Следы ведут в прошлое

Мог ли я тогда вообразить, при каких обстоятельствах встречусь опять с Ояром Ванадзинем...

4

Был один из тех неласковых дней, когда людям наконец становится ясно, что лето прошло. Ветер задул с северо-запада, заволок небо плотными, низко и быстро скользившими тучами. Порой моросил дождь, проглядывал мутный край солнца, пересекал небо запоздалый косяк перелетных птиц...

Я стоял в своем кабинете у окна, смотрел, как ветер гонит по улице пестрые листья, осыпает ими мокрый булыжник. Было немного грустно. Я подумал об Айе и сразу повеселел: из-за нее моя жизнь в Калниене стала гораздо содержательнее. Больше друзей у меня тут не было. Ояр... Да, к Ояру я так и не съездил, и он тоже больше не пытался меня навещать.

Я прижался лбом к стеклу, завидев знакомую фигуру: Айя шла не боком, как все, нет, она встречала ветер лицом к лицу и даже немного откинула голову, будто радовалась порывам. Я смотрел на нее как очарованный. Нет, не хочу, не могу я терять эту девушку с гордо откинутой головой и серьезным лицом — его так волшебно меняет улыбка... Я уже слышал стук каблучков по тротуару, вымытому дождем, и схватил пальто, чтобы выбежать ей навстречу, но как раз зазвонил телефон. Я взглянул на часы — без четверти пять. Мы кончаем работу в пять, ровно в пять и ни минутой раньше. Подняв трубку, я сразу узнал голос Друвы:

— На территории колхоза «Глубокая вспашка», у дороги к перевозу, найден тяжело раненный человек. Вы едете вместе с оперативной группой милиции. Они сейчас будут здесь.

— Слушаюсь, товарищ прокурор, — ответил я, и в этот момент Айя, не оглядываясь, прошла мимо моего окна.

Я выбежал на улицу, у подъезда как раз притормозила машина опергруппы. Едва я поставил ногу на подножку, машина тронулась. Мы пронеслись мимо девушки с откинутой головой, быстрой походкой и упрямо сжатыми губами. Я замахал ей обеими руками, но она притворилась, будто не видит. Это было очень обидно, потому что происходило на глазах у всех, и мне показалось, что мои товарищи прячут усмешки за поднятыми воротниками пальто. Даже наш знаменитый следопыт Джером презрительно заворчал при виде такого унижения мужского пола. Я ругательски ругал себя за то, что так по-детски размахался руками, ругал ее за нежелание понять меня, ругал весь мир и даже свою профессию следователя.

Я посмотрел на товарищей: напряженные, озабоченные, хмурые лица. Рядом с шофером сидел Лиелпетер со своей знаменитой ищейкой; о Джероме и его хозяине ходили легенды — эта пара пресекла не одну преступную карьеру. Позади Лиелпетера и шофера сидел и старший лейтенант Юрьян, способный оперативник, а со мной рядом врач Шварц со своей неизменной сумкой. Я знал всех их, но на такую операцию выезжал с ними впервые.

5

Когда мы прибыли на место происшествия, там уже толпились люди, слишком много людей.

— Ну конечно! — буркнул Юрьян, выскакивая из машины.

Я понял, отчего он сердится: на месте, истоптанном множеством ног, очень трудно установить истинный характер происшествия. А здесь были не только редкие прохожие и обитатели ближайших усадеб, но собралась еще и кучка школьников. Увидев нас, ребята кинулись навстречу, сообщая наперебой, что они уже «прочесали» по своей инициативе окрестный кустарник.

— М-да, — Лиелпетер мрачно сверкнул глазами и погладил беспокойно ворчавшего Джерома, — п-потрудились н-на славу! Нам тут с т-тобой нечего делать, Джером. На т-таком зашарканном месте мы ничего не унюхаем!

Пареньки вмиг почуяли неладное и рассыпались, как стая воробьев. Когда люди расступились, на освободившейся площадке мы, как, впрочем, и предполагали, не увидели ни раненых, ни покойников — только примятый мох и пятно крови.

