Трудный месяц май

Взойдя на мост, Осипов привалился грудью к широким перилам и постоял немного, любуясь знакомым и всегда милым его сердцу видом.

Река широко и зеркально стелилась под двукрылым мостом и под другим, перепончатым, тоже ажурным, железнодорожным, который был взорван в войну и перегораживал сильную и глубокую реку косыми сетями ферм.

За железнодорожным мостом виднелись серые корпуса ГРЭС, округлые головы нефтеперерабатывающих колонн завода, серебристые, курившиеся паром. Колоны выглядывали из-за леса батареей космических ракет, готовых к пуску.

Высоченные, расписанные в полоску трубы ГРЭС и завода дымили лениво и негусто, а газосбросный факел совсем померк под ярким майским солнцем.

Речная гладь изгибалась, тончала, низведясь до ртутно-сверкающей нити, и вовсе исчезала в лиловом просторе.

Осипов перешел на другую сторону. И здесь постоял. Отсюда открывался город — белый, многоэтажный, новый, с иголочки. И представить себе невозможно, что всего десять лет назад, когда Осипов приехал в Ириши по комсомольской путевке, от довоенного поселка не было даже печных труб. То, что не могло сгореть, рассыпалось, истлело, вдавилось в податливую землю танковыми гусеницами и солдатскими сапогами. Два года фронт стоял, два года…

Волхов не спеша катил свои густые воды, вихляя между пологими зелеными берегами с желтой кромкой, ласково обнимал таинственный остров Люкки и внезапно, крутым поворотом скрывался за Сосновым мысом…

Встряхнув тяжелой головой, Осипов сошел с моста и, как решил заранее, спустился к воде.

У мостовой опоры двое ребятишек удили рыбу.

— Клюет? — поинтересовался Осипов.

— Не-е, дядя Армен… Не нашли еще?

Осипов выпятил губу и покачал отрицательно.

— Не знаете, есть тут где-либо землянка, блиндаж, где можно трое суток отсидеться?

— Не-е, дядя Армен. Что было подходящее, мы уже обсмотрели.

— А Валеру Крахмалова не встречали? — неожиданно вспомнил о нем Осипов.

— Барбоса? Не-е!

— Он и в школу сегодня не приходил, — добавил второй.

Что Крахмалов не был в школе, ничего особенного не значило: такое случалось с ним нередко, даже слишком часто. Но то, что Крахмалова-Барбоса за полдня не видели ни в школе, ни в городе, ни на берегу, настораживало.

— А вы почему здесь? Тоже прогуливаете?

— Не-е, дядя Армен, мы уже гуляем, экзамены начались.

— Счастливчики! — И Осипов побрел по берегу.

Вот теперь, пока Осипов медленно идет вдоль реки и внимательно всматривается в обрывистый берег, есть возможность заглянуть в историю.

В стародавние времена, когда Волхов был единственной и главной магистралью на пути «из варягов в греки», между Ладожским озером и Господином Великим Новго родом поселился бедный смерд Кириш, Кирилл по-современному. С годами примкнули к его избе и другие избы, а главенствовала над всеми старшая дочь Кириша, Ирина. По именам отца и дочери и сложилось название «Ириши». Хотя утверждают, что только по имени дочери: Ирина, Ириша, Ириши. Только с незапамятных лет говорят не Ириши, а Ириши.

Вокруг Иришей леса могучие, болота ягодные, река полноводная, а дорог никаких. И были Ириши глухой глухоманью. Но вот проложили рядом железнодорожный путь Ленинград — Москва, и началась другая жизнь. Построили деревообрабатывающий комбинат, вырос рабочий поселок, станция-минутка.

«Минутка» потому, что поезда останавливались в Ири шах на одну минуту. Пассажирские, конечно. Товарные подолгу задерживались: пока их загрузят связками штакетника, тарной дощечкой, щепой для спичечных фабрик, табуретами, черенками для лопат, иной немудреной, но тоже нужной продукцией комбината.

А потом началась война, Великая Отечественная. Фашисты блокадным кольцом обложили Ленинград. Только узкая горловина осталась, по ней и пролегла ледяная Дорога жизни через Ладожское озеро.

Как ни старались враги перерезать горловину, насмерть задушить голодом Ленинград, ничего у них не вышло. Не дали советские воины замкнуть кольцо. Одиннадцать тысяч пятьсот героев жизнь за это отдали. Столько в Иришах и людей раньше не было.

А после войны и ни одного не было.

Единственно, что напоминало об Иришах — развалины комбината. И те сохранились лишь благодаря тому, что никто и ничего не мог с ними поделать. Ни киркой, ни ломом, ни танками.

Железобетонные плиты перекрытий, надломанные колонны и балки, рельсы и двутавры, скрюченная стальная арматура толщиной в большой палец… Чем их возьмешь? Взрывчаткой разве!

Известно было, что под цехами комбината существовали обширные подвалы. Сметливые работники «Плодоовощи» пытались приспособить их под хранилища, продолбили в двух местах шурфы, но каторжные труды оказались зряшными: внизу стояла вода.

Прошло еще двадцать лет, и начали в Иришах возводить мощную электростанцию, завод по переработке нефти. И город.

Теперь Ириши во всех атласах есть. Новых, конечно. И я еще расскажу вам немало об этом замечательном городе.

А сейчас Осипов уже подходит к тому месту, где между Волховом и сверкающим большими окнами Домом Советов высятся руины комбината.

Настал уже и их час. Саперы старшего лейтенанта Январева ведут подготовку, чтобы ликвидировать, как они говорят, наследие войны, раздробить неподъемные плиты и балки, встряхнуть аммоналом и толом черный холм. После и экскаваторы с бульдозерами справятся.

Выйдя в створ Дома Советов, инспектор милиции Осипов замедлил шаги, остановился и после недолгого раздумья поднялся наверх, к саперам. Командир их, старший лейтенант Январев, тоже был здесь.

Поздоровались, закурили. Январев по печальным глазам понял: ничего не известно. И не спрашивал. И Осипов ни о чем не спрашивал. Молчит Январев — значит, ничего существенного.

— Управитесь за один раз? — Осипов кивком показал на дикое нагромождение металла и бетона.

— Можно бы, да нельзя, опасно. По частям рвать придется. Ювелирная работа. Обещал, что в городе ни одно стеклышко не треснет. Сперва верх обрушим, потом шурфы пробьем. Тут же знаешь какие низы? Бетонные перекрытия, а под ними такие подвалища!..

— Подвалища? — эхом повторил Осипов. — Вход появился?

— Пока нет. Рванем разок — появится. — Январев вдруг подумал о том же и огляделся. — Да нет, — сказал он, успокаивая себя и Осипова, — мы проверяли. Все водой залито.

— А выходы к реке? Были? Есть?

— Были. Нету. Один вот тут, где мы стоим, примерно. Другой где-то там, в районе новых очистных был. Давно след потерян.

— Лично убедился?

— Не сам… Филимонов!

Подошел коренастый солдат.

— Слушаю вас, товарищ старший лейтенант, — доложил он тягучим голосом.

— Ты берег разведывал?

— Так точно, я, товарищ старший лейтенант.

— Подземных выходов не видел?

— Никак нет, товарищ старший лейтенант, не было такого!

— А выемки? Щели? Трещины глубокие? — насел Осипов.

— Ямок там полно, в берегу, — не обращая на милиционера внимания, отвечал своему командиру Филимонов. — И рытвин, и щуриных гнезд.

— Тридцать лет прошло, — сказал Январев. — Осадка, дожди, половодья… Там же не метростроевские тубы, не кольца стальные — кирпичики. Да еще в местных грунтах. Давно в прах рассыпались.

— Я все же пройдусь…

— Дать тебе солдата в подмогу?

— Не надо. Пока не надо, — отказался от помощи Осипов и опять спустился к берегу.

Город кончился, вернее, не дошел еще в этот район. На берегу было ветрено и пустынно. И никаких следов. Полуденный дождь, сильный и короткий, загладил песок, а по бугру молодо зеленели кусты и майская трава. Осипов прошел метров триста и повернул назад.

Выемки и промоины и намека не давали, что за ними кроется сколько-нибудь значительное углубление. Не в счет и черные пятачки птичьих гнезд.

Осипов прошел метров триста и повернул назад.

Январев опять не стал расспрашивать, предложил:

— Могу подбросить. По пути.

Осипов отказался.

— Как знаешь. — И Январев улыбнулся.

Улыбка у него обаятельная, с ямочками на щеках — не хочешь, а растаешь.

«Наверное, Светлана Васильевна и не устояла перед такой улыбкой», — подумал Осипов и спросил:

— Скоро свадьба?

Январев еще обворожительнее заулыбался.

— Скоро. Переживем трудный месяц май и… А потом — в отпуск, к морю.

— Куда? — уточнил Осипов ревниво.

— В Крым.

— Ва-а! Какие там горы? Какое там море? В Мартуни поедете, на Севан. Мама вас как родных встретит! Знаешь, как моя мама готовит? Пальчики оближешь!

«От одного запаха сыт будешь!» — восторженно подтвердил сирели Армен и украдкой вздохнул.

Приглашение растрогало Январева:

— Спасибо, дружище…

— Потом обязательно спасибо скажешь! Я для вас специальный маршрут составлю, свадебный! Армению, Абхазию, Грузию — весь Кавказ увидите!

Январев счастливо поулыбался, потом вдруг сказал с грустью:

— Какой мне после отпуска маршрут предстоит, вот этого еще и писарь не знает.

— Какой писарь?

— Переводить меня будут.

— Почему?! — горячо возмутился Осипов. Так хорошо сработались за три года, подружились. — Зачем?

— Для пользы службы.

Когда офицера отправляют на новое место службы, скажем, из Иришей в Ленинград, из Ленинграда на Чукотку — с повышением, с понижением, — в приказах всегда одно пишут: «Для пользы службы».

— Для пользы?! Да ты здесь… Да разве служба в Иришах — халва с орехами?

— Напомнил, — опять высветился ямочками Январев. — Одну минуту!

Он сходил к машине, вытащил что-то из полевой сумки и, возвратившись, сказал, как мальчишка мальчишке:

— Закрой глаза, открой руку.

Осипов ощутил на ладони гладкую холодную тяжесть.

— Теперь смотри! — с тихой гордостью разрешил Январев.

В руке Осипова лежал немецкий бомбовый взрыватель.

— Выхолостили, чистенький внутри, как скорлупа без ядрышка, — не столько успокоил, сколько похвалился Январев.

На Осипова взрыватель не произвел впечатления: всяких штучек навиделся в Иришах.

— Ты номер, номер посмотри!

На нижнем ободке корпуса были выдавлены две цифры.

— Сорок, — спокойно прочел Осипов.

— Сорок! — непонятно заликовал Январев. — Заветный!