Сентябрь

Это было сказано таким тоном, что ни удивляться, ни перечить было попросту неудобно. Оставалось лишь развести руками или пренебрежительно отмахнуться.

— Тем лучше, нам будет легче выжить оттуда немцев.

— Не думаю. — Вестри вздохнул и холодно заметил: — В отношении Польши французы всегда будут держаться хозяевами.

— Вы же знаете, что мы давно уже перестали увлекаться Францией.

— Может быть, вы и правы. Итак, моя идея проста: нужно организовать новый приток иностранного капитала в Польшу…

— Э, мой дорогой!..

— Знаю, знаю, это дело нелегкое! Но имеются по крайней мере два благоприятных момента. Во-первых, решительная антикоммунистическая позиция польского правительства. Американский капиталист будет спокоен за свои деньги, здесь они не пропадут из-за какой-нибудь революции. С этой точки зрения чрезвычайно полезна позиция польского правительства по вопросу о советской помощи. В Америке английские маневры, предпринятые с целью втянуть Россию в антигитлеровскую коалицию, не встречают поддержки. Во-вторых, Польша всегда пользовалась репутацией страны, где можно потерять, но можно и выиграть, причем выиграть быстро и много. Наметившийся еще в прошлом году в Америке новый кризис весьма благоприятствует подобным, скажем, несколько авантюристическим, планам…

— В принципе, дорогой мой, в принципе я полностью согласен с вами. Но практически…

— Это не только благие пожелания, господин министр. Мой банк может взять на себя посредничество. У нас, слава богу, имеются связи в Западной Европе и, что еще важнее, в Америке. Три вещи могут пригодиться как сейчас, так и в будущем. Это, во-первых, валюта. Она даст нам возможность закупать оружие и стратегическое сырье, не дожидаясь, пока французы или англичане в своих парламентах выделят какие-то кредиты для бедной Польши. Во-вторых, мы сможем мобилизовать для обороны нашей страны силы — и довольно могучие! — которые в настоящее время к нам равнодушны или даже враждебны. Согласитесь, что американские финансисты не очень любят, когда их капиталам грозит опасность. Привлекая их в Польшу… вы сами понимаете, господин министр…

Бурда кивнул, вид у него был весьма озабоченный.

— В-третьих…

— Ага, значит, именно по этому делу с вами так любезно советовался Пуштанский?

— От вас ничего не скроешь. — Вестри улыбнулся. Официальная часть была закончена, и Бурда дал ему возможность перейти к конкретным предложениям. — Однако польские банки нас не очень интересуют. А вот промышленность…

Вестри уставился на Бурду в ожидании поддержки. Но тот молчал. Нетрудно было догадаться, что творится в этой седеющей породистой голове. Ежели уж министр решается усыпить свою так называемую государственную совесть, то у него, естественно, возникает вопрос: а что я за это получу? Вестри дал ему возможность поразмыслить. Через несколько минут он продолжил:

— Мы сделали первые шаги. Должен признать, что польские промышленные круги осознали патриотические цели этого мероприятия. Вы, конечно, понимаете, что нужны определенные… Зачем скрывать?.. Определенные жертвы со стороны польской промышленности?

— Жертвы? — Бурда поднял брови.

— В нынешней ситуации, когда курс польских акций неизменно падает, мы не сможем привлечь американский капитал, если будем требовать более высоких цен, чем те, что существуют на валютном рынке… Напротив, именно для того, чтобы задержать это падение, мы должны будем сразу же предложить… — конфиденциально, да, совершенно конфиденциально — такую цену, чтобы возможность крупной прибыли перевесила риск потерь в случае войны. Вы меня поняли?