Юрьян отрывисто приказал толпившимся вокруг людям немедленно очистить место происшествия. Они повиновались, перешептываясь с удрученным видом.

— Кто может рассказать, что здесь произошло? — спросил Юрьян.

Откликнулось разом несколько голосов. Юрьян предложил высказываться по одному. Вперед вышел пожилой мужчина в залатанной куртке и зимней шапке с ушами.

— Я работаю тут на животноводческой ферме, фамилия моя Клява, — начал он. — Этак с час назад помощницы наши, эти самые девчонки, и говорят, надо, говорят, за жмыхами съездить, а я тут как раз дверь починять взялся, ну и отвечаю им — езжайте, мол, сами, а я дверь доделаю и тоже поеду. Только вдруг через малое время катят они обратно порожняком и вопят не своим голосом — ну что ты скажешь, — проезжали, значит, они по дороге и видят: лежит в кустах человек с проломленной головой! Я им: да скажите вы толком, живой он еще или мертвый? Если живой, помочь надо, делать что-то надо! А они знай трещат без умолку — лошадь, мол, понесла, ничего они толком не разглядели. Ну, тогда я сел на свой велосипед и поехал к доктору. А его, как на грех, дома нету. Жена говорит, прием кончен, доктор ушел, а ежели что важное, приходи под вечер. Тут я ей все и выложил. Она перепугалась — ах да ох, пообещала его разыскать, а мне велела тут же сообщить уполномоченному милиции. Я, конечно, давай звонить нашему Дамбиту, да ведь он тоже человек, на привязи не сидит. Никто к телефону и не подошел. Что делать? Ну, я тогда смекнул, позвонил в район: так, мол, и так, у нас тут человека то ли ранили, то ли вовсе убили. Мне велели ждать специалистов — это не иначе вы и есть? А убитого или раненого чтоб никто, кроме доктора, не трогал и близко чтоб не подходить к нему, пока не явятся оперативники. Видать, это вы и будете?.. Ну, я опять на велосипед, к перевозу поехал. Этак на полдороге, смотрю, наши уже едут навстречу, тихо так едут, кого-то везут. Оказывается, эти вон наши девчонки захватили с собой Яна Земита, вместе с ним уложили человека на телегу и везут к доктору. А когда уже на телегу-то положили, поглядели в лицо и узнали нашего нового зава ремонтных мастерских Ояра Ванадзиня... Вроде уж кончился, бедняга...

Когда косноязычный рассказчик домямлил последние слова, сердце у меня в груди резко, болезненно сжалось.

Но у нас не было времени предаваться чувствам, нужно было тщательно осмотреть и сфотографировать место происшествия, расспросить колхозников, составить протокол. Лиелпетер с Джеромом лазили по кустам. Какой-то мальчуган с необычайно серьезным лицом раза два или три робко обошел вокруг Юрьяна, потом собрался с духом и протянул старшему лейтенанту окровавленную войлочную пробку от охотничьего патрона.

Мы с врачом Шварцем поехали в медпункт, чтобы осмотреть Ванадзиня.

6

Наша машина затормозила у медпункта в ту минуту, когда три девушки, привезшие Ванадзиня, усаживались в телегу, собираясь в обратный путь. Я крикнул, чтобы они обождали меня, и вошел в дом вместе с врачом.

Местный врач уже вернулся, и они с Шварцем наклонились над телом Ванадзиня. Поборов естественный ужас, я, не отворачиваясь, смотрел на большую рану на правом виске Ояра. Рану окаймлял темный ободок — так бывает от порохового ожога. Значит, в Ванадзиня стреляли с совсем близкого расстояния. За это говорил и тот факт, что дробь вошла в висок кучно, без всякого рассеяния.

Врачи закончили осмотр. Шварц объявил:

— Смерть наступила около двух часов назад. Сегодня же произведем вскрытие.

