас зовут? — спросил он придушенным голосом и тут же вспомнил, что уже трижды обращался к ней по имени.

— Крися, — улыбнулась она. — Вам нравится?

— Если бы вас даже Кунигундой звали, мне бы все равно понравилось. Все, с чем вы соприкасаетесь, становится прекрасным. Вы словно царь Мидас, слышали о нем?

— Кажется, грек?

— Почти. К чему бы он ни прикасался, все превращалось в золото.

— Правда? Какой счастливчик! Как я ему завидую! Но вы преувеличиваете, мне совсем не так хорошо живется.

— Какие могут быть у вас огорчения? Вы такая молодая, красивая. И у вас молодой красивый жених. Вы давно с ним знакомы?

Крися вздохнула, может, нарочно, а может, нечаянно, сильнее оперлась на плечо Потоцкого и тихо промолвила:

— Мы не можем пожениться.

— Почему? Он женат?

— Нет, но поручикам нельзя. Если бы я еще была невеста с приданым, а так…

— Не может быть!

— Разрешат, когда его произведут в капитаны. А это еще не скоро. Разве что начнется война, тогда он скорее добьется повышения.

— Вы хотите, чтобы была война?

— Нет, пожалуй. Ведь его могут послать на фронт.

Она взглянула на него невинными глазками и перевела разговор на другую тему:

— Этот ваш друг богатый?

Потоцкий нехотя кивнул головой.

— Очень? Все говорят, что очень богатый. Вот у него, наверно, веселая жизнь. Небось каждый день здесь бывает. А как тут хорошо! — Она заметила, что Потоцкий молчит, и с истинно женской интуицией угадала причину. — Вы тоже богатый?

— Нет, как раз наоборот.

— Наверно, шутите? Вы ведь Потоцкий, правда? Граф, правда? Как приятно быть графом! Я слышала вашу фамилию еще в школе. Она историческая, правда? Сейчас вспомню. Была какая-то конфедерация, только не помню какая. Столько надо было зазубрить всяких конфедераций и восстаний. Что-то похожее на кинофильм, на фамилию актрисы: Батицкая? Малицкая? Обарская? Барская, да?

— Тарговицкая, — сквозь зубы процедил Потоцкий.

— Это все равно, правда?

— Я бы сказал, не совсем.

— Я вам очень завидую! Но мы тоже из шляхты. Моя мама урожденная Култужицкая, у них есть родовой герб, только не помню какой. Кажется, подкова, а может быть, крестик. Вы не знаете, какой у них герб? Жаль! А я так рада. Завтра расскажу в конторе, что танцевала с самим графом Потоцким, из Тарговицкой конфедерации. Ну и взбеленятся они! Никак не могут простить, что я пользуюсь успехом. Разве я в этом виновата? Пусть попробуют, если смогут, правда?

Кто-то совсем рядом захлопал в ладоши.

— Отобьем! — крикнул с трудом протиснувшийся к ним Вестри, и Крися, как показалось Потоцкому, с радостным писком бросилась в его объятия.

Сенатор вернулся к столику, размышляя о том, как бы поскорее отсюда выбраться. Вестри внушал ему отвращение и зависть. Хамство царит везде и всюду, только деньги принимаются в расчет. Потоцкий был зол на самого себя. Словно шут, делал комплименты этой глупой девчонке, связался с офицериками и, главное, принял приглашение такого хама, как Вестри. Если не можешь оградить себя от бестактности дурного общества, сиди дома. А тут еще Тарговицкая конфедерация. Нет, пора уходить.

Но он не ушел. Ведь ему даже не удалось поговорить с Вестри о деле. Черт бы их всех побрал!

Тут Брейво хлопнул его по плечу.

— Сенатор озабочен? Сенатор задумался? Чепуха, пусть за нас лошади думают, у них большие головы. А, понимаю, понимаю… «Любовь тебя сгубила и красотка. Красотка злая», — снова запел он и тут же умолк под суровым взглядом Минейко.

Вернулся совершенно разомлевший Вестри и подозвал кельнера. Пили шампанское, ковыряли ложечками плоские кусочки ананаса и снова пили. Кристина откинула голову на спинку стула и, прищурившись, смеялась остротам Брейво и Вестри. Придвинувшись к ней вплотную, они с двух сторон шептали ей что-то на ухо и терлись щеками о ее растрепавшиеся волосы. За соседними столиками уже обратили внимание на эту веселую компанию, особенно на серебряноголовые бутылки в ведерке, наполненном хрустящим льдом. До слуха Потоцкого долетели замечания, в которых было больше удивления и зависти, чем иронии.