Непохоже было, что Бурда понял. Он, правда, кивнул, но при этом так упорно глядел в глаза Вестри, что тот решил идти напролом:

— Наши промышленники это отлично понимают. Мне удалось найти ряд подходящих объектов в Лодзи, Познани и главным образом в Силезии. Кое-кто даже берет злотые. Я горжусь, что принадлежу к народу, который в решительный момент проявляет такую самоотверженность. В этих случаях мы, понятно, выплачиваем несколько более высокий процент. Возможно, они калькулируют продажу валюты на свободном рынке или обращают деньги в ювелирное золото, ковры и картины.

— Постойте, а сколько процентов? — Бурда беспокойно заерзал. — Сколько вы платите в валюте?

— Это зависит… зависит от объекта. — Вестри изящно взмахнул рукою. Скрывать уже было нечего. — Как министр, вы сами понимаете, что промышленные предприятия, особенно небольшие, меньше привлекают этих, простите, невежественных американских хамов. Зато, например, угольные шахты, — тут он позволил себе даже улыбнуться, — и особенно добывающие коксующийся уголь — так сказать, ядро, основу промышленности… и если к тому же шахта современная, механизированная…

Вестри дал такое подробное описание пекарской «Полонии», что больше мог и не говорить. Бурда слегка покраснел и стиснул зубы, взгляд его блуждал по затейливым узорам персидского ковра. Наконец он хриплым голосом спросил:

— Так сколько же?..

— Ну, — с облегчением вздохнул Вестри, — в таких случаях до пятидесяти процентов…

У Бурды загорелись глаза, он даже привстал, но потом, немного подумав, недоверчиво спросил:

— Номинальной цены?

— Господин министр?! — Вестри даже испугался такой святой наивности и принялся, словно больному ребенку, заботливо и снисходительно объяснять: — По среднему курсу последней недели на любой бирже — парижской, брюссельской, цюрихской… на выбор.

Бурда остыл так быстро, что пропал всякий смысл продолжать беседу в том же заботливо-снисходительном тоне. И Вестри добавил не без иронии:

— Я думал, что вы учтете изложенные мной, может, чересчур замысловатые предпосылки этой операции.

— Разумеется, я это сделал.

— Учтите еще и дату. Начиная с марта ситуация с каждым днем все более напряженная. А сейчас конец августа. Если бы я пришел сюда на два месяца раньше…

Бурда внезапно встал.

— Очень жаль, что вы меня раньше не информировали об этой во всех отношениях интересной операции. Ну что же, желаю успеха…

Вестри попытался было улыбнуться, встал и что-то пробормотал относительно возможного толкования некоторых обстоятельств. Тут он вспомнил радостную мину Сноу и понял, что переборщил. Именно «Полонию» надо было купить, даже переплатив.

Но Бурда уперся и в ответ на все дальнейшие попытки продолжить беседу сухо заметил, что нынче очень хорошая погода… Пришлось проститься.

Вестри был недоволен собой. В чем дело? Слишком низкая цена? Допустим. Но не может же этот «почти премьер» быть так слеп? Даже в Польше. Нет, тут что-то другое. С поляками никогда не знаешь, что тебя ждет. То сами лезут в руки, да еще верещат от восторга, то вдруг…

4

Маркевича мобилизовали еще в марте. Он отнесся к этому спокойно. Слишком уж тяжела была его учительская жизнь в Красном, чтобы такая радикальная перемена не казалась заманчивой. В войну Маркевич не верил. Ему казалось невероятным, чтобы черные дождливые вечера, тараканы, потрескавшиеся, обмазанные глиной балки, молоко да картофель, охающая за стеной Бондарова — словом, вся эта мрачная повседневность могла бы куда-то сгинуть. Коллега Маркевича, панна Августыняк из Смолевичей, проводила его на подводе до самого Воложина. Он смотрел на ее вдруг подурневшее лицо и на сползавший на глаза платочек. Вот так история, неужели она в самом деле влюбилась в меня, Маркевича?

