Жених для дочери

— Я больше не знаю, в кого влюбиться, — вздохнула та. — Мне нравится лорд Картрайт.

— Значит, пока что сосредоточимся на лорде Картрайте. Но боюсь тебя огорчить, сестренка. Вряд ли он появится вновь. Зачем ему преодолевать трудности и скандалить с нашим отцом, если вокруг много женщин, у которых нет таких отцов, как наш?..

— Я очень люблю папу, — прошептала Клара, — но так его боюсь. И боюсь того, что он сделал с нами… Бартоломью очень на него зол; он сказал однажды, что отец ломает нам жизни. Я пыталась его разубедить, говорила, что папа верит в Бога и что мы должны тоже верить в него… Но Барт утверждает: вера в Господа — это одно, а земная, любовь и счастье неотделимы от этой веры, ибо Господь желает, чтобы мы были счастливы. Я так и не понимаю, где грань, я знаю лишь, что сильно согрешила. Я уже пошла против воли отца. И все мы пойдем против нее, потому что желаем быть счастливыми. Разве это грех? Я не понимаю.

— Может, и грех, — сказала Тиана, — но не слишком большой.

— Отцу так не покажется, — пробормотала Альма.

— Главное, чтобы так не показалось Богу, — серьезно произнесла Тиана. — Но мы будем молиться, чтобы все удалось.

— Я не хочу замуж за старика или скрягу, — сказала Альма.

— Я тоже не хочу. А Клара хочет быть с Бартоломью. — Тиана спустила ноги с кровати. — Теперь нужно, не теряя времени, написать ему письмо. А завтра уже подумаем, что делать дальше.

В эту ночь Тиана долго не могла заснуть. Ошеломляющие новости (Клара замужем и беременна!), размышления о своей дальнейшей судьбе, воспоминания о лорде Картрайте — все это гнало сновидения прочь. И лишь под утро Тиане удалось забыться сном, в котором явь переплеталась с видениями.

Время само по себе вечно, нам не дано его понять, по крайней мере, сейчас. И не важно, что сейчас творится, следующее мгновение наступит за этим, и так до бесконечности, ничто не может его остановить. Веки Тианы сомкнулись, тело погрузилось во тьму, а душа воспарила куда-то высоко-высоко, даже голова закружилась. Она летела как птица, но не махала руками, лишь распростерла их в разные стороны, словно чайка. Она летела туда, куда самой ей хотелось. Как это получалось, она не знала, но хотела налево, и ее тело поворачивало туда, хотела вверх — и вот она уже устремлялась ввысь. Перед ней появилась преграда в виде огромной горы, Тиане только стоило на нее взглянуть, и тело в ту же секунду плавно поднялось над скалами и тут же плавно опустилось, как только она их перелетела. В душе все трепетало и пело от этих воздушных прыжков. Немножко было страшно, ведь она так редко летала, а вдруг не справится и упадет? Вдруг та земля, что виднеется внизу, — далекая, расчерченная венами рек земля, — больно ударит под ребра? Тиане хотелось взмыть очень высоко, но там было холодно; только во сне так можно летать, и даже во сне облака отливали ледяным блеском. Она опустилась ближе к верхушкам деревьев и полетела над ними. Ветер ласкал лицо, она закрыла глаза, подняла подбородок и в легком парении продолжила свой восхитительный полет.

Она увидела, как выглянуло солнце, и его летние лучи коснулись тела, стало тепло, она выгнулась, стараясь не потерять равновесие в полете, подставила плечи и грудь под теплый солнечный ветер. Внутри защекотало. Почему-то нельзя летать животом кверху, как в воде, жаль. Но это нежное тепло грело ее, и ей совершенно не хотелось открывать глаза, только вот… что впереди? Просыпаться все равно придется.

Тиана открыла глаза, моргнула; прямо на ее лице лежал солнечный луч. Это утреннее солнце, только оно так низко висит над горизонтом, и только в это время оно такое ласковое и приветливое. Утро. Тиана, прищурившись, смотрела на открытое окно. Свет не резал ее глаза, солнце еще не набрало дневную силу, оно только ласкало, но не жгло. Она прижалась щекой к подушке, чувствуя себя защищенной, как будто это была мамина шаль.

