Сентябрь

— А что бы вы предложили?

— Как что? Смену правительства…

— Правительства?

— Конечно! — Кулибаба совсем разошелся. — Конечно, смену правительства.

— Интересно! — Бурда положил руки на стол. Он чувствовал себя как дровосек, который долго бил топором по толстому стволу дерева: оно вот-вот упадет, дровосеку осталось лишь отскочить на шаг, закурить сигарету да слушать грохот падающего дерева. — Оригинальная политическая концепция. Нам грозят войной, а вы предлагаете смену правительства. Распустить сейм, да? Провести выборы? А потом изменить конституцию?

— Да! Да! Да! — Кулибаба, подобно падающей березе или осине, ускорил свою гибель — ему оставалось только поддакивать. — Разумеется! Как можно скорее.

— Итак, в момент, когда родине грозит опасность извне, вы предлагаете самое малое на год или полтора устроить внутри страны настоящий балаган…

— Не балаган! — закричал Кулибаба. — А демократию!

— Очень интересно! И конечно, свободу всех политических партий?

— Конечно! — брякнул Кулибаба и сразу затих.

— Для украинцев, да? Для белорусов, да? Для коммунистов? — гремел Бурда. — Пусть агитируют, пусть выбирают своих депутатов?

— Нет, что вы, — пропищал людовец, — я не в этом смысле…

— Ав каком, скажите на милость?

— Ну… хотя бы нашей партии…

— Разве она находится под запретом?

— Нет, но преследования полиции…

Бурда в ответ только щелкнул пальцем по столу. Для поверженного Кулибабы даже и пальцем-то не хотелось шевельнуть. Пуштанский, терпеливо дожидавшийся, пока от людовца останутся рожки да ножки, теперь заерзал в кресле и кашлянул:

— Пожелания пана Кулибабы действительно в настоящий момент… э… скажем, не совсем актуальны. Но все же думается, что мы вправе требовать большего понимания со стороны правительства. Далеко не все в его политике…

— Конкретнее! — Голод и победа над Кулибабой вывели Бурду из терпения.

— Наши отношения с Францией…

— Никогда еще не строились на таких здоровых началах.

— Преувеличение! — вступил в бой обеспокоенный успехами министра Потоцкий. — Франция не простила нам Заользья [6]…

— Какая Франция? Коммунисты?

— Что вы! Прочтите речи в парламенте. Каждая строка…

— Надо уметь читать между строк. Пан Боннэ и пан Блюм нам очень благодарны…

— Ну, знаете! — Потоцкий чуть не подпрыгнул.

— Да, дорогой сенатор! Именно благодарны. И вы думаете за что?

— За что? За удар по союзнику Франции?

— Вот именно. Этот удар дал им возможность свалить на нас всю ответственность за разрыв союза, сохранить который они, может быть, не могли и наверняка не хотели.

Потоцкий сел. Концепция Бурды была слишком парадоксальна, чтобы аргументированные доводы могли ее отразить. Старомодный и нудный Пуштанский пытался еще что-то возразить, но положить его на обе лопатки для Бурды не составляло труда.

— Именно на отношениях с Францией лучше всего видно, какой большой путь прошло наше государство во времена маршала [7]. Теперь мы в глазах Франции уже не та нищая, несчастная Польша, которой время от времени суют старые винтовки да бракованные консервы, а она на коленях благодарит свою благодетельницу и делает за нее всю грязную работу на этом паршивом Востоке. Из прислуги для всех мы превратились в светскую даму…

— В даму полусвета… — не удержался от плоской шутки Потоцкий.

Кулибаба тоже пришел в себя:

— Ну, положим, что с Францией это так. А как с Англией? Почему?

— Что почему? Почему Англия впервые в своей истории удостоила нас военного союза?

Бурда чувствовал себя сейчас как герой гангстерского фильма, на которого напала банда грабителей. Удар в челюсть — валится первый, еще удар — второй, еще удар — третий. Первый встает на колени, пошатываясь, мотает головой. Еще удар — и он снова валится на землю. Эта игра так захватила Бурду, что он даже забыл про пустой желудок. Наклонив голову и обводя присутствующих торжествующим взглядом, он как бы спрашивал: кто следующий? Ага, Потоцкий.