Он вынул зеркальце и поглядел в него. Зеркальце было такое маленькое, что в нем был виден только нос. Огромный нос, и к тому же не римский, не греческий и даже не финикийский. Обыкновенный, красный, с огромными ноздрями нос Маркевича полностью соответствовал преследовавшему его со школьных лет прозвищу Труба. Зато маленькие голубые глаза и низкий, узкий лоб довольно легко помещались в зеркальце. Рот был бы еще ничего, если бы все остальное не подвело. А подбородок, словно назло, с ямочкой. Уши как лопухи, волосы редкие, но зато всклокоченные, рост — всего метр шестьдесят шесть, словом, ничего утешительного.

Да и не он, Маркевич, был причиной слез панны Августыняк, а смолевичские вечера, которые были ничуть не лучше, чем вечера в Красном. Метели, занесенные снегом плетни, прескверные мартовские дороги, запуганные дети, которым нужно вдалбливать непонятные стихи и песенки. И эти сто с чем-то злотых, из которых двадцать отсылались больной сестре и матери. А годы, которые бежали мимо нее чередой… Пять лет тому назад на гулянье в волости панна Августыняк была такая молодая, свежая и веселая. Сколько же ей сейчас? Двадцать четыре? Двадцать пять? И уже поблекла.

Нет, в этом виноват не Маркевич! Да и что в такой ситуации может предпринять мужчина? Стать возле окна и насвистывать какую-нибудь песенку, может быть приевшуюся всем «Военку»? Глядеть на березовые рощицы, выделяющиеся на фоне скучной сосновой зелени, на мокрые почерневшие халупы, изредка, может раз в полчаса, проплывающие за окнами вагона, на озимые, пробивающиеся из-под снега на песчаных холмах? Нет, о Смолевичах лучше не думать.

Полгода пролетели с быстротой молнии. Подпоручик Маркевич значительно легче, чем он ожидал, перенес всю неразбериху формирования резервной дивизии в Подлясье, не менее грязном, чем Воложин. Он научился выкрикивать команду, рапортовать начальникам о готовности своего взвода к различным более или менее важным занятиям: несению караула, чистке картофеля, осмотру портянок. Научился избегать старшину роты, трепетать перед поручиком Войтилой по прозванию Канарейка [12] и незаметно дремать на занятиях по полевому уставу, к счастью не очень частых.

За это время он значительно расширил свой кругозор. Это также далось ему без особых усилий. Ведь кто же, как не он, в свое время проводил в Красном всякого рода празднества: день леса, день матери, день кооператива, неделю солдата, торжественные заседания девятнадцатого марта [13], третьего мая [14], одиннадцатого ноября [15]? Кто, как не он, провозглашал здравицу в честь президента Мосцицкого, маршала Рыдз-Смиглого? Наконец, кто, как не он, вместе с представителями гмины обходил дома, собирая пожертвования в Фонд национальной обороны, противовоздушной обороны и тому подобное? Вот как формировались основы его мировоззрения: «сильные», «сплоченные», «готовые к бою…», «ни одной пуговицы с мундира врагу не отдадим…». Но только в армии Маркевич убедился, сколь важны эти основы. Их железобетонную заурядность и грубоватость скрашивали хотя и пышные, но столь же приевшиеся истины. Маркевич узнал о том, как всесилен пулемет, а слушая лекции начальства и болтовню подчиненных о превосходстве польской кавалерии, еще раз вспомнил свои беседы о героических битвах поляков под Кирхгольмом [16], Хотином [17], у ворот Вены [18], под Сомосьеррой [19]. По мнению начальника штаба майора Нетачко, этого полкового Клаузевица, соединение двух элементов — огня и подвижности, — иди, проще говоря, вооруженные станковыми пулеметами эскадроны, вообще представляют собой силу почти сверхъестественную.

Разве не возникали у него сомнения? Конечно! Разве не слышал он о танках и самолетах? Разумеется! Знал, например, что танки у нас тоже есть, но применение их на польских дорогах весьма затруднительно. А самолеты? Ну, всему миру известно, что именно Жвирко и Вигура на польском «эрвэдэ» превзошли всех немецких летчиков.