Вестри наполнял бокалы, невзирая на протест Потоцкого, чокался с ним, шутил с соседями и вообще разыгрывал из себя рубаху-парня. Брейво принялся ворчать, что мало женщин, Вестри поддержал его. Тогда он привел целую компанию: трех сильно декольтированных дам и лысого толстяка в пенсне. Придвинули еще два столика. Новоприбывшие закричали: «Да здравствует наша армия!»

— На Берлин! — заорал в ответ Брейво. В зале раздались аплодисменты.

— «Бригаду»! — потребовал сидевший близ входа ротмистр. Капельмейстер, видимо привыкший к этому номеру программы, взмахнул палочкой. «Встать! Встать!» — пронеслось по залу, загремели отодвигаемые стулья, грянул оркестр, но его заглушил хор звонких, хотя и нестройных голосов.

— «Не надо нам от вас признанья!» — снова затянул ротмистр. Усевшиеся было музыканты тут же вскочили и с опозданием на полтакта подхватили мелодию. Все три куплета пропели стоя.

Потоцкого охватило странное чувство — какая-то смесь омерзения с умилением. Алкоголь еще не лишил его способности понимать, какое это все нелепое пьяное дурачество, но в душе подымалась теплая волна, по спине пробегали мурашки, глаза стали влажными.

Потоцкий сел, как только позволили приличия. Разгоряченная публика с шумом занимала места, но всеобщее возбуждение еще не улеглось. Брейво вдруг затянул: «Маршал Рыдз-Смиглый — любимый наш вождь, смелый наш вождь!» — и все снова встали. Но на этот раз охотников петь было немного: мелодия быстрая, да и слова этой песни неизвестного автора мало кто знал — пропели всего один куплет. Потоцкий успокоился. Но преждевременно.

Когда отгремели торжественные песни, объединившие компании, сидящие за отдельными столиками, как бы в одну семью, в зале воцарилось какое-то приятное сентиментальное настроение. Все казались друг другу добрыми, веселыми и давно знакомыми. Возвращение к обычной танцевальной толкучке было бы почти кощунством. Брейво быстро нашел выход из создавшегося положения:

— Оберек!

Оркестр как будто только этого и ждал. Грянула бешеная мелодия. Брейво вскочил с места и потащил за собой Крисю. Напротив встал кавалерист в паре с маленькой тоненькой смуглянкой. Одна из дам, подавшись к столику Вестри, схватила руку третьего офицерика, самого неказистого. Другую даму пригласил Минейко.

Оркестр заиграл еще громче, и весь зал закружился в танце. Первым шел Брейво. Он падал на колено, подскакивал, хлопал в ладоши, ловко менял фигуры. В бешеном вихре кружилась Крися, платье ее развевалось, показывая крепкие, словно точеные, бедра и голубые трусики. Потоцкий смотрел на нее с неприязнью, но вскоре и он почувствовал себя захваченным музыкой.

Ритм был по-прежнему плясовой, но тот же самый, вначале веселый мотив перешел теперь в минорную тональность, стал убийственно, неотразимо грустным и именно поэтому таким близким, единственным и неповторимым. «Вот она — настоящая зараза!» — промелькнуло в сознании Потоцкого. Разгул и тоска. Назойливо лезущее в уши судорожными ударами бубна крикливое, пустое, бесцеремонное, грубое веселье и связанная с ним не на жизнь, а на смерть тоска. Пронзительная, беззащитная, тревожная, она знала муки прошлого и будущего, не отбрасывала их, покорно мирилась с ними, как с чем-то ниспосланным свыше, и было одно лишь желание — не думать сегодня о приговоре. Он иступит в силу завтра. А сегодня…

— Сегодня! Сегодня! Сегодня! — выкрикивал Брейво, пролетая мимо столика. Глаза у него блестели, тело, словно освободившись от власти земного притяжения, потеряв весь свой вес, восторженно подчинилось единственному закону — закону ритма. Ротмистр нагонял его такими мелкими и быстрыми шажками, что глазам было больно смотреть. Его смуглянка то и дело отрывалась от пола, и казалось, что она в воздухе находит опору. Глаза ее расширились, она прикусила нижнюю пухленькую губку, и черная мушка над верхней губой была очаровательна. Третий офицерик в отчаянии цеплялся за свою даму — сорокалетнюю, пышную, широкобедрую, с мощным бюстом и тройным подбородком. Упершись правой рукой в бок, она схватили кавалера левою рукой чуть ли не за шею и, как перышко, кружила вокруг себя. Минейко в паре с зеленоглазой шатенкой с крутыми дугами бровей танцевал немного натянуто, словно опасаясь впасть в экстаз. Рядом танцевал какой-то господин в штатском со старомодными шляхетскими усами, за ним тщедушный человечек с прилизанными волосами и еще три-четыре ничем не примечательные пары. И пожалуй, не эти пары оказывали воздействие на людей, а колыхание зала, где почти зримо раскачивались все, кто сидел за столиками, все эти лысины и галстуки, декольте, мундиры, дешевенькие семейные драгоценности, шеи, покрасневшие от выпитого вина, глаза, неотрывно следившие за танцующими, Ритмично притоптывали оркестранты, боясь нарушить напряженный ритм, в дверях с подносами в руках замерли кельнеры.