Мысленно она оставалась в полете, тело еще парило. Ей казалось, что она сейчас опускается, и так стремительно, что даже дух захватило; она перестала дышать, внутри все замерло, даже сердце стало биться медленней, и Тиана прикрыла глаза. Плавный вираж, и ее ноги коснулись земли, вздох облегчения, руки опустились. Она присела на землю, коснулась редкой травы, взяла в ладонь горсть теплого песка и сжала его в кулачке. Теплый и мягкий. Она чуть-чуть расслабила ладонь, и он тут же заструился между ее пальцев, он вытекал сквозь них, и вот ладонь уже осталась совершенно пустой. Что это было? Любовь? Надежда?..

В следующее мгновение она взаправду открыла глаза. Никакого солнца, в комнате предрассветный сумрак, скоро появится Мэри будить к утренней молитве. И день пойдет своим чередом: в переплетенных святых словах, в повседневных обязанностях, в запертых в сердце тайнах. Все будет как всегда.

Нет.

Все изменилось.

Глава 7

Эдвард не привык терять время.

Время — это ценная вещь; даже проводя его в праздности, нужно понимать, зачем его так проводишь. Провалялся целый день на кушетке — так хоть подумай о смысле бытия, разложи по полочкам события бывшие и грядущие или посмотри сны после ночных приключений. А если впереди маячит цель, которую нужно достигнуть, кушетка отменяется. Поэтому три дня после бала у графа де Грандидье Эдвард провел, собирая сведения.

Он написал нескольким лицам, состоявшим в знакомстве с семьей Меррисон, и нанес несколько визитов. В том числе леди Уилкинс, одной из самых известных лондонских сплетниц, которая оказалась чрезвычайно полезной. Леди Уилкинс уже исполнилось шестьдесят, но взгляд ее по-прежнему оставался острым, а язык — без костей. Именно от нее Эдвард получил больше всего фактов.

Он приехал, конечно же, с подарками: дорогой шелковый платок и цветы оказались как нельзя кстати. Леди Уилкинс растаяла, словно мороженое под ярким солнышком, пригласила гостя в салон, обитый розовыми обоями, усадила на украшенное рюшечками кресло и, пользуясь отсутствием мужа, целыми днями заседавшего в парламенте, предалась любимому занятию: сплетням.

— Я еще помню Сьюзан Меррисон, — вещала леди Уилкинс, обмахивая шелковым веером морщинистую шею. — Очаровательная была женщина. Из хорошей семьи, в девичестве Митчелл, вы знаете, это те, у которых владения в Йоркшире. Семья не одобрила ее выбор, хотя отец дал благословение. Митчеллам не очень нравился Абрахам Меррисон: и знатностью он Сьюзан уступал, и принципиален был без меры — совсем не ее круга человек. Однако эта девушка делала то, чего желала, а желала она за лорда Меррисона замуж и отступать не собиралась. Ну, обвенчались, стали жить; совсем скоро первая девочка родилась. Тогда Меррисоны чаще появлялись в обществе, никто над ними не смеялся, были как все. Затем Сьюзан родила вторую, а потом и третью; муж ее все огорчался, что наследника нет, думаю, именно он заставлял ее беременеть снова и снова, хотя врачи ей намекали: не стоит. Или религия ему диктовала запретить ей пить отвары, чтоб не зачать, когда не нужно. Ну, как бы там ни было, она понесла в четвертый раз и умерла родами, ребенок тоже не выжил — говорят, мальчик был. Тут-то Абрахама Меррисона словно подменили. Он и раньше на религии был сосредоточен, а после смерти супруги и вовсе решил, что его Бог наказал за грехи.

— Были грехи? — усмехнулся внимательно слушавший Эдвард.

— Доказательств нет, но поговаривают, что, пока Сьюзан четвертого носила, Абрахам завел любовницу. Кто она — не знаю, и была ли — не знаю тоже. Однако слухи ходили. Вот, может, он и решил, что раз взял на себя грех прелюбодеяния, так и жена его и наследник из-за того умерли. И все, бросился отмаливать грехи. Несколько лет вообще не выезжал, потом начал; он ведет просветительскую деятельность и водит знакомство с главами религиозных общин, и у себя в Глостершире, и здесь. Девочки подросли, он им дал воспитание, как полагается, и позволил выезжать в свет, только страшно боится, что какой-нибудь негодник украдет их честь. Ну, и все им запрещено, конечно. На мужчину кокетливо смотреть — грешно, красивую одежду носить — грешно, надо молиться целыми днями, о танцах и приемах вообще хорошо бы позабыть. Но лорд Меррисон, конечно, понимает: запрешь трех таких птичек в клетку — взбунтуются, и потому кое-что им позволяет. То ли в память о жене, то ли его сестра, Джоанна, потихоньку нашептывает. Та еще штучка, эта Джоанна Меррисон, знаю я про нее кое-что.