И Маркевич удивлялся немцам: неужто они снова затосковали по синякам и шишкам? Несколько раз его охватывало странное чувство: вот-вот все должно успокоиться. И значит, ему снова в школу? Маркевич не знал, чего ему и желать…

В августе дивизию перебросили под Варшаву. Подготовка к этой сложной операции продолжалась довольно долго. Раз пять меняли дату и направление марша. Обоз двинулся по шоссе, а пехота топала по проселочным дорогам. Почему не воспользовались железной дорогой? Во-первых, это дорого, а во-вторых, пехота должна закаляться. Поездом отправили только штаб.

Варшаву Маркевич увидел впервые в жизни. Школа, правда, устраивала экскурсии, но откуда ему тогда было взять несколько десятков злотых? Столица произвела самое отрадное впечатление: чистые, широкие улицы, Висла, могучие мосты, под которыми она в эту августовскую жару казалась совсем узкой, огромные дома с нарядными фронтонами выглядели очень красиво. На площади Наполеона Маркевич простоял, наверное, минут пятнадцать, стоял и, разинув рот, глядел на многоэтажное здание. Ну и движение! Ну и женщины!

Мундир красил Маркевича. Военная фуражка скрывала недостатки лба и глаз, и под длинным козырьком огромный его нос казался гораздо меньше. На погонах, правда, всего одна звездочка, в тридцать лет маловато, но, однако, женщины ему улыбались. Скорее снисходительно, чем поощрительно, но все же улыбались.

Вскоре столица предоставила Маркевичу и другие развлечения. Из какого-то штаба пришел приказ — выделить роту «для особых поручений». Начальник штаба благоволил к их командиру — капитану Потаялло, поэтому была выделена седьмая рота. В офицерском казино с завистью поговаривали, что роту, наверно, направят в караул к Замку, а может быть, даже к резиденции главнокомандующего. Потом все успокоились: седьмую роту просто выделили для почетных караулов.

Хотя особые поручения и доставляли немало хлопот, Маркевичу они быстро пришлись по вкусу. В десять часов на Замковой площади им вручили ружейный гранатомет. К половине двенадцатого они уже мчались на Прагу, где любимой армии преподносили несколько дюжин противогазов. Потом в Жолибож, потом в Мокотов. Все время приходилось наводить лоск. То и дело обнаруживались пробелы в боевой подготовке: все говорили о новой системе противотанковой обороны, все, только не седьмая рота.

Да, хлопот было немало. Но в то же время что может быть прекраснее хорошо выровненной роты, взявшей «на караул»? А последний мазок этой чарующей картины — возглас командира: «Смирно, равнение направо!» Ведь именно на тебя, хотя нос у тебя как «труба», смотрят сотни мужчин с завистью, а женщины — с восхищением. Несколько минут живешь как будто в другом мире. Ради этих минут стоило мотаться по городу, вставать чуть свет и подгонять нерадивых.

А потом именно через их руки плывет в армию целый поток оружия. Они уже приняли с полдюжины ручных пулеметов, гранатомет, целую груду противогазов и пулемет на тачанке. Наша армия крепнет, и приятно быть хотя бы свидетелем роста ее мощи. Разговорчики в казино, будто в Германии то да се, не трогают душу, закаленную таким великолепием.

Потаялло через несколько дней почему-то перестал ходить на все эти торжества. Один раз его заменил Шургот с первым взводом, во второй — растяпа Водзинский. Но Водзинский вместо «равнение направо!» скомандовал «равнение налево!», вызвав полное замешательство на торжественной церемонии в присутствии городского судьи и какого-то ксендза-каноника. И тогда Маркевич удостоился наконец высокой чести — командовать взводом.