— Ну хорошо, а Москва… Почему так затягиваются переговоры в Москве…

— Москва? Значит, вы, сенатор, граф и воложинский магнат, удивляетесь, почему мы не заключаем с Москвой военного договора? Признаюсь, я всего ждал, только не этого…

— Ну и что с того, что я сенатор и граф? Это не мешает мне мыслить по-государственному. Военная помощь России, чисто военная…

— …безусловно, будет встречена с энтузиазмом всеми слоями населения, в том числе и воложинскимй мужичками. Может быть, вы рассчитываете, что адвокат Кулибаба убедит их в общественной полезности графов Потоцких, после того как они от наших новых союзников на своем родном языке услышат, что без графов, как это ни странно, прожить можно?

— Пан министр, — Потоцкий снова встал, — могу вас заверить, что, если отчизна потребует, я охотно откажусь от личных…

— От личных, пожалуйста, но не от национальных… Вы же опора польского духа на окраинах нашей страны. Так это или не так? По какому же праву вы хотите покинуть свой исторический пост?

Против этого Потоцкому возразить было нечего. Он снял очки, протер их и в первую минуту даже не знал, сесть ли ему или продолжать стоять. Отступление прикрыл Пуштанский:

— В общих чертах все это верно. Но что касается деталей, то мы хотели бы, чтобы политические партии встретили большее понимание…

— Мы также желали бы, чтобы общественность больше считалась с интересами государства…

— Состав правительства… — начал снова Пуштанский. Но Бурда так стремительно прервал его, что тот даже рта не успел закрыть:

— Ага, наконец-то! Так вот что вас беспокоит. Значит, не государственный строй, не политика. Раздать парочку портфелей — и демократия готова? Ну что ж, об этом можно подумать. Итак, господа представители национальной партии [8], чем вы отблагодарите, ну, скажем, за портфель министра почты и телеграфа… Окажете нам полную поддержку в случае войны? А без этого портфеля маленький бунт устроите?

— Простите, но вы опошляете серьезные проблемы. Роль морального фактора в момент кризиса…

— Моральный фактор — это элементарная государственная дисциплина, а не базарная торговля. Вы действительно уверены, что если пан Пуштанский станет министром почты и телеграфа, то наше общество легче перенесет эту войну нервов?

— Сплоченное общество…

— Общество и без того сплочено! Сильное, сплоченное, готовое ко всему! И вы отлично знаете, что это не пустая фраза. Нужно видеть, с каким энтузиазмом народ отдает армии последний грош, роет окопы! Не далее как сегодня я имел возможность лично в этом убедиться. Жертвуют всем, до последней капли крови! И горе смутьяну, который во имя своекорыстных интересов захотел бы нарушить наше единство. Впрочем, вы это тоже отлично знаете. Поэтому не удивляйтесь, что мы не спешим с раздачей портфелей.

Теперь они все были повержены в прах и никому не хотелось поднимать голову. Бурда не чувствовал к ним особой неприязни, слишком уж они были жалки. Даже известный крикун Гавалек притих, как мышь, и только время от времени стряхивал на ковер пепел, как бы желая показать свое пренебрежение к светским условностям. Ну что ж, теперь можно держаться немного любезнее.

— Я думаю, — начал Бурда, — что пора перейти к подведению итогов нашей весьма любопытной дискуссии. Она была во всех отношениях полезна хотя бы уж тем, что выявила всю несправедливость обвинений, слишком опрометчиво выдвигаемых в адрес правительства представителями оппозиционных партий, а иногда даже, — тут Бурда вздохнул, — и тех кругов, которые сочувствуют правительству. У нас единая с вами внутренняя политика, разумеется, если цель наша в том, чтобы не допустить на общественную арену коммунистов. А иностранная политика впервые со времен Собеского [9] обеспечила Польше в Европе положение великой державы. Дискуссия показала также, что мы куда лучше защищаем интересы политической клиентуры пана Пуштанского, чем он сам мог бы это сделать.

Никто не поднял головы, только Гавалек снова закурил и пустил клуб дыма в сторону Бурды.

— Однако это вовсе не значит, что мы недооцениваем вашу поддержку. Напротив, нам необходимо обменяться мнениями, особенно при нынешней, что и говорить, критической ситуации. Мы управляем страной и проводим определенную политическую линию. Вы оказываете нам помощь, нацеливая общество в меру своих сил и влияния на выполнение наиболее важных и актуальных задач. Полагаю, что я высказался достаточно ясно, ну а за грубость формулировок прошу меня извинить.