Леди Уилкинс сладко улыбнулась.

Джоанна Меррисон совершенно не интересовала Эдварда.

— А девушки? В чем-то замечены?

— Увы, нет. — Леди Уилкинс развела руками. — Они на балы ездят под присмотром отца, в Гайд-парке гуляют с ним и с тетей, им не дают даже глаз поднять. Большинство над ними смеется, а мне вот жаль бедняжек. Они ведь были бы хороши, если бы их приодеть да причесать; у старшей кожа чудесная, просто фарфоровая, средняя сама по себе хороша, а по младшей видно, что скоро окончательно расцветет, хоть и худосочная. Я видела, как вы танцевали с нею у Грандидье. — От цепкого взгляда старой сплетницы ничто не ускользало. — Неужто заинтересовались малышкой?

«Только этих слухов мне и не хватало», — подумал Эдвард.

— Отнюдь, — произнес он равнодушно, и леди Уилкинс разочарованно вздохнула. — Меня скорее заинтересовала загадка, отчего этих девушек держат в черном теле и не дают им вздохнуть.

— О, так все из-за истовой веры в Бога. И нежелания грешить, конечно. Они пуритане.

— Простите? — озадачился Эдвард. — Но пуритане покинули Англию сотню лет назад! Разве что в Новом Свете они еще есть. Но здесь, у нас?..

— Это вы так полагаете. А Абрахам Меррисон думает иначе. — Леди Уилкинс усмехнулась. — Он счел пуританство единственным приемлемым для себя путем. И пускай таким образом он вступает в конфликт с англиканской церковью, он не выставляет свои религиозные пристрастия на всеобщее обозрение. Он, можно сказать, пуританин тайный.

— Слишком труслив для того, чтобы во всеуслышание заявить о своих пристрастиях. Понимаю.

Эдвард действительно понимал: бросать вызов церкви — на это немногие осмеливались. Он, например. Однако лорд Картрайт был слишком ленив, чтобы всерьез заняться подобным противостоянием. К тому же его религиозные воззрения вполне уживались с англиканской церковью, он только много грешил, соблазняя женщин и предаваясь мирским удовольствиям, что раздражало некоторых священнослужителей. Абрахама Меррисона не назовешь борцом за права: он предпочел спрятать нос в траву и делать вид, что он тут ни при чем. А отыгрывается на собственной семье.

И все же Эдвард не понимал. Все то, что он знал о пуританах (не слишком много, но он полагал это достаточным), не оправдывало жестокости по отношению к собственным детям. Кое-кто из предков Эдварда встал на пуританскую стезю и подался вслед за изгнанниками в Америку; к счастью, на благополучие и положение семьи это никак не повлияло. Да, религиозные фанатики молились Господу днями и ночами, да, они отказывали себе в простых жизненных радостях; но они же проповедовали идеи крепкой семьи, искали спутника жизни не как случайную страсть, но как друга. Они не отрицали любовь. Не отрицали то, что своих детей тоже неплохо бы любить. Кое-какие письма, сохранившиеся в семейном архиве Картрайтов, наталкивали Эдварда на такие мысли. Зная Бога, пуритане так же хорошо знали и человека. Они рассматривали человека как изначально благородное существо, сотворенное по божьему образу для того, чтобы управлять божьей землей, но трагически испорченного и низведенного до низменного состояния грехопадением. Они понимали грех как нарушение закона и вину, как нечестивость, разложение и неспособность к добру. И вместе с тем они находили в себе много чисто человеческого света, стараясь преуспеть в любви к ближнему.

Однако лорд Меррисон не походил на пуританина, который проповедует любовь. Скорее он проповедовал воздержание и только воздержание, и Эдвард начинал понимать, что Тиана (это имя ей действительно шло больше, чем благочестивое Кристиана) ни в чем не соврала.