Потаялло, правда, не сразу решился послать на очередные торжества третий взвод. Толстый, краснолицый, с черными усиками, стоял он и смотрел на Маркевича без всякого восторга. Тот браво выпячивал грудь, вытягивал шею, приподнялся даже на цыпочках, чтобы хоть на полтора сантиметра стать выше ростом. Может быть, именно это заставило Потаялло в конце концов решиться? Капитан вздохнул и сказал несколько слов о воинской чести, давая понять, что теперь она в руках Маркевича.

И вот стоит Маркевич вместе со своим взводом, выстроенным в две шеренги, в ожидании какого-то сановника. Подумать только, а Водзинский хвастал, что, когда он нес почетный караул, был сам городской судья… На тротуаре, как раз напротив него, собрались женщины с детьми и о чем-то судачат. Подошли старухи, прибежали мальчишки. Посредине площади стоит маленький столик, а на нем какой-то длинный, прикрытый скатертью предмет. После команды «вольно» солдаты переминались с ноги на ногу, кто-то даже разговаривал — наверно, Цебуля. Несмотря на усталость, Маркевич внимательно следил за всем происходящим. Доверие Потаяллы уже начинало его тяготить. Маркевич подбадривал себя размышлениями о том чудесном цементе, который сплачивает армию, — о дисциплине. Слепое повиновение начальству. Полная уверенность в том, что за тебя думают, в критический момент не подведут, не бросят на произвол судьбы, спасут, — вот золотое правило, которое он твердо усвоил за последние полгода. Маркевич был преисполнен горькой гордости командира. А вдруг солдаты собьются с ноги во время марша? А вдруг им придется хором ответить на благодарность сановника, хорошо ли это у них получится? Много забот у командира! Только теперь Маркевич понял, что, как власть ни приятна, она не может окупить тех тягот, которые влечет за собой связанная с ней ответственность.

Ожидание затягивалось. Возле Цебули собралась уже кучка любителей поговорить. Бабы затеяли между собой спор: что за длинная штука красуется на столике? Винтовка? Вряд ли, винтовками все уже снабжены. Может, про запас? Как бы не так! Если про запас, прислали бы одного солдатика, зачем же столько народу утруждать? А им что? Они на казенных хлебах, их труды заранее оплачены. Такие молоденькие, мой тоже где-то под Краковом…

Цебуля рассуждал иначе: «Если станут выдавать по одной винтовке, так лет через сто вооружат всю армию».

— Цебуля, не болтайте! — оборвал его Маркевич, решивший, что пора проявить свою командирскую власть.

— Слушаюсь! — щелкнув каблуками, отчеканил Цебуля.

Бабы подошли поближе.

— Может, тетеньки, вы нам водички принесете, экая жарища!

Какая-то баба побежала:

— Я для вас вина не пожалею, вы только нас от Гитлера…

— А вы не беспокойтесь, мы не чехи! — выскочил вперед капрал Пискорек. — Гитлера только пугнуть хорошенько — мигом возьмется за ум, небось не сумасшедший…

— Возьмется или нет — не известно, — вступил в разговор Цебуля, авторитетное заявление капрала на него не подействовало. — Нам бы побольше танков, для сумасшедших это лучшее лекарство…

— Танки хороши на шоссе, наши дороги для них не годятся, ведь верно, пан подпоручик? — обратился за поддержкой Пискорек.

— Отставить разговорчики! — Для чего нужна власть, как не для того, чтобы дать обоим спорщикам по голове?

Вернулась баба с водою. Ее обступили солдаты, благодарили. Баба оказалась на редкость разговорчивой:

— Бедняги вы, бедняги! Одно слово — пехота! Автомобилей, видно, для вас не хватило?

— Какие там автомобили!

— Ну, конечно! Вот молодчиков в синих мундирах из Голендзинова [20], тех возят.

— Эге, да ты, тетка, в политике разбираешься?!

— Дадут вам резиновой дубинкой по шее, и вы разберетесь. Я такую школу прошла, у нас, на Охоте…

— Ну, если ты такая умная, скажи, будет война?

— А почему ей не быть? Дали волю Гитлеру — он теперь сам не знает, чего хочет.

— Кто ему дал волю, мы?

— А кто, может, я? Я орала «долой!», когда их министры приезжали, и вот не прошло и года…

Пискорек наклонился к Маркевичу:

— Пан подпоручик, это, наверно, коммунистка. Надо ее прогнать!

— Что вы болтаете, капрал! — Маркевичу неловко было гнать женщину, которая только что бегала за водой. И к тому же какой там коммунизм, бабья болтовня.

А баба тем временем разошлась не на шутку:

— Моего? Моего не взяли, потому что он больной. Все ему кости в Голендзинове переломали. А за что? Ну, вы, известное дело, солдаты, вас это мало касается. Что такое забастовка, слышали? Ну вот, так его за забастовку.

— И правильно, — сказал Пискорек, — пусть не бунтует против властей!

— Смотрите, какой умный! Власть не для того поставлена, чтобы не давать людям заработать на жизнь.

— Он, видать, бездельник, вот и не может заработать.

Баба даже поперхнулась от возмущения:

— Это мой Игнаций — бездельник? Дождалась я от молокососа!

Соседка потянула ее за рукав.

— Будет вам, пани Кравчик, зачем с солдатами связываться…

Солдаты притихли. Один Пискорек радовался своей победе:

— Сколько тут, в городе, этой голытьбы. Мы тут для того и находимся, чтобы она себе лишнего не позволяла…

С той стороны, где стояли женщины, подошел какой-то полицейский с серебряными галунами на воротнике и шепнул Маркевичу:

— Лучше бы солдаты держались подальше от населения… Оно, конечно, нужно потеплее, но… тут у нас, знаете, на Охоте всякий сброд… А кроме того, пан вице-министр обещал прибыть лично…

Маркевич чуть не присел от волнения и крикнул изо всех сил:

— Смир-р-рно! Первая и вторая шеренги три шага вперед… арш!

Женщины остались позади и умолкли. Прошло еще пятнадцать минут. Донимала жара. От солдат несло каким-то металлическим, кислым запахом. Сигареты сушили губы, язык прилипал к нёбу. Дамы обмахивались сумочками. А Маркевича мороз по коже подирал: сам вице-министр приедет!

В продолжение всей церемонии Маркевич себя не помнил от волнения. Вице-министр, высокий, с орлиным взором, только взглянет — в дрожь бросает. Впрочем, Маркевича дрожь пробирала до самого конца церемонии. С пламенными речами выступили две дамы. Он слушал их и смотрел на вице-министра; дамы говорили с таким воодушевлением, даже со слезами на глазах, и Маркевич под конец почувствовал необыкновенный прилив сил. Вице-министр, дамы — все смешалось в его голове. Счастливый и совершенно обалделый, он только ждал знака, чтобы броситься в огонь, в воду или перегрызть горло самому Гитлеру. На прощание вице-министр сказал ему ласковое слово. Не помня себя от восторга, Маркевич крикнул от всего сердца «да здравствует!» и еще долго глядел вице-министру вслед: вот как выглядит один из тех, кто уверенной рукой ведет Польшу в эти суровые дни.

Потом уже не было той торжественности. Пулемет потащили в казарму и там примерно с час провозились с разными формальностями: составили акт сдачи и приема, взяли с Маркевича расписку. Потом двое солдат отнесли пулемет в цитадель на мобилизационный склад.

Только около пяти часов Маркевичу удалось вырваться в город. Он был еще под впечатлением сегодняшних событий. Какой прекрасный человек вице-министр — гуманный и мудрый! В памяти Маркевича всплывали отдельные моменты дня. Какой аккуратный, чистенький, густо смазанный пулемет! Помучились, правда, но не зря. Армия обогатилась еще одним пулеметом. А один ручной пулемет, если говорить о силе огня, — это, в сущности, половина станкового пулемета…

— Ей-богу, это же Труба! — крикнул кто-то и хлопнул Маркевича по плечу. Минейко!