Танец продолжался во все нарастающем темпе. Лиц танцующих различить уже было нельзя — мелькали только темные брови, красные губы. Танец оборвался внезапно, оркестр замолк, как будто его ветром сдуло. Еще несколько кругов — и волна танцующих замерла. Пошатываясь, возвращались вспотевшие пары на свои места.

За столиком их приветствовали аплодисментами, как победителей. Вестри наполнил бокалы. У танцоров после бешеного оберека в горле пересохло, все пили с жадностью, и вино сразу ударило в голову. Вестри отчаянно увивался вокруг Криси, не забывая, однако, и об остальных гостях, он все время подливал всем вино, то и дело подзывая кельнеров. Офицерики непрерывно провозглашали тосты, но воображение их уже иссякло, и пили, как и вначале, только за здоровье дам и за армию. После шампанского кто-то злорадно предложил выпить водки с вермутом. Потом снова вернулись к красному вину. Под конец стали пить все вперемешку: шампанское смешивали с водкой и пивом, в чай подливали коньяк, кто-то потребовал мороженого с вишневкой. Присоединившиеся к ним дамы с аппетитом принялись за бифштексы, лысый господин с брюшком спокойно расправлялся с бигосом.

Снова заиграли обычные танцы, толкотня в зале усилилась. Потоцкий вдруг понял, что он танцует и перед ним женское лицо, которое он как будто где-то уже видел. Большие черные глаза с длинными ресницами, густые, почти сросшиеся брови, чуть вздернутый носик, очень красные губы. «Некрасивая», — подумал он и почувствовал, что она всем телом тесно прижимается к нему. Потоцкий снова присмотрелся к даме. «Бешеный темперамент», — мелькнуло у него в голове. Женщина танцевала медленно, полузакрыв глаза, на губах ее не было ни тени улыбки, она прикрыла глаза и, как бы вглядываясь в себя, наслаждалась каждым движением, каждым прикосновением. «Откуда я ее знаю?»

— Как вас зовут?

— Олена, — ответила она низким грудным голосом, взглянула на него и снова опустила глаза. Может быть, для того, чтобы спрятать искорку насмешки? Потоцкий крепко прижал ее к себе и жадно вглядывался в ее рот, губы, густой пушок над верхней губой. «Темперамент», — снова подумал он и заметил, что она улыбается и смотрит на него с довольно благосклонной насмешкой. Его охватила ярость: «Я ей покажу!» Тут погас свет, и цветные рефлекторы бросили зеленые и красные лучи на танцующих. Он наклонился и впился в полуоткрытый рот Олены. Она даже не вздрогнула, только прижалась еще крепче, словно боясь, что вот-вот потеряет сознание. Упоительно звучала мелодия танго.

Потом Потоцкий снова очутился за столиком. Олена, Олена — что за странное имя? Украинка? Она тоже вернулась на свое место. Оказывается, это и была та третья дама, которую не пригласили на оберек. Ее подруги — полная дама и та, с зелеными глазами и выщипанными бровями, перешептывались с нею, небрежно отмахиваясь от назойливых офицериков. Их спутник, лысый господин с брюшком, уже покончил с бигосом и запивал его шампанским. Брейво, которого только что энергично оттолкнула дама с зелеными глазами, подсел к Потоцкому и снова принялся хвастать своими знакомствами в Генеральном штабе.

— Петеэры?! — выкрикивал он, наклоняясь и заглядывая в глаза Потоцкому, и слово это звучало, как непонятное заклятие. — Какие у нас петеэры! Какая это будет для них неожиданность! На расстоянии двухсот метров пробивает одну целую и три десятых! Три десятых! — повторял он, упорно заглядывая в глаза Потоцкому. — Вы понимаете, сенатор, что это значит — три десятых?