Как бы ни готовился я к такому сообщению, а все-таки вопреки рассудку надеялся, что врачам, может быть, удастся спасти Ванадзиня. Теперь все! Возможно ли, чтобы Ояр умер? Жизнерадостный Ояр? Не доходило, не верилось. Недоумение и гнев душили меня, казалось, в помещении не хватает воздуха, и я выскочил за дверь.

Во дворе, в телеге, меня ожидали три девушки. Я подошел и стал их расспрашивать. Девушки были совсем молоденькие, только этим летом пришли поработать на колхозную ферму после восьмого класса. Все они казались очень похожими друг на дружку, одинаково перепуганные и заплаканные.

— Может, мы бы его и не увидели, — стала рассказывать одна, по имени Рита, — да только лошадь вдруг заробела, стала упираться. Я еще привстала, хотела вожжами ее стегнуть, да нечаянно как поглядела туда и вижу — кто-то лежит...

— А потом мы со Сподрой собрались с духом, вылезли посмотреть, — продолжала вторая девушка, Инта. — Ой! У нас и в мыслях не было, что это товарищ Ванадзинь... Думали, какой-нибудь пьяный... Он лежал вниз лицом, одна рука вот так — далеко откинута, а другой не видно, наверно, лежал на ней... Шапки на нем не было... Жуть, просто жуть! Я первая увидела — голова в луже крови... Больше уж я не смотрела... Не могу на кровь смотреть... А потом все-таки опять глянула, и почудилось мне, будто он шевельнулся... Тут я насмерть перепугалась, закричала и побежала обратно к телеге. И Сподра тоже закричала и побежала за мной. А Рита стояла на дороге, держала лошадь, чтобы не ускакала. А лошадь все головой мотала и храпела...

— Я с ней едва справлялась: вперед не пускаю, так она задом пятится, до того была перепугана! — продолжала Рита. — Вдруг они прибежали, Инта кричит — человек там убитый или тяжело раненный, вот-вот умрет! Мы скорее в телегу, повернули лошадь и как сумасшедшие помчались обратно на ферму. Рассказали все Кляве. Он ругался, что бросили человека без помощи...

— А потом? Что потом? — спросил я.

— Ну потом Клява уехал на велосипеде, а мы видим, идет Земит, попросили его съездить с нами. — Теперь опять рассказывала Инта. — Он сперва не понимал, куда и зачем ехать, но мы так переживали, он и поехал с нами, и мы ему наперебой рассказали, какой ужас на дороге увидели, надо скорей отвезти человека к доктору... Земит помог нам уложить его в телегу. И только тут мы узнали Ванадзиня.

— А куда делся потом Земит? — спросил я.

Рита пояснила, что, когда они привезли Ванадзиня, врача еще не было дома. Они внесли Ванадзиня, потом Земит побежал искать врача, может, до сих пор его ищет — врач-то пришел в скором времени и сказал, что Земит ему не попадался.

— Не видели ли вы возле убитого какого-либо оружия? — спросил я, хотя ясно было, что девушки больше ничего не видели. — Неужели вам не пришло в голову, что тут произошло убийство? И что, увозя труп, вы уничтожаете следы преступника?

Тут впервые заговорила толстушка Сподра, самая молчаливая из трех подруг:

— Мы помочь хотели! Клява и то ругался, что бросили человека... Откуда же мы знали, что он мертвый? А если бы нет? Разве так не бывает? Уж конечно, он не сам в себя стрелял... Но тогда, значит... Кто же это сделал?

— Вот это мы и хотим знать. И узнаем. — Я записал фамилии и адреса девушек и отпустил их.

Некоторое время я стоял, глядя на носки своих ботинок, и думал. Вспомнил, что убитый был в новом костюме и шелковой сорочке, на нем был даже галстук. Значит, он шел не с работы; человек не пошел бы в таком виде ни на охоту, ни просто побродить по лесу...

Послышался треск мотоцикла. Это приехал поселковый инспектор милиции младший лейтенант Дамбит, молодой человек со спортивной осанкой и румяными, по-женски округлыми щеками. Он был в соседнем колхозе и только что узнал о случившемся.