— И что же, он воспитывает дочерей в полном соответствии с традициями?

— Как он их понимает. Но тут я не могу вам помочь, лорд Картрайт. Меррисоны — весьма замкнутая семейка, и даже длинный язык Джоанны не так полезен, как мог бы быть. Она болтает о чем угодно, только не о делах семьи. Боится, наверное, что братец ей шею свернет за разглашение клановых тайн. — Леди Уилкинс дребезжаще засмеялась. — А там определенно есть что скрывать. Иначе зачем бы безгрешным людям столь истово молиться?

— Причины могут быть разными, — пожал плечами Эдвард. — Например, они молятся потому, что верят в Бога.

— Ах, ну не смешите меня, милорд. В наше-то время? Все грехи не замолишь, как ни старайся. Одного не понимаю: отчего старый Меррисон сам не удалится от света к жизни затворника, оставив своих дочек в покое?

— Может, именно так он и поступит, когда выдаст их замуж.

— Если это когда-нибудь произойдет. Кто захочет взять в жены этих девушек? Они ничего не понимают в жизни и любого супруга вгонят в смертельную скуку. Наверняка им внушили, что исполнение супружеского долга — грех и что поддаваться мужчине стоит, лишь если он угрожает тебе пистолетом.

— Это заблуждение как раз преодолеть легче всего. Вы же понимаете, леди Уилкинс, — интимно улыбнулся Эдвард, — всего несколько уроков, и девушка забудет обо всех молитвах и постах.

— Ах вы, проказник! — хихикнула леди Уилкинс и довольно ощутимо стукнула собеседника по руке веером. — Я многое знаю о ваших похождениях! Вы, говорят, и монашкам забирались под юбки, да не одной.

— Как вы могли подумать такое, миледи! — в притворном ужасе вскричал Эдвард. — Святые отцы предали бы меня анафеме, если б узнали!

— Но они не знают.

— Верно, — он ухмыльнулся, — в этом все дело.

Однако разговор зашел не туда; Эдвард вовсе не желал беседовать о себе.

— Так, значит, лорд Меррисон пока не стремится подыскать дочерям супругов?

— Он ведь зачем-то вывозит девочек в свет. Хотя они только мучаются от этого, если у них, конечно, настоящие сердца, а не мотки бечевки. Впрочем, может, им все равно и они довольны своей участью.

Нет, подумал Эдвард, вспомнив взгляд Тианы. Им не все равно. За наносной благопристойностью, за подчинением навязанным отцом правилам прячется желание стать иными. Иначе бы Кристиана не подсматривала за лордом Картрайтом и его друзьями; иначе бы отнеслась холодно ко всем его речам. Она живая девушка, а не кукла.

Не то чтобы Эдварду стало ее жалко; он не понимал, почему дочери Меррисона не бунтуют. Чего проще. Но промолчал, не желая делиться с леди Уилкинс своими догадками. Старая сплетница немедля разнесет их по всему свету, словно сорока на хвосте.

От леди Уилкинс Эдвард возвращался в задумчивости. Откинувшись на роскошные бархатные подушки кареты, он смотрел в окно и размышлял. Существовало несколько способов заставить лорда Меррисона отдать за беспутного Картрайта одну из своих драгоценных дочерей; беда в том, что в условие задачи вкралось слово «добровольно». Можно пригрозить Меррисону или подкупить его, но так ведь это нечестно, даже если Дельберт никогда об этом не узнает. Эдвард все сильнее ощущал азарт. Расщелкать такую задачку ему по силам, он верил в это. Приключение избавит его от скуки и вечной тоски, что маячит на грани сознания; жажды чего-то, чему названия он не знает. Это раздражало и толкало его в объятия следующей женщины, а потом, когда и они не приносили желаемого, — следующей. Бесконечный калейдоскоп, смена картинок, каждую из которых он помнил, словно они висели на стенах его кабинета. Разные лица: улыбающиеся, серьезные, хмурые. Разные губы, носы, брови, цвет и выражение глаз, но у каждой — неповторимый, неописуемый проблеск ума. Если Эдвард видел, что женщина не способна поддержать разговор, состоящий более чем из общепринятых фраз, он не продвигался дальше в своих намерениях.

Он не считал, что играет их чувствами, и улыбался лишь, если они начинали говорить, что влюблены. Умная женщина, считал Эдвард, сможет справиться с не вовремя вспыхнувшим влечением, как и разумный мужчина. Это просто. Стоит только захотеть. Любовь, какой ее описывают в романах, никому не нужна и вгоняет в тоску. Невозможно найти в одной женщине тысячу других, невозможно спустя много лет жизни все еще удивляться ей, ее поступкам, ее словам и чувствам. Так не бывает.

…Он услышал из окна кареты обрывок песни и постучал рукоятью трости по потолку:

— Эй, Джо, остановись.

Кучер придержал лошадей, и Эдвард, любопытствуя, выглянул из окна. Вокруг крохотного кукольного театра на углу собралась небольшая толпа: в основном праздные горожанки, оборванные мальчишки да пара лавочников, которым делать нечего. Над потрепанным занавесом двигались грубо сделанные куклы с деревянными, разрисованными яркой краской лицами; их улыбки ничто не могло уничтожить, даже дождь. Кукла-королева, кукла-король и кукла-священник. Сидевшая тут же, перед занавесом, на корточках девушка лет семнадцати, в заплатанной льняной рубахе и с васильковым венком в волосах (и где она нашла эти васильки?..), пела чистым голоском старую балладу. Эдвард знал эту песенку: «Королева Элинор».

Королева Британии тяжко больна, Дни и ночи ее сочтены. И позвать исповедников просит она из родной, из французской страны.

Но так как из Франции священникам ехать далеко, хитроумный король придумывает тайный план. Для этого он просит позвать к нему лорда-маршала.

Появилась четвертая кукла, в обрывке красной тряпки, словно в плаще. Девушка хлопнула в ладоши, сверкнула щербатой улыбкой и склонила голову набок, словно птичка. Чем-то она напомнила Эдварду Тиану — может быть, худенькими плечами, может, этими тонкими руками, сложенными словно бы для молитвы.

Лорд-маршал пал перед правителем на колени и покаялся. Дескать, если виноват, простите. Только не губите, ваше величество. Король пообещал, что губить не будет. Маршал, судя по всему, сделал честные глаза; у деревянной куклы это не получилось, но девушка точными интонациями передала нужное настроение.

В толпе захихикали: дескать, врет маршал, врет, наверняка грехов его хватит вымостить дорогу до самого ада, и с королевой небось весело время проводил. Кое-кто знал эту балладу, они кричали громче других, но звонкий голосок певуньи легко перекрывал шум толпы. Кукла в короне кивала в такт ее словам.

Только плащ францисканца на панцирь надень. Я оденусь и сам как монах. Королеву Британии завтрашний день Исповедовать будем в грехах!..

Эдвард стукнул тростью по потолку:

— Поехали.

Уличная песня крутилась в голове, словно назойливая муха в комнате; Эдвард пытался поймать идею, которая маячила где-то неподалеку, да все никак не давалась в руки. Воспоминание о кукле в маршальском плащике мешало, свербело, будто заноза в пальце.

Через несколько минут ему удалось.

Лорд Картрайт хмыкнул и, весьма довольный собой, высунулся в окошко:

— Сворачивай тут, Джо. Навестим-ка господина Хокинса. А потом — домой.

Глава 8

В отличие от большинства окрестных домов, Картрайт-хаус был домом современным и тщательно спланированным. Здесь не имелось никаких случайных пристроек, дополнительных флигелей и прочих свидетельств долгой и не всегда благополучной жизни. Еще и двадцати лет не прошло с тех пор, как популярный и востребованный, а потому загордившийся сэр Ричард Бойл, архитектор, закончил постройку, потратив сверх сметы тысяч десять фунтов и отстав от графика на девять месяцев. Впрочем, оно того стоило. Будучи верным последователем Иниго Джонса и Палладио, Бойл умело соединил строгость имперского Рима с роскошью французского двора времен короля-солнце. Главный фасад особняка, фланкированный строгими колоннами, был украшен портиком с высоким фронтоном и двумя расходящимися лестницами. Мрамор перил и вазонов контрастировал с грубым рустом первого этажа. Второй этаж, отделанный полированным известняком, светился, словно утесы Дувра. Скульптурная композиция на фронтоне ненавязчиво повествовала о подвигах благородных предков хозяев дома. Вряд ли сии персонажи были столь мускулисты, и уж тем более они не разгуливали по весьма прохладным холмам родного графства, всего лишь накинув на плечи шкуру неопознанного хищного зверя, но приписываемые им подвиги они точно совершили. Об этом тщательно и скрупулезно повествовали семейные хроники. Пройдя между колонн портика, гость попадал в вестибюль. Здесь лестницы повторяли зигзаг парадного фасада, а само помещение воспроизводило атриум римского дома. Свет из умело скрытых окон струился откуда-то сверху, призрачно растекаясь по кессонированному потолку. Покрытые золотой краской пересекающиеся балки искрились, рассыпая теплые блики на белый, с зелеными прожилками мраморный пол. Слева, за колоннами, пряталась дверь в помещения прислуги и кухню, прямо гостеприимно распахнутые дубовые створки приглашали в библиотеку и бильярдную, направо начиналась анфилада парадных гостиных и приемных.

Изначально Бойл настаивал, чтобы все комнаты до единой были решены в одной цветовой гамме, которую он называл «римский серый», но леди Картрайт, в то время безраздельно тут заправлявшая, воспротивилась столь решительно, что едва не уволила знаменитого архитектора. Неизвестно, чем бы все закончилось, но компромисса все же удалось достичь. В итоге парадные комнаты остались того непередаваемого оттенка грозового неба, которые Бойл настойчиво продолжал именовать римским серым, а вот приватный второй этаж приобрел разнообразные и уютные шелковые обои.

Эдвард так и не мог решить, какая часть дома ему нравится больше. Все тут зависело от настроения. Он всегда был чувствителен к цветам, замечал все нюансы оттенков и такие мелочи, которые обычно ускользают от мужского взгляда. Именно поэтому он одевался с отточенным изяществом и служил примером для большинства молодых щеголей. Так же и с домом. Иногда сочетание серого, белого и золотого в отделке интерьера с темным дубом и насыщенной зеленью обивки мебели виделось ему прекрасным и величественным, а иногда раздражало и мнилось скучным. Если встать в дверях бальной залы, то парадная анфилада казалась бесконечным отражением в волшебном зеркале.

Бальная зала отличалась от остальных комнат тем, что вместо мрамора здесь был паркет, узор которого повторял с идеальной точностью кессоны потолка, а каминная решетка — портик парадного фасада. В нишах, расписанных кариатидами в изящных хитонах, стояли веджвудские вазы, воспроизводившие лучшие античные образцы. Шесть люстр светили так ярко, что могли посоперничать с дневным светом, лившимся из шести же высоких окон.

Из всех парадных комнат Эдвард больше всего любил утреннюю гостиную. Может быть, потому, что в этой комнате вкус маман победил устремления сэра Бойла. Во-первых, мраморный пол здесь был покрыт прекрасным персидским ковром, мягким и теплым. Во-вторых, вместо роскошной парадной чиппендейловской мебели здесь стояли уютные кресла и столики мастерской Хэпплуайта. Холодная зелень шелковой обивки уступила место мягкому и теплому бархату цвета топленого молока, а темный дуб сменился светлым орехом. Иногда Эдварду казалось, что даже грозовой серый здесь не такой грозовой или не такой серый?

Библиотека и примыкающий к ней кабинет отца, теперь перешедший в безраздельное владение Эдварда (впрочем, как и весь этот дом с заполонившими его вещами), казались вообще случайными гостями в этом роскошно-строгом «римском» доме. Тут старая добрая Англия не сдавала свои позиции, сопротивлялась роскошной Галлии и имперскому величию Рима. Эдвард иногда размышлял, как удалось отцу заставить сэра Бойла пойти на такую, с его точки зрения, безвкусицу: стены с панелями из резного дуба, массивная булевская мебель, темные портьеры, камин с кованой решеткой и экраном, простой паркет и почти деревенские потолки с открытыми балками и без всякой позолоты. Даже ни единой колонны или мраморной копии римской статуи. Старая добрая Англия: запах крепкого табака, пыли и воска для дерева.

Эдвард жил в этих комнатах с детства. Конечно, сначала матушка настаивала, чтобы у наследника рода была приличествующая его положению спальня, и обставила комнату согласно своему вкусу. Но, едва лишь ощутив наличие собственного мнения и осознав, что его не устраивает в окружающем пространстве, юный лорд Картрайт взбунтовался. Семилетний Эдвард убедил отца, что уже достаточно взрослый, чтобы обитать в окружении голубого ситчика и кружевных бантиков, и полностью сменил обстановку. Чуть позже он переоборудовал свою классную комнату в музыкальный салон, так как всегда был неравнодушен к музыке, а комнатку няни — в гардеробную. В результате у него получилось свое личное гнездышко, устроенное полностью б его вкусе. Следует отметить, что вкус этот был унаследован от каких-то давних предков, так что комнаты Эдварда разительно отличались от тех, что были спроектированы и меблированы сэром Бойлом.

Белая кровать под желтым балдахином ничем не напоминала то массивное и помпезное сооружение, что доминировало в спальне родителей. Изящный туалетный столик, бюро и козетка в стиле королевы Анны завершали меблировку. Пара пейзажей неизвестных художников, случайно купленные в Гайд-парке, украшали простенки между окнами, а букеты цветов на высоких изящных подставках наполняли комнату ароматом лета. Белые, с едва уловимым голубым оттенком обои даже зимой делали комнату светлее.

Музыкальный салон был совсем небольшим, там едва помещалось небольшое фортепиано, столик для нот и диванчик. Впрочем, концертов Эдвард не давал, а для редких самостоятельных занятий музыкой (обычно — всего лишь один из способов обольстить женщину) или для уединенной беседы с парой друзей хватало и этого. Для этой комнаты подошли обои цвета весеннего льда с тисненными на них нежно-голубыми букетиками, а окно осталось без портьер, его обрамляли лишь ленты тончайшего газа насыщенного темно-синего цвета.

Парадная столовая была не менее грандиозной, чем бальная зала. Камин и шесть люстр повторялись, а вот в отделке вместо веджвудского фарфора и кариатид изобиловали фрукты, сатиры, рога изобилия и прочая символика плодородия и благополучия. Монументальный длинный стол протянулся почти от стены до стены, окруженный изящными, но невероятно неудобными стульями-козетками, с которых неоднократно падали весьма подвыпившие гости. Еще один недостаток парадной столовой — мраморный пол. Во-первых, уже упомянутые переборщившие с вином гости опять же падали. А во-вторых, падали слуги. Поначалу. Потом слуги приспособились, а гости продолжали падать.

В малой столовой маман удалось добиться от Бойла всего одной уступки: круглый стол вместо длинного, как в парадной столовой. В детстве Эдвард обожал рассматривать буфет, его даже иногда выставляли из-за стола, потому что он не ел, а лишь мечтательно изучал упомянутый предмет меблировки. О чем думал мебельщик из мастерских Чиппендейла, когда сотворил такое, Эдвард не представлял. Буфет просто кишел скульптурными группами, персонажи ползали по дверцам, ножкам и столешнице, как муравьи. Удивительно, но каждый из них имел свое лицо и индивидуальность, а еще более удивительно — получив основательное образование, Эдвард так и не смог понять, из какого мифа или истории вышли эти герои. Ведь явно прослеживался какой-то странный сюжет на этом буфете — но какой? Эта загадка временами раздражала Эдварда, а временами забавляла.

Когда родители еще были живы (оба, один за другим, тихо отправились на тот свет несколько лет назад), дом казался Эдварду всего лишь строением, напичканным мебелью, и только. Став владельцем всего этого великолепия, он обнаружил, что особняк — почти что живое существо, имеющее свой характер и привычки. Здесь было просто невозможно вставать рано, и если уж устраивались приемы, то все веселились до утра. Картрайт-хаус не любил людей скучных и излишне правильных, так как сам нес в себе отпечатки характеров нескольких человек: упрямого сэра Бойла, родителей Эдварда и, наконец, нынешнего хозяина, тяготевшего к красивой жизни и заставлявшего всех многочисленных обитателей дома под это подстраиваться.

Утром понедельника, двадцать третьего июля, Эдвард, против своего обыкновения, пребывал в отличном настроении. Обычно он недолюбливал понедельники, так как давно заметил, что в эти дни с ним ничего хорошего не случается. Плохого, впрочем, тоже, но как-то бездарно они проходили; откуда-то появлялись мелкие, но досадные неприятности, очередная любовница начинала капризничать и требовать внимания, являлся управляющий с бухгалтерскими книгами, портной не успевал доделать костюм или же в газетах писали лишь скучные заметки. Сейчас, из-за спора с Дельбертом, Эдвард решил временно обойтись без новой любовницы; к тому же он составил план, и план этот ему очень нравился. А наличие постоянной женщины, которой нужно оказывать внимание, только помешает.

О Тиане Меррисон Эдвард почти не вспоминал. Она, хоть с первого взгляда и казалась не особенно глупой, все же была слишком бесцветной и слабовольной, чтобы его всерьез заинтересовать. Эта девушка — не игрок, в ней нет склонности к риску, которую Эдвард так любил в женщинах. Нет яркости, нет тайны. Вернее, тайна есть, но больно уж постная. Тиана — лишь условный приз в этой игре; настоящий приз — новая коляска, а о девушке и ее чувствах можно забыть. Почти. Эдвард не собирался причинять Тиане боль, он об этом не особо задумывался. Вряд ли для его маневров потребуется продолжительное время, и девушке, которая потом выйдет замуж за человека, рекомендованного отцом, вся грядущая история будет казаться приключением. Должны же у нее в жизни быть приключения, не так ли? Эдвард творит добро, только и всего.

Поэтому завтракал он с удовольствием, даже напевал бы, если бы это не мешало жевать.

Эдвард вовсе не чувствовал себя неудобно за длиннейшим столом: кто хозяин в этом доме, в конец концов? Лорд Картрайт не позволит робости перед предметом мебели одолеть его. Так что завтракал Эдвард всегда в помпезной столовой, расположившись во главе стола, сервированного на него одного. Часто к нему присоединялись друзья, если задерживались после какого-нибудь приема; если Эдвард желал разговоров с ними, то приказывал поставить их тарелки рядом, а если нет — отправлял на другой конец стола, оттуда можно было докричаться только хором.

Сегодня, однако, он гостей не ждал и потому слегка удивился, когда слуга доложил о визите лорда Остлера.

— Прикажете проводить его в гостиную, милорд?

.— Нет, веди сюда. И накрой еще на одного.

— На том конце стола, милорд?

— На этом.

— Милорд очень добр. — Старый Бенджамен, прослуживший в доме чертову уйму лет, мог позволить себе легкую иронию.

Кевин Остлер был старше Эдварда на три года, что, впрочем, совершенно не мешало им обоим чувствовать себя ровесниками — каждому лет по восемнадцать, юношеский запал еще не угас… В отличие от Эдварда и Дельберта, любивших французскую моду и потому шивших себе костюмы по парижским образцам, Кевин предпочитал более сдержанный английский стиль. Он и сам был сдержаннее немного, но не казался взрослее: стоило взглянуть в его лицо — живое олицетворение лукавства, — как все иллюзии по поводу его принципов и поведения рассеивались.

Английская молодежь, воспитанная в стране, куда солнце заглядывает достаточно редко, а общественная мораль больше осуждает легкое поведение, чем поддерживает его, выкручивалась, как могла. Влияние французского двора прослеживалось во всем, особенно после длительных вояжей на континент. Те, кто добирался до Италии, и вовсе возвращались полные впечатлений: там оковы нравственности были временно отброшены и свобода царила столь сладкая, что уже сама по себе казалась неприличной. Чопорные англичане, так говорили про жителей туманного Альбиона. И они были чопорными — горожане и купцы, часть представителей высшего общества, вроде лорда Меррисона; и вместе с тем галантный век накладывал свой отпечаток, кружил голову, доносил запах цветов из садов Версаля и плеск весел с каналов Венеции.

Если лорд Картрайт являл собою ходячую рекламу французского образа жизни, то лорд Остлер был образчиком прогрессивной английской молодежи. Вернее, не совсем уже молодежи, все-таки тридцать три года, возраст Христа. Волосы Кевина уже тронула ранняя седина: это было наследственное. Отец его вообще поседел в двадцать пять. Впрочем, так как лорд Остлер носил парик, его седые волосы никого не интриговали.