Он встал в полной уверенности, что сейчас все начнут прощаться. Но тут вскочил красный и смущенный Кулибаба и заговорил. Хотя и с опозданием, но зато красноречиво он воздал дань уважения государственной мудрости Бурды:

— Польский народ, пан министр, разумеется…

Лишь бы только учли… Мы верим, что формула соглашения…

— Да, да, — прервал его Потоцкий. — Народная мудрость гласит: никогда не выпускай из рук знамени, держи его крепко, — начал он с пафосом и закончил тихо, едва слышно: — Вплоть до компромисса!

Улыбнулся один Бурда. Остальные не то отупели, не то были слишком ошеломлены. Бурда вышел из-за стола и протянул руку Пуштанскому. Но Гавалек, заложив ногу за ногу, снова пустил дым прямо в лицо Бурды.

— С вашего любезного разрешения, — начал он, — мы тут немало всего наслушались. Правительство то, правительство се. Со стороны слушая, в самом деле можно подумать, что правительство без нас вмиг со всем справилось бы. Но мы свои люди, кому тут очки втирать? Неужели правительство в самом деле думает, что оно осилит коммунистов только с помощью тюрем Голендзинова и Березы? А мы что, собаки? Мы у себя в партии каждый день ругаемся со сторонниками народного фронта, я на этом даже здоровье потерял. Как бы вы без нас обошлись? Взять хотя бы Кулибабу, разве мало членов «Вици» [10] тянется к красным?

— Это, конечно, верно. — Грубоватые выражения и веская аргументация этого народного трибуна заставила Бурду поморщиться. — Но я уже говорил, что мы отнюдь не преуменьшаем значения общественного фактора…

— Как это не преуменьшаете? А кто нас заставил три часа ждать? А потом как со щенками, по-великопански…

— Короче говоря, чего вы хотите? — Бурда снова приготовился спорить.

— Я многого хочу и просто так помогать капиталистическому правительству не намерен. Вы меня баснями не накормите.

Словно поощряемый взглядами своих спутников, Гавалек медленно поднялся. Кулибаба встал рядом с ним, а Пуштанский в надежде взять реванш за недавний разгром пододвинулся на полшага. Гавалек взглянул на них с пренебрежением, повернулся к Бурде и, наверное, произнес бы еще одну речь, но тут дверь тихо скрипнула и Хасько, проскользнув, словно уж, мимо кресел и политических деятелей, прильнул к уху Бурды и шепнул так громко; что все присутствующие услышали и затрепетали. Он произнес одно лишь слово — назвал фамилию того, кто неожиданно появился в приемной и ждет.

Бурда и без того собирался безжалостно выставить «великих политиков»: нависшая над ним угроза выслушать еще одну речь Гавалека заставляла его торопиться. С притворной беспомощностью он развел руками и поспешно стал прощаться. Но Гавалек отдернул руку и засунул ее во внутренний карман пиджака.

— Я так и знал! — проворчал он. — Здесь не принято говорить с народом!

Потом вытащил руку из кармана и помахал перед носом Бурды вчетверо сложенным листком бумаги.

— Здесь изложено все. Разговоры бесполезны. Правительство должно выбирать: да или нет!

Его спутники дружно закивали головами. Одной рукой Бурда схватил ультиматум Гавалека, другой легонько подтолкнул гостей к дверям. Они почти не упирались. Наверно, решили, что Гавалек за них уже отомстил. Бурда бросил гневный взгляд на бумагу.

В ней говорилось о страховании, о конфликтах между полицейским комиссаром и только что избранными пепеэсовскими бургомистрами, о снятых с должностей работниках товарищества «Сполэм» [11].

Так вот что означает их «да или нет»! Бессмысленный смех родился где-то в глубине его урчащей от голода утробы. Бурда шлепнулся в кресло и задрыгал ногами. Несколько секунд отдыха… но тут его внимание привлекли какие-то странные манипуляции секретаря…

Не успел последний посетитель закрыть за собой дверь, как Хасько был уже у окна и размахивал портьерой, изо всех сил стараясь изгнать из комнаты не только запах сигарет Гавалека, но и вообще дух делегатов оппозиции. Потом схватил пепельницу, вытряхнул ее содержимое в корзину и тщательно протер носовым платком. Обнаружив на ковре пепел, он встал на колени, сдунул его и помахал платочком, а затем вскочил и блуждающим взором обвел кабинет, выискивая, к чему бы еще приложить руки.

Вся эта суета показалась Бурде оскорбительной, и он прошептал со злостью:

— Вы что? Монарха собираетесь принимать?

А сам тут же поспешил к двери, чтобы приветствовать пана Вестри, и тоже стал отчаянно размахивать руками, пытаясь разогнать сигаретный дым. Но Вестри не входил, Не выдержав, Бурда приоткрыл дверь. Он увидел, что невысокого человека в сером костюме обступили со всех сторон. Только что выпровоженные из кабинета политические деятели оживленно беседовали с тем, из-за кого их выпроводили.

Наиболее ловкими оказались Пуштанский и Потоцкий. Когда Хасько, подгоняемый гневным шиканьем Бурды, склонился перед Вестри, прося пройти в кабинет, они все еще топтались возле него и, низко кланяясь, уточняли время и место любезно обещанной им вечерней встречи.

«Ох, уж эти мне полячишки!» Национальная гордость Бурды была оскорблена, он даже сжал кулаки от злости. Ну что за угодничество перед невесть каким иностранцем! Кто он такой, по сути дела? Итальянец? Француз? Бельгиец? Швейцарец? Просто бродяга с миллионами в кармане, осевший несколько лет тому назад в Польше. А ведь Потоцкий и Пуштанский не первые встречные. Сенатор Потоцкий — представитель старинной польской знати. Председатель Пуштанский — столп национальной демократии и крупный банкир. Как они лебезят, даже до дверей провожают. Ну нет, надо дать этому типу понять, что не у всех великих людей этой страны лакейские души.

Бурда быстро закрыл дверь, на цыпочках подбежал к письменному столу, быстро нырнул в кресло и разбросал по столу бумаги. Когда вошел Вестри, Бурда успел уже придать лицу озабоченное выражение и улыбнулся в меру доброжелательной, в меру снисходительной улыбкой. Это стоило ему немалых усилий. В голове уже мелькнула неясная догадка о цели его визита: неужели он связан с аферой «Пекары — Полония»?

3

Вестри долго не мог решиться на визит. В сущности, только беседа в британском посольстве склонила его к этому.

Посол Сноу оказался хорошо информированным о предпринятых Вестри несколько месяцев тому назад действиях. Правда, для Вестри это не было большой неожиданностью. Он догадывался, что за его деятельностью будет наблюдать именно такой человек, как Сноу. Однако Сноу вовсе не скрывал своего недовольства. Как-то обманутый сокрушенным выражением лица Вестри, Сноу увлекся и приоткрыл уголок своих карт; он предложил Вестри договориться о разделении сфер влияния. При этом он даже вспомнил о традиционных узах дружбы, связывающих Соединенное Королевство со Скандинавскими странами, подсказав, таким образом, какие именно категории объектов он хотел бы включить в британскую сферу влияния.

Вестри сделал вид, что готов обдумать это предложение и склонен полюбовно разрешить эту проблему. Прощаясь, Сноу сморщил свой крохотный красный носик, поправил очки, длинная его физиономия еще больше вытянулась. Хотел, видно, сострить, но допустил явную бестактность, спросив, не собирается ли Вестри к Бурде. Вздох облегчения, которого Сноу не сумел скрыть, получив отрицательный ответ, предрешил сегодняшнюю встречу.

Вестри неплохо подготовился к беседе с «почти министром» этой «почти державы». Он без труда разгадал смысл намека Сноу на скандинавско-британскую дружбу и секрет его вздоха облегчения при прощании. Несколько лет тому назад Бурда получил солидную ссуду от одного шведского металлургического концерна и выкупил в Силезских Пекарах шахту. Хозяева этой шахты объявили себя банкротами, а Бурда модернизировал ее и пустил на полный ход. Возможно, что общественное мнение и не заметило бы такого стечения обстоятельств, если бы в печати не появилось несколько заметок, в которых анонимный автор обращал внимание на тревожные факты приобретения отечественных предприятий иностранными капиталистами с помощью подставных лиц из «почти правительственных кругов».

Эти материалы дали возможность Вестри уточнить и связать между собой всем хорошо известные детали политической географии Польши. В кругу десятка лиц, ненавидевших друг друга по личным и групповым мотивам, но вместе с тем составляющих верхушку Лагеря национального единства, не последнюю роль играли взаимоотношения Бурды с неким Ромбичем-Тримером, «серым кардиналом» армии. Поговаривали, будто тут замешаны женщины. Однако Вестри убедился в существовании более глубоких причин вражды, так как именно Ромбич пустил слух о Пекарах. Интересно, откуда он все узнал? Во всяком случае, Бурде был нанесен серьезный удар. Под угрозой оказался далее его портфель министра.

В конце концов Вестри решил поехать к Бурде, Он не все понимал в игре Сноу и не совсем еще продумал собственную тактику. Но Вестри достаточно долго вращался в промышленных кругах и достаточно часто соприкасался с политическими деятелями, поэтому он усвоил, что в иных случаях уместно делать только то, чего не хочет твой противник.

Бурда принял его холодно. У Вестри появилось даже подозрение, что Сноу успел предупредить Бурду об этом визите. Но уже через несколько минут понял, что у вице-министра имеются другие причины для недовольства и что он еще не вполне осведомлен, какой вес за последние несколько месяцев приобрело имя Вестри. Это было на руку Вестри и позволяло нарисовать более широкие перспективы и выдвинуть государственно-патриотические аргументы. Одним словом, заглушить присущий такого рода беседам неприятный душок.

Вестри начал с декларации: в трудный исторический момент польские (он подчеркнул это прилагательное, чтобы сразу устранить малейшие сомнения относительно его собственных национальных чувств) промышленные круги стремятся всеми силами помочь отечеству…

— И именно поэтому, господин министр, я позволил себе отнять у вас немного вашего драгоценного времени, чтобы с вашей помощью предложить вниманию правительства одну, на мой взгляд, весьма плодотворную идею. Коммунисты, как известно, резко обвиняют международный капитал, особенно американский и отчасти английский, в том, что именно он дал возможность Гитлеру захватить власть и по сей день продолжает его финансировать. Национал-социалисты в свою очередь утверждают, будто они уничтожили у себя капитализм, и при каждом удобном случае ругают американскую плутократию. Где тут истина? Истина, как всегда, посредине. Нет сомнения, что некоторые американские банкиры действительно поместили значительные капиталы в Германии. Они рассчитывали, что Гитлер спасет страну от коммунизма и таким образом сбережет их вклады в немецкую, и особенно в прирейнскую, промышленность…

— Гм, — буркнул Бурда, — приятно слышать, что банкир разделяет мнение коммунистов…

— Частично, господин министр, частично. Коммунисты тоже иногда бывают правы, поэтому-то они особенно опасны. Разве мы самоотверженно боролись бы… ну, скажем, с анархистами?! Глупый враг иногда даже помогает…

— Ну-ну, прошу извинения, продолжайте, пожалуйста…

— Но коммунисты забывают, что финансовый мир — пресловутый «международный капитал», все эти «Сити» и «Уолл-стриты» — на самом деле далек от той сплоченности и единства, которые ему приписывают коммунисты. В сущности, на Олимпе финансового мира происходит яростная борьба, в которой любые средства хороши… И если можно сказать, что значительная и влиятельная часть американского капитала серьезно заинтересована в успехе Гитлера, то с такой же уверенностью можно утверждать, что другая, хотя и более слабая, но все же вполне достойная внимания часть этого капитала стремится сорвать ее планы.

— Очень любопытно! — Бурда бросил взгляд на Вестри, и в этом взгляде, казалось, уже было меньше холода. — Продолжайте, пожалуйста, я слушаю вас!

— Ну что же, господин министр, самое главное я уже изложил. Вся стратегическая концепция, так сказать, как на ладони. Впрочем, с моей стороны было бы высокомерием думать, что вы слышите ее впервые. Зато необходимо обмозговать возможные тактические ходы и приложить все усилия, чтобы соперничающие с немецко-американскими сферами группы американских капиталистов заинтересовались Польшей…

— Ну, Гарриман и так хватанул у нас немало…

— Да, да! — Вестри махнул рукой. — Гарриман — это очень хорошо. Кроме того, у нас имеются еще и всякие французики, бельгийцы, швейцарцы… Но, к сожалению, приходится отметить, что международный капиталист не грешит чрезмерной привязанностью к стране, в которую он вложил свой капитал. Для вас, наверное, не секрет, что с начала года наблюдается довольно значительное падение польских акций в Брюсселе, Париже, Цюрихе… Небольшие французские концерны распродают свои паи в польских железных дорогах, шахтах, фабриках. Я буду откровенным: иногда продают их немцам…

— Вы преувеличиваете… — Бурда поморщился, будто у него начиналась мигрень.

— Вам, наверно, известно, что сейчас ведутся переговоры относительно передачи немцам французских паев железной дороги Хербы — Гдыня.