7

Темнело, когда опергруппа собралась в рабочей комнате Дамбита. Юрьян совсем приуныл — данные об обстоятельствах смерти Ванадзиня оказались явно недостаточными.

— Следователю, которому достанется это дело, придется попотеть, а? — сердито буркнул он, потягивая крепкий чай, которым угощал нас хозяин,

Я пожал плечами. Лиелпетер тоже все поминал затоптанное толпой место происшествия. Презрительно косясь на меня, будто именно я виноват в этих непорядках, он ворчал:

— Читают всякие лекции, а не могут проинформировать население, как надо действовать, когда гибель человека наводит на мысль об убийстве. Каких только сложностей и ошибок мы избежали бы, если бы люди вели себя поумнее!

Как только мы вернулись в Калниене, я сейчас же отправился домой. В дверях нашел записку:

«Я на тебя не сержусь. Айя».

Я торопливо схватил трубку.

— Алло! — раздался знакомый голос. — Да, да, я жду как верная Пенелопа, когда ты обо мне вспомнишь.

— Айя, милая, я никак не мог, ну пойми, никак. Исключительно важное задание! Сам прокурор...

Айя перебила:

— Я только хотела бы знать, это что же, всегда так будет, что тебя в любую минуту могут утащить неизвестно куда и неизвестно на сколько времени?

— Айя, ты должна понять, моя работа... Пока у нас еще случаются различные нарушения...

— Понятно! Пока это так, личной жизни у тебя не будет.

— Но, Айя...

— Ну ладно, ладно! Можешь не оправдываться. Ты очень устал?

— Да, но это не значит...

— А! Набегался, как гончий пес, да?

— Если тебе угодно так выражаться...

— Угодно. А что ты делаешь завтра?

— Завтра? Завтра мне, к сожалению, придется...

— Послезавтра?

— Не знаю, но...

— Понятно! Спокойной ночи! Отдыхай, набирайся сил для охраны общественного спокойствия!

— Не язви, пожалуйста! Я тебе расскажу, но только...

— Ничего ты мне не расскажешь! Будто я не знаю, что рассказывать о своих служебных делах ты и не можешь, и не хочешь...

Раздались гудки. Айя положила трубку. Как это невыдержанно, как оскорбительно с ее стороны! Я же ее понимаю, а у нее даже нет желания меня понять. Будто мне не хочется ее видеть! Да-а... Если такие разговоры будут повторяться... А это весьма вероятно... В сущности, как это назвать? Каприз, эгоизм?

Что теперь делать? Позвонить ей опять? Ну нет! Я тоже не мальчик. Бросать трубку! Нет, нет! Я действительно должен отдохнуть, чтобы завтра, быть может, приступить к следствию, а не анализировать на ночь глядя женские капризы.

Вскоре я лежал в постели и на собственной шкуре испытывал почти невероятную истину: бывает такая усталость — больше всего на свете тебе хочется спать, а уснуть невозможно. Беспрерывной чередой в памяти проходили виденные за день картины и лица, повторялись обрывки разговоров. Промаявшись так часа два, я опять зажег свет, попытался читать, но не мог. Мысль возвращалась все в ту же точку: кто виновен в смерти Ояра Ванадзиня? Убийство ли это? Или несчастный случай? Где сейчас его «лучшая на свете»? Знает ли она, что случилось?

И самое главное: не поручат ли мне расследовать обстоятельства смерти Ванадзиня? Это было бы... это было бы настоящее испытание, которого я жаждал все лето. Тогда я, конечно, на долгое время окажусь очень занят. Гм... Как к этому отнесется Айя?

Я случайно взглянул на картину, и вдруг мне показалось, что старый моряк, не выпуская из угла рта трубки, ехидно ухмыляется: «Нервы? Это что же, по работе или из-за девушки? А ну выкладывай напрямик!»

«И то и другое».

«Не завидую. Значит, ты ошибся профессией. На такой работе слабые нервы?! Стыдно даже за тебя. Да, именно так: стыдно».

«Ведь это было бы моим первым серьезным заданием...»

«Все едино. Хочешь быть следователем — ставь на первое место холодный разум».

«Так-то так. Но Ояр Ванадзинь... Кто виновен в его смерти?»

«Хочешь гадать, возьми кофейную гущу. На твоем месте я бы не гадал, а лег отдохнуть. Спокойствие, цыпленок! Именно так: спокойствие и побольше самодисциплины!»

Мой бредовый диалог со старым моряком был прерван телефонным звонком, таким неожиданным и резким, что я даже подскочил на постели. Схватил трубку. Звонил Друва, вызывал меня немедленно явиться к нему. Я понял, что уже утро.

8

Когда я вошел в кабинет прокурора, Друва закурил и предложил мне сесть.

— Ну что ж. При расследовании телячьего дела вы показали себя с лучшей стороны.

Услышав эти слова, я, должно быть, надулся как индюк, и, наверно, Друва это заметил, потому что добавил тут же:

— Это не похвала, я только констатирую факт, а в нашей работе факты имеют решающее значение. К сожалению, отдельно взятый положительный факт еще не дает права судить о способностях человека... Желаете что-либо возразить?

— Нет, — возмутился я, — я слушаю. Пожалуйста, продолжайте! Я очень люблю критику.

Друва поглядел на меня подозрительно ясными глазами и спросил:

— Каково ваше мнение по поводу вчерашнего смертного случая?

Какое тут мнение? Я знал слишком мало, чтобы рискнуть высказаться мало-мальски определенно. Будто он этого не знает!

— Позвольте мне расследовать это дело! Для меня это исключительно важно! В тысячу раз важнее, чем ваши иронические замечания. Простите меня...

Но Старый Сом был несокрушимо спокоен.

— За тем я вас и пригласил, — сказал он, — да, да, именно за тем. Непонятно, почему вы повышаете голос.

Вероятно, у меня был довольно глупый вид, потому что Друва поморщился и добавил:

— Вы, конечно, можете еще отказаться, я восприму это как факт деловой и самокритичной оценки собственных возможностей. Завтра возвращается из Риги следователь Бредис, и вы сможете опять, ничем не рискуя, работать под его руководством. Идите подумайте и, если решите не отказываться, зайдете ко мне перед выездом на место.

Я был как пьяный, мои ощущения были на редкость противоречивыми. Сожаление о трагически погибшем хорошем человеке не могло умалить мою радость: чуть не с первых же дней мне поручена такая ответственная работа!

Прежде всего я отправился к себе и созвонился с экспертом. Протокол вскрытия подтвердил первичное заключение о том, что причиной смерти Ванадзиня явился выстрел из охотничьего ружья в висок, произведенный на расстоянии приблизительно одного метра. Смерть наступила за два с половиной часа до обнаружения трупа, то есть третьего октября, около тринадцати часов. Единственными вещественными доказательствами были дробь номер третий, найденная в черепе убитого, и подобранная на месте происшествия войлочная пробка от охотничьего патрона, по которой эксперты смогли определить, что выстрел был произведен из ружья шестнадцатого калибра. Был еще один «зримый» факт — возле того места, где нашли труп, на коре одной из елей был замечен свежий, только выбитый небольшой рубец. Как появился этот рубец, и имеет ли он отношение к смерти Ванадзиня, еще не было выяснено. Главное: при осмотре тела не отмечено никаких следов нападения или насилия. Ванадзинь не был ограблен — деньги и документы остались при нем.

Закончив разговор с экспертом, я почувствовал нечто вроде угрызений совести. На что я надеялся? Уж не ждал ли, что эксперт ответит мне на все вопросы?

Я поспешил опять к Друве, твердо решив сжечь мосты к отступлению...

— Войдите!

Прокурор, слегка подавшись вперед, некоторое время глядел на меня, потом встал и подошел к окну. На светлом фоне рельефно выделялся его большой прямой нос, линия грузного подбородка. Проведя ладонью по своей наголо обритой голове, он